Добавил:

ivanov666 Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.

Вуз:

Башкирский Государственный Аграрный Университет

Предмет:

[НЕСОРТИРОВАННОЕ]

Файл:

Россия и ислам. Т.2. Монография

.pdf

Скачиваний:

Добавлен:

07.09.2026

Размер:

2 Мб

Скачать

☆

<<< < Предыдущая 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 2122 / 3122 23 24 25 26 27 28 29 30 31 > Следующая >>>

Примечания

421

137

Соловьев С.М. История России с древнейших времен. М., 1959. Кн. 1.

Т. 1. С. 61.

138

Соловьев С.М. Древняя Россия // Собрание сочинений. СПб. Т. 2. Стлб. 794. См. также: Астахов В.И. Курс лекций по русской историографии (до конца XIX в.). Харьков, 1965. С. 233.

139

Ключевский В.О. Курс русской истории // Сочинения в 8 томах. М.,

1956. Т. 1. Ч. 1. С. 68.

140

Там же. С. 130, 131, 159–161. См. также: Нечкина М.В. Василий Оси

пович Ключевский. История жизни и творчества. М., 1974. С. 439.

141

Костомаров Н.И. Черты народной южнорусской истории // Костома#

ров Н.И. Исторические монографии и исследования. СПб., 1903. Т. 1. Кн. 1.

С. 112.

142

Шмурло Е. Восток и Запад в русской истории. Юрьев, 1895. С. 3–4.

143

Очень показательны в этой связи летописи о Куликовской битве (см.

подробно: Шамбинаго С.К. Повесть о Мамаевом побоище. СПб., 1906).

144

Очевидно, аналогичным стремлением вызвано и письмо грузинского царя Ираклия II Екатерине II с просьбой «дабы вашего императорского ве личества рабами твердо называемы мы были и признаваемы в Азии в околич ностях наших» (Документы к истории заключения Георгиевского трактата // Вопросы истории. 1983, № 7. С. 112 (курсив мой. — М.Б.).

145

Вот почему, например, в летописи Куликовского цикла, явившиеся с неба мученики Борис и Глеб обращаются к «полковникам восточным по ганским», и не только Мамай, но его противник Тохтамыш именуются «вос точными царями» и т. п. (См.: Повести о Мамаевом побоище. С. 188, 364).

146

Существительное «тьма» и сопутствующее ему прилагательное «чер ный», в совокупности своей противопоставляемые (как олицетворение тата ромонгольских захватчиков) «Светлой Руси», и поныне активно использу ются в русской литературе.

147

Из последних работ об «ордынском коварстве», «лицемерии» и т. п. см., например: Кучкин В.А. Сподвижник Дмитрия Донского // Вопросы ис тории. 1978, № 8. С. 109, 113, 114, 115.

148

Тогдаде «...на Руси повеяло ужасом: ровно через 350 лет после паде ния Хазарского каганата, принесшего иго древним русским, на том же месте возник периферийный экстремистский султанат с опорой на культурную си лу Ближнего Востока, от которой пощады народам Восточной Европы ждать не приходилось (Гумилев Лев. Год рождения 1380 // Декоративное искусст во СССР. 1980, № 12. С. 34).

149

Климович Л. Ислам в царской России. М., 1936. С. 19.

150

Ленин В.И. Полное собрание сочинений. Т. 5. С. 46.

151

Там же. С. 30.

152

Пушкин А.С. Полное собрание сочинений в 10 томах. Изд. 4е. Л., 1979.

Т. 10. С. 465.

Примечания

420

129

Таким образом, это понятие — «святая Русь» — обрело статус религи

озного объекта с имманентными таковыми категориями.

130

Таким образом, внешний, «нерусский», мир расчленен на отдельные иерархически неравноценные блоки. Поэтому представляется нерелевантным следующий тезис Лотмана и Успенского: «...проблема «старое и новое» (т. е., с точки зрения Лотмана и Успенского, основная проблема для русской куль туры. — М.Б.) трансформируется (речь идет о XVII в. — М.Б.) в антитезу «Рус ская земля — Запад». Поскольку правильное, Божье, исконно, а греховное, дья вольское есть результат порчи, т. е. новизна, — Запад мыслится как «новая» земля. Положительные понятия: благочестие, православие получают эпитет «древние», а все греховное воспринимается как «нововводное». В связи с этим полемика с дохристианскими представлениями — древним язычеством — те ряет актуальность... Зато обличение Запада приобретает особую актуальность. За Западом окончательно закрепляется представление не только как об искон но «новой» земле, но и как о «вывернутом», «левом» («быть слева для Запада в русском средневековом сознании — постоянное, а не относительное свойст во») пространстве, т. е. пространстве дьявольском... «вывернутый», «левый мир»... воспринимался как антихристианский... сама западная культура могла восприниматься как колдовская...» (Лотман Ю.М., Успенский Ю.А. Роль дуаль ных моделей... С. 21). Это верно (для России XVII в.) в отношении Запада, но надо было бы обязательно учесть, что не он, а мусульманский Восток (или, еще точнее, «мусульманский кочевой Восток») считался наипоследователь нейшим воплощением Зла. Он рассматривался как вечное лоно непрерывных и бесчисленноликих материальных и духовных импульсов, антагонистичес ких не только русским, но и всему христианству, в том числе и западному. Еще одно важное дополнение. По мнению М.А. Алпатова (см. его «Русская истори ческая мысль и Западная Европа». С. 18), «поворот к Западу» впервые нашел свое выражение лишь в «Сказании о князьях Владимирских». На самом деле этот курс был твердо задан еще в «Повести временных лет».

131

См. подробно: Мавродина Р.М. Киевская Русь и кочевники (печенеги,

торки, половцы). Историографический очерк. Л., 1983.

132

См: Татищев В.Н. История Российская. М.–Л., 1962. С. 271–274. См. также: Добрушкин Е.М. О методике изучения «татищевских известий» // Ис точниковедение отечественной истории. М., 1977. С. 80, 88.

133

Куник А.А. О торкских печенегах и половцах по мадьярским источни кам с указанием на новейшие исследования о черноморскоторкских наро дах от Аттилы до Чингисхана // Ученые записки Академии наук по Перво му и Третьему отделениям. СПб., 1855. Т. 3. Вып. 5. С. 714.

134

Там же.

135

Карамзин Н.М. История Государства Российского. СПб., 1892.

Т. I. С. 159; Т. 2. С. 19, 46, 47.

136

См.: Соловьев С.М. История России с древнейших времен. М., 1960. Кн. 2. С. 647. См. также: Рубинштейн Н.Л. Русская историография. М., 1941. С. 323; Очерки истории и исторической науки в СССР. Ч. 1. М., 1955. С. 365; Историография истории СССР с древнейших времен до Великой Октябрь ской социалистической революции. М., 1971. С. 164.

Примечания

423

падом; «стремится к морю» (Ливонская война); ведет переговоры насчет убе жища в Англии; ориентирует опричнину на европейскую орденскую практи ку (см. об этом: Полосин И.И. Социальнополитическая история России XVI — начала XVII в. М., 1963. С. 150–155), назначает иностранцев оприч ными воеводами и предоставляет им особые льготы; дозволяет лютеранам за вести в Москве церковь, охраняет ее; хвалит немецкие обычаи и даже уверя ет, будто сам от «немецкого происхождения и саксонской крови».

164

См. подробнее часть I.

165

Это все тот же Прагматизм, для самых различных вариантов которого характерна убежденность в том, что культура должна представлять собой це лостность, где не будет жестких противопоставлений (см. подробно: Rorty R. Consequences of Pragmation (Essays: 1972–1980). Minneapolis, 1982).

ГЛАВА2

Как утверждают Лотман и Успенский, «новая (послепетровская) куль тура значительно более традиционна, чем это принято думать». Мне кажет ся, данью все тому же глубоко свойственному этим авторам гиперкумуляти визму их тезис, будто «новая культура строилась не столько по моделям «за падной» (хотя субъективно переживалась именно как «западная»), сколько по «перевернутому» структурному плану старой культуры» (Лотман Ю.М., Успенский Б.А. Роль дуальных моделей... С. 25).

«Образ «новой России» и «нового народа» сделался своеобразным ми фом, который возник уже в начале XVIII столетия и был завещан последу ющему культурному сознанию. Представление о том, что культура XVIII в. составляет совершенно новый этап, отделенный от предшествующего разви тия, настолько глубоко укоренилось, что, по сути дела, не подвергалось со мнению; споры могли вестись о том, произошел ли разрыв со стариной в кон це или средине XVII в., имел ли он мгновенный или постепенный характер и, наконец, как следует к нему относиться в перспективе последующей рус ской истории: как к событию положительному, обеспечившему быстрый культурный прогресс России, или как к явлению отрицательному, повлекше му за собой утрату национальной самобытности» (Там же. С. 24–25). При этом Запад осознавался как «новый» по отношению к «старой» Руси. Однако создаваемая Петром «новая Россия» мыслилась как более молодая не только по отношению к Московской Руси, но и в сопоставлении с запад ным миром...» (Там же. С. 33).

В той же статье (с. 33) Лотман и Успенский резко противопоставляют средневековорусскую сакрализацию Востока (откуда, по словам Ивана Грозного, «искра благочестия доиде и до Российского царства») идеологиче скому фону XVIII в., когда «особенно ярко выступали представления о За паде как царстве просвещения, источнике, откуда на Россию должен про литься свет Разума». Но в самых различных допетровских текстах слово «Восток» несло, как правило, негативную смысловую нагрузку. Во всяком случае, Лотману и Успенскому следовало бы дифференцировать понятие «христианский Восток» и «нехристианский Восток». Что же касается XVIII в., то, при всей условности применения к нему термина «европеиза

Примечания

422

153

Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 5. С. 52.

154

Во всяком случае, в России никогда бы не сделали того, что сделал «дитя революции» Наполеон Бонапарт, который восстановил (в 1802 г.) раб ство в колониях, законодательно утвердил расовое неравенство в граждан ских правах (а это было открытое покушение на Декларацию прав человека и гражданина); закрыл свободный въезд во Францию для негров и других лиц с цветной кожей; запретил (в 1803 г.) офицерам своей армии вступать в брак с негритянками, а неграм — жениться на белых женщинах (см.: Чер# касов П.П. Судьба империи. М., 1983. С. 25).

155

Религиоцентристская установка действовала на всем протяжении ис тории царской России. Суть же ее точно выражена в одном из суждений Ко митета министров (1879 г.): «...духовнонравственное развитие народа со ставляет краеугольный камень всего государственного строя» (цит. по: Собо# лева Е.В. Организация науки в пореформенной России. Л., 1983. С. 33).

156

Zadeh L.A. 1) Furrysets // Information and Control. N.Y. — L. 1965. V.8;

2) Inference in furry logic // International Symposium on multiple valule logic. 10th. Evanston. 1980. N.Y.

157

См. часть I, глава 2.

158

См. подробно: Ghisalberti M.Z. Creativita e problem solving // La com

municatione educativa. Milano, 1975. P. 190– 193.

159

Cм. подробно:Lentin A. Russia in the Eighteenth Century // From Рeter the Great to Catherine the Great (1696–1796). L., 1973. Chapt. I.

160

Думаю, читателю будет интересен ряд наблюдений по этому поводу Ю.М. Лотмана и Б.А.Успенского «Изгой и изгойничество» как социально психологическая позиция в русской культуре преимущественно допетров ского периода («свое» и «чужое» в истории русской культуры) // Ученые за писки Тартуского государственного университета. Вып. 576. Типология культуры. Взаимное воздействие культур. Труды по знаковым системам. XV. Тарту, 1982. С. 110–121).

161

И потому неверна такая формулировка деятельности столь прагмати ческого монарха, как Иван Грозный: «Государственная концепция Грозного есть концепция религиозная» (Панченко А.М., Успенский Б.А. Иван Грозный и Петр Великий: концепция первого монарха. Статья первая // Труды отде ла древнерусской литературы (ТО ДРЛ) XXXVII. Л., 1983. С. 77).

162

А он быстро прогрессировал, вне зависимости от того, насколько из вестной была «низшим слоям» идея «Москва — Третий Рим». А.Л. Гольден берг без всяких на то доказательств утверждает, будто этим слоям «она оста валась неизвестной вплоть до конца XVII в.» (См.: Гольденберг А.Л. Идея «Москва — Третий Рим» в цикле сочинений первой половины XVI в. // ТОДРЛ. XXXVII. С. 143).

163

В той же статье А.М. Панченко и Б.А. Успенского ( С. 54, 66) есть мно жество веских подтверждений того, что этот «западный крен» особенно стал силен при том же Иване Грозном: именно он настойчиво возводит генеало гию Рюриковичей к Августу; пытается укрепить династические связи с За

Примечания

425

превращение их в собственно русский «образ мыслей» — такова основная за дача (см.: Плавильщиков П.А. Нечто о врожденном свойстве душ российских // Зритель. 1792, ч. I (март). С. 169–175).

Thiergen P. Opit. cit. S. 24.

До Петра Великого на Западе (в том числе протестантском) москови тов считали «варварами», и если христианами, то наверняка никуда не год ными, у которых благочестие — фальшивое, ибо внешние атрибуты религии в виде икон заслонили от них внутреннее содержание вероучения (см.: Аде# лунг Ф. Критиколитературное обозрение путешественников по России до 1700 г. Ч. 2. М., 1864; Путешествие в Россию датского посланника Якова Уль фельда в XVI в. Пер. с лат. Е. Барсова. М., 1866; Соболевский А.И. Перевод ная литература Московской Руси XIV–XVII веков. СПб., 1903; Рущин# ский Л.П. Религиозный быт русских по сведениям иностранных писателей XVI и XVII веков. М., 1871; Цветаев Д. Литературная борьба с протестанст вом в Московском Государстве. М., 1887; Немировский Е.Л. Очерки историо графии русского первопечатания // Книга. Исследования и материалы. Вып. 8. С. 6–8). Впрочем, даже Лейбниц однажды, «поддавшись укоренив шемуся на Западе предрассудку», назвал Россию Скифией (см.: Чучма# рев В.И. Г.В. Лейбниц и русская культура. М., «Высшая школа», 1968. С. 19).

К соображениям П. Тиргена об «общем и особенном» в эволюции рус ской послепетровской культуры добавим следующее, воспользовавшись и рядом плодотворных мыслей более общего плана из книги: Konstantino# vic Z. Weltliteratur: Strukturen, Modelle, Systeme (BaselWien, 1979). Слияние античной и христианской культур образовало основу для развития духовной жизни Европы. В своем развитии европейская — в том числе русская — ли тература неоднократно возвращалась к этим культурам. В России интерес к античности в XV–XVI вв. особенно возрастал по мере формирования рус ского централизованного государства и расширения его контактов с Запа дом. Сбросив татарское иго (1380 г.), Россия заявила о себе как о государст ве, претендовавшем на крупную международную роль. В этих условиях бе рется на вооружение — вдохновлявшая и итальянских гуманистов — идея возрождения Рима, и Москва объявляется (после падения в 1453 г. Констан тинополя) «Третьим Римом». В «Сказаниях о князьях Владимирских» вла димирские князья и их преемники — князья московские — объявляются на следниками императора Августа. Расширяются и знания об античном мире. Так, в сборник «Еллинский и римский летописец» входят повествования о гибели Трои и перевод «Иудейской войны» Иосифа Флавия (Историогра фия античной истории. М., 1980. С. 30). Словом, давно уже была заложена основа для того, чтобы впоследствии многие поколения русских интеллиген тов жили реминисценциями античной классики, чтобы так мощно присутст вовало горацианское, скажем, начало у таких людей, как Ломоносов, Держа вин, Баратынский. Вхождение античности в литературное сознание нового времени приводило не только к заимствованию мотивов и моделей литера турного выражения, но также к переработке их, к их переосмыслению. Зна чение античных мотивов и образов Z. Konstantinovic справедливо рассмат ривает и в аспекте цитирования. При использовании цитаты мы погружаем ся в определенные литературные структуры: «цитирование является особой формой отношения, выражением гуманистических моделей мышления и тем

Примечания

424

ция быта и представлений», нет оснований придавать фундаментальное зна чение институту крепостных гаремов и тем более говорить об оживлении (вследствие «двоеверия», т. е. извечного сосуществования в России «христи анского» и «языческого» поведения) «дохристианских или восточных черт» (Там же. С. 28. Курсив мой. — М.Б.).

Thiergen P. Translationsgedanken und Imitationsformen: Zum Selbstver stа3nd der russischen Literatur des XVIII und XIX Jahrhunderts. Academie. B.— N.Y., 1978. Bd. 18. H. 1. S. 24–39.

Можно назвать их «натурализацией», или процессом прояснения, рас шифровок какоголибо понятия, путем соотнесения его с уже известным, ус тойчивым понятием. Отсюда и своеобразные позиции семиотического и сим волического кодов. (См. подробнее Contemporary Approaches to English Studies. London, 1977.) Первый предполагает известную семиотическую трансформацию на основе сложившихся стереотипов восприятия (в нашем примере тех, которые строились на основе универсальных для европейской цивилизации — античных прежде всего — парадигм); второй подразумевает однозначность или многозначность ассоциаций при неизменном соотноше нии многозначных символов. А это, в частности, означало, что понятия «Азия» и «Европа» (=цивилизация) при множественности ассоциаций мо гут неизменно противопоставляться. Не забудем и о том, что в России XVIII — начала XIX вв. слово «культура» означало в первую очередь «зем леделие». Высокая оценка его, во многом основывавшаяся на античной тра диции, влекла за собой не только представления о возделывании, обработке, самой полезной и почетной трудовой деятельности, основе оседлости и бла госостояния, но и представления о гражданских добродетелях, традиционно сти (но не «восточной застойности».– М.Б.) жизни, благочестия, физическом и нравственном совершенстве, об эстетическом отношении к природе. Уже одно это резко противопоставляло «европейскую цивилизацию» по преиму ществу номадской (=«дикой, «хищнической» и т. п.) Азии.

В конце XVIII в. Я.А. Галинковский утверждал: «Ежели бы какойни будь творческий ум хотел воскресить еще раз грека или римлянина на сцене мира, он бы нашел его в сердце русского» (Галинковский Я.А. Мнение о ха рактере русских // Корифей, или Ключ литературы. 1802. С. 168). В таком подходе к определению национального характера сказывалось стремление возвысить действительность, отожествить ее с наиболее идеальной — ан тичной– моделью. При этом Галинковский (а также и все Московское Дру жеское литературное общество, активным деятелем которого он был) реко мендовал ориентироваться на античную художественную культуру без их посредства французского классицизма. Теоретической основой такой реко мендации становилась категория «национального вкуса», выводимая из при знаков «национального характера». Галинковский утверждал, что русский национальный характер близок к натуре греков и римлян (но без жестокос ти), а также к характеру англичан и шведов, но только не французов. П.А. Плавильщиков причину успеха художеств в России видит прежде все го в качествах русского национального характера, в обилии «умов естествен ных», в том, что «русский все удобен понимать», «проникать мыслями во внутренность дела, доходя до основания, и ясно постигать умом его сущест во». Не «перенимание», а творческое усвоение достижений других народов,

Примечания

427

дореволюционной историографии // Вопросы истории. 1982, № 5. С. 31–32. См. также: Алпатов М.А. Русская историческая мысль и Западная Европа (XVII — первая четверть XVIII века). М., 1976. С. 260–267). И хотя в то же время «выдвижение России в первый ряд европейских государств было встречено с удивлением и враждебностью» (Алпатов М.А. Варяжский во прос... С. 33), тем не менее французские просветители, например, уже четко отделили Россию от Востока. Так, Гельвеций писал: «Царь Петр, испрашивая совета у знаменитого Лейбница, совершал это потому, что один великий че ловек без стыда обращается к другому великому человеку, и потому, что рус#

ские, благодаря своему общению с другими народами Европы, могут почи# таться просвещеннее народов Востока»(Гельвеций. О духе. М., 1938. С. 223).

Но эти «имитационные» формулы (или «принцип уподобления») ца рили и в западной — в частности, немецкой (Клопшток — «немецкий Гомер», Глейм — «немецкий Тиртей» и т. п.) — эстетике XVII–XVIII вв. И лишь у Гердера «принцип уподобления» уступил место параллелям, сравнительно му изучению способов изображения мира и человека у различных народов (см.: Данилевский Р.Ю. И.Г. Гердер и сравнительное изучение литератур в России // Русская культура XVIII века и западноевропейские литературы. Л., 1980. С. 189).

Thriergen P. Opit. cit. S. 28, 29–30.

Ломоносов М.В. Полное собрание сочинений. М.–Л., 1953. Т. 3. С. 258.

Thriergen P. Ibid. S. 30. Благо, уже знакомый нам Плавильщиков ставит в заслугу России то, что в ней, в отличие от Запада, торжествовала веротер пимость и «никогда не было кровожаждущей инквизиции» (Плавильщи# ков П.А. О врожденном свойстве россиян // Зритель, 1792, ч. I (апрель). С. 179–180).

Здесь надо, впрочем, учитывать следующее. Согласно Ю. Лотману, од ним из наиболее константных признаков культуры, как бы ее универсалией, является потребность в самоописании. Потребность эта реализуется в созда нии автодискрептивных текстов метакультурного уровня, которые можно считать грамматиками, создавемыми культурой для описания самой себя. То, что не описывается автодискрептивной грамматикой, объявляется несуще ствующим. Более того, возможны такие грамматики, которые вообще не рас считаны на описание реальной действительности культуры и образуют с ней дополнительные величины, будучи ориентированы на некую идеальную (на пример, будущую) культуру. Так, когда официальная идеология эпохи Ека терины II в основу эстетического (отнюдь не практикополитического) само писания клала утверждение, что «златой век Астреи» в России уже наступил, то предполагалось, что эстетическая модель прекрасно всем известные (в том числе и Екатерине II — политику с хорошим чувством реальности) факты и тексты образуют непересекающиеся множества, существуют отдельно и взаимно друг друга не опровергают (именно сопоставление их стало основ ным средством полемики с официальной доктриной) (см.: Лотман Ю. Ста тьи по типологии культуры. Тарту, 1973. С. 5).

Настойчиво подчеркивая мысль о необходимости включения русского литературного языка в систему европейской цивилизации, Карамзин гово

Примечания

426

самым частью нашей личности» (Weltliteratur. S. 47). Цитирование позволя ет проникнуть в глубины чужой литературы и культуры. История и русской культуры XIX–XX вв. вполне подтверждает вывод о том, что цитаты антич ных в первую очередь авторов «запечетлевались при помощи соответствую щей традиции организации преподавания в классических гимназиях (а так же и в различных конфессиональных учебных заведениях. — М.Б.) и переда вались далее как модели нравственного поведения» (Там же. С. 52–53). Несомненный примат в русской образованности культа античности — антич ности, воспринимаемой как вечный идеал красоты, гармонии и мудрости, — давал в целом основания счесть инициированное классицизмом в широком смысле этого термина русское торжественноаффектированное мирское са мосознание европогенным по своей природе (об интенсивном изучении ан тичности в России см. соответствующие разделы в сб. статей: Историогра фия античной истории. С. 70–80; 124–138; 171–183).

«Переимчивость» русских, в устах иностранцев ставшая притчей во язы цех, при Петре I (о предшестующем ему этапе см.: Чечулин Н.Д. К вопросу о распространении в Московском государстве иностранных влияний. М.,

1902) «обрела новое, национальнопатриотическое значение» (Шарып# кин Д.М. Шведская тема... С. 7). Датский дипломат свидетельствовал: «...бы строта, с какою русские выучиваются и навыкают всякому делу, не поддает ся описанию» (Записки Юста Юля, датского посланника при Петре Вели ком (1709–1711). Извлек из Копенгагенского государственного архива и перевел с датского Ю.Н. Щербачев. М., 1900. С. 222). Автор очень попу лярного в 80–90х годах XVIII в. сочинения «Histoire de la Russie», Levesque, писал о способности русских к промышленной деятельности, что они «более, чем многие другие нации, приближаются к совершенству формы». Русские настолько даровиты, что они сравняются или превзойдут в смысле индуст рии другие народы, «если они когдалибо получат свободу» (Цит. по: Та р # ле Е.В. Запад и Россия С. 138–139). Но, учась у западных европейцев, рус ские, подчеркивал тот же Юль, «не отрекаются ни от одного из тех старых русских обычаев, которые могут служить им к возвеличению, и в настоящее время только и делают, что изучают чужие обычаи, пригодные для такого поддержания и умножения их достоинства и чести» (Там же. С. 144). О по стоянной апелляции к древнерусским, эстетическим, историческим, полити ческим и т. д. моделям см.: Моисеева Г.Н. Древнерусская литература в худо жественном сознании и исторической мысли России XVIII в. Л., 1980.

При Петре I в ход пошли исторические теории, согласно которым Рос сия должна стать центром просвещения в Европе. Сам Петр с легкой руки Лейбница усвоил теорию «круговорота» в применении к России. По словам ганноверского резидента при русском дворе Ф.Х. Вебера, Петр следующим образом излагал эту теорию: «Историки полагают колыбель всех знаний в Греции, откуда (по превратности времени) они... перешли в Италию, а по том распространились было и по всем европейским землям... Теперь очередь приходит до нас... Указанное выше передвижение наук я приравниваю к об ращению крови в человеческом теле, и сдается мне, что со временем они ос тавят теперешнее свое местопребывание в Англии, Франции и Германии, продержатся несколько веков у нас и затем снова возвратятся в истинное оте чество свое — в Грецию» (цит. по: Алпатов М.А. Варяжский вопрос в русской

Примечания

429

ва (Феофан Прокопович) оказывались помощниками Петра и в своих яр ких произведениях пропагандировали идею Разума еще до Вольтера» (Неч# кина М.В. Функция художественного образа в историческом процессе. М.,

1982. С. 181).

Неслучайны поэтому слова Я.П. Козельского о том, что совершенный писатель, добродетельный гражданин– это тот, кто, «имея дарование изобре тательное, а не подражательный дух», не признавал бы «для себя ни отече ства, ни чужой земли», ставя одной лишь целью приведение «познания сво его в совершенство» (Козельский Я.П. Философские предложения... СПб.,

1768. С. 35–36). Уже само понятие «гражданственность» в интерпретации русских просветителей XVIII в. оказалось диаметрально противоположным всему комплексу «деспотизм» и особенно наихудшему из них– восточному. Внутреннее ощущение свободы невозможно без чувства чести, собственного достоинства, которое рождается лишь в сознании исполненного долга перед согражданами и отечеством; патриот должен «каждому своему сочеловеку служить и быть полезным; совершенным может быть только тот человек, ко торый чувствует или действует как гражданин, утверждая “гармонию и по рядок”» (см.: Валицкая А.П. Русская эстетика XVIII века. Историкопро блемный очерк просветительской мысли. М., 1983. С. 134–135). Любое об щество, в котором царит деспотизм и невежество, неизбежно падет, и возродить его может только «дух вольности» (Радищев).

Муравьев В.А. Когда был поставлен вопрос о «русском феодализме»? // Проблемы истории русского общественного движения и исторической на уки. М., 1981. С. 313–314. Богатый материал см. также в: Россия и Запад. Из истории литературных отношений. Л., 1973; Восприятие русской культу ры на Западе. Л., 1975.

См. подробно: Демин А.С. Русская литература второй половины XVIII — начала XIX века // Новые художественные представления о мире, природе, человеке. М., 1977.

О том, что отголоски античных представлений о человеческом естест ве существовали и в древнерусской литературе см.: Андрианова#Пе# ретц В.П. К вопросу об изображении «внутреннего человека» в русской ли тературе XI–XVII веков // Вопросы изучения русской литературы XI–XV веков. М.–Л., 1958. См. также: Лихачев Д.С. Человек в литературе Древней Руси. Изд. 2е. М., 1970.

Русский и западноевропейский классицизм. Проза. М., 1982. С. 113. И если в XVII в. внимание теоретиков направлено на «внутреннее стройст во» (нравственная сфера и познающий мир разум), то в первой четверти XVIII в. акцент переносится на созидание новых форм общественного бы тия, «стройство внешнее», что естественно выдвигало на первый план идею активной деятельности, эстетического осмысления «регулярства», пристра стие к простоте и деловитости, к рациональной логике формального выраже ния (см.: Валицкая А.П. Русская эстетика XVIII века. Историкопроблемный очерк просветительской мысли. М., 1983. С. 38–39).

Там же. С. 116–117. Что касается переводной прозы, например, то она

была «формой приобщения россиян к западноевропейской культуре, необхо

Примечания

428

рил: «Петр Великий, могучей рукою своею преобразив отечество, сделал нас подобными другим европейцам. Жалобы бесполезны. Связь между умами древнейших и новейших Россиян прервалась навеки. Мы не хотим подра жать европейцам, но пишем, как они пишут: ибо живем, как они живут... Кра соты особенные, составляющие характер словесности народной, уступают красотам общим; первые изменяются, вторые вечны. Хорошо писать для Рос сиян: еще лучше писать для всех людей» (Академическая речь, произнесен ная Н.М. Карамзиным 5 декабря 1818 г. // Карамзин Н.М. Сочинения. Т. 3. СПб., 1848. С. 648–649).

Thiergen Р. Opit. cit. S. 26. В этой же связи интересно вспомнить, что За пад предлагал Петру I титул «Императора Восточного»– вместо «Императо ра Всероссийского» (см.: Кожевников Ф.И. Русское государство и междуна родное право (до XX века). М., 1947. С. 96).

Thiergen P. Opit. cit. S. 31.

Российская империя привлекала внимание Гердера как огромное сооб щество самых разных народов, как единство — пусть даже понимаемое еще отвлеченно. Таким почти бесконечным вместилищем народных обычаев, об рядов, поэзии, этнических типов изображалось русское государство и в ли тературе, которой пользовался Гердер (Данилевский Р.Ю. И.Г. Гердер и срав нительное изучение литератур в России. С. 182).

Как и на Западе, русское Просвещение представляло собой многогран ный феномен. Его рационалистические и материалистические черты особен но ярко проявились в борьбе против опеки церкви и клерикального обску рантизма. Но уже при этом обнаружилась и двойственность этого мощного духовного пробуждения, связанная с выдвижением идеалистическиспири туалистических идей. Именно эта биополярность Просвещения делает по нятной его необычную силу воздействия, в том числе в России XVIII в., с ее довольно сильным, но во многом разнородным масонским движением (см. подробно: Rauch G.V. Georg Schwarz und die Freimaurer in Moskau // E.H. Balasz (Hrsg). Befirdirer und Aufklurung in Mittel und Osteurope: Freimaurer, Gesselschaften. Berlin, 1979. S. 221–224).

См. также: Гуковский Г.А. Очерки русской литературы XVIII века. Л.,

1938; Пештич С.Л. Русская историография XVIII века. Л., 1971.

Но, как точно заметил Станислав Рассадин, русское вольтерьянство XVIII в. «всегда было неглубоким,– во всяком случае, как явление поваль ное». По его же словам, «скепсис, ирония, трезво расчленяющий анализ– к добру ли, к худу, — не рождали у нас богатых плодов, в отличие от Запа да, историческая судьба которого привела к обособлению и культивирова нию понятия «личность», лучшим проявлением чего явился расцвет духов ной и интеллектуальной независимости человека, худшим– индивидуа лизм, обративший эту прекрасную независимость в разрыв связей с людьми и человеком» (цит. по: «Новый мир», 1982, № 3. С. 243). На фоне этих слов преувеличением звучит следующее утверждение М.В. Нечкиной: «Пройдя суровую прогрессивную петровскую школу, русские дворяне вынуждены были немало думать над новым устройством жизни, которое и так поряд ком расшатывало старые устои. Лучшие представители русского дворянст

Примечания

431

ная конференция «Славянские культуры в эпоху формирования и развития славянских наций. XVIII–XIX вв.». Тезисы докладов и сообщений. М., 1974. Об аналогичной точке зрения некоторых западных исследователей см.: Рит# чик Ю. Славянские культуры в контексте мирового культурного процесса // Общественные науки. М., 1983, № 3. С. 213). Но нельзя в то же время зату шевывать и факт резчайшего усиления при Петре Великом западноевропей ских влияний — в том числе и в языковой сфере. Так, «до Петра переводы с польского — обычное дело, многочисленны; при Петре их уже почти нет: увеличившееся знакомство с латинским и вообще западноевропейскими язы ками позволило нам усилить перевод прямо с оригиналов, минуя польское посредство» (Соболевский А.И. Переводная литература Московской Руси XIV–XVII вв. СПб., 1903. С. 81). Известный лингвист В.В. Виноградов от мечает: «Усиленная переводческая деятельность Петровской эпохи, направ ленная в сторону общественнополитической, научнопопулярной и техни ческой литературы, вела к сближению конструктивных форм русского язы ка с системами западноевропейских (но не восточных! — М.Б.) языков. Новый быт, расширяющееся техническое образование — все это требовало новых форм выражения. Новые интеллектуальные запросы общества удов летворялись с помощью перевода на русский язык понятий, выработанных западноевропейскими языками, или с помощью словарных заимствований» (Виноградов В.В. Очерки по истории русского литературного языка XVII–XIX веков. М., 1982. С. 57). См. также: Смирнов Н.А. Западное влия ние на русский язык в Петровскую эпоху // Сборник Отделения русского языка и словесности Академии наук. Т. 88. кн. 2. СПб., 1910.

Так, М. Херасков, совершенно разочаровавшись во французской про светительной философии, в своем опубликованном в 1789 г. романе «Кадм и Гармония» (Херасков М.М. Творения вновь исправленные и дополненные. М., 1807. Ч. VIII) именует славян «народом кротким и добронравным» и про тивопоставляет вольнодумному Западу устойчивый в добродетели и верова ниях славянский Восток.

В кн.: XVIII век. Сборник 13. Проблемы историзма в русской литера туре. Конец XVIII — начало XIX в. Л., 1981. См. также: Лотман Ю., Успен# ский Б. Споры о языке в начале XIX в. как факт русской культуры // Ученые записки Тартуского гос. унта. Тарту, 1975.

Сочетание идеи прогресса с представлением о ценности традиции и обычая составляло трудность, окончательного решения которой Карамзин так и не нашел (Лотман Ю.М. Идея исторического развития... С. 89). Одной из попыток было противопоставление в человеке личного (человек как це лое) национальному (человек как часть). В первом отношении– в этой сфе ре Карамзин относил область сознательного и рационального– человек бо лее свободен от влияния «обычаев, поверий, привычек», власть которых над ним проявляется бессознательно и независимо от индивидуальности. «Сход ствуя с другими европейскими народами, мы разнствуем с ними в некоторых способностях, обычаях, навыках, так что хотя и не можно иногда отличить россиянина от британца, но всегда отличим россиян от британцев, во множе# стве открывается народное» (Карамзин Н.М. Сочинение. СПб., 1848. Т. III. С. 650). Это представление о народе как «национальной личности» не рас торжимого на единицы. Это придание огромной важности «традиции и обы

Примечания

430

димого для преодоления средневековой замедленности общественной жиз ни». Она служила ускоренному национальнокультурному развитию, внед ряя новые передовые идеи в русское общественное литературное сознание XVIII в. (Там же. С. 136). Напомню лишь, что буквально вся эта переводная литература была европейской, но отнюдь не азиатской.

Там же. С. 153.

Почву для которого во многом подготовили Феофан Прокопович и Ан

тиох Кантемир.

Знакомству с ней, и особенно с Турцией, Египтом, Алжиром, Левантом, немало содействовал популярный русский писатель Федор Эмин, человек бурной и богатой приключениями судьбы, сам живший в мусульманских странах и в своих произведениях перемешивавший «с былью книжные обра зы, заимствованные им из произведений западных авторов» (Русский и за падноевропейский классицизм. С. 185. Там же опровергается мнение Е.Б. Бе шенковского — в его статье «Жизнь Федора Эмина» в кн.: Н.И. Новиков и общественнолитературное движение его времени. Л., 1976, — о турецком происхождении Эмина; доказывается, что последний не писал потурецки или арабски, что в его прозе отсутствуют тюркизмы). И все же и в России XVIII в. герои любого ориенталистского романа (в т. ч., например, и вышед ший в 1782 г. роман масона М.М. Хераскова «Золотой прут», где описана рус скотурецкая война 1768–1774 гг.) — с типичными для классицистской «вос точной» прозы аллюзиями, постоянной иронией и вольным обращением с мировой историей — «столь же неподвижны, лишены психологического развития, как и персонажи «восточных» повестей Вольтера: это люди– мас ки» (Там же. С. 232). Что же касается заимствований из восточных языков, то оно ни в коем случае не носило массового характера: «речь может идти лишь об отдельных словах восточного происхождения, не создавших терми нологических и предметнотематических групп лексики» (История лексики русского литературного языка конца XVII — начала XIX века. М., 1981. С. 62).

Даже открытие им и Ньютоном дифференциального исчисления мог ло наделяться глубоким гуманистическим смыслом. Отечественный фило соф говорит по этому поводу: «Дифференциальное исчисление и дифферен циальное представление о движении рассматривают конечное, ограниченное, индивидуальное, особенно как нечто, обладающее бесконечным бытием. Бес конечным в потенции... Частица в данный момент подчиняется дифференци альному закону. В ней, в ее поведении, воплощен закон, характеризующий бесконечное бытие. Человек в своей ограниченной жизни познает бесконеч ность. При этом личность выходит за свои пределы, она объективизируется. Этот процесс объективизации становится основой нового оптимизма. Уже не приближение к статичному идеалу, а динамическое воздействие на мир все ляет в человека оптимистическую оценку самого себя и мироздания в целом» (Кузнецов Б.Г. Философия оптимизма. М., 1972. С. 60).

При этом имеется в виду русская культура как целое, ибо нет необхо димости преувеличивать степень сдвигов в ней, произведенных Петром Ве ликим (см.: Лихачев Д.С. Была ли эпоха так называемых «петровских ре форм» перерывом в развитии русской культуры? // Международная науч

Примечания

433

глубже развивались эти стремления в исторических, философских и обще ственных выводах, чем более доходили до коренных основ отдаленных на родностей, тем яснее встретили в них начала не особенные, но общие евро пейские, равно принадлежащие всем частным национальностям, ибо в общей основе европейской жизни лежит одно господствующее начало». Но это «об щее начало», уже, согласно Киреевскому , «отжившее», теперь оказывается «неудовлетворительным для высших требований просвещения» и потому должно воспринять «другое новое начало, хранившееся у других племен, не имевших до того времени всемирно#исторической значительности» (кур сив Киреевского. — М.Б.), и прежде всего — у «мира православнославянско го» (см. подробно: «Москвитянин», 1845, № 2). Хотел ли того или нет Ки реевский, уже одна его формула о том, что каждый народ есть «совокупность убеждений, более или менее развитых в его нравах, его обычаях, в его языке, в его понятиях сердечных и умственных, в его религиозных, общественных и личных отношениях, одним словом, во всей полноте его жизни», давала концептуальную основу для автономного изучения в качестве sui generis не только русской, но и восточных культур. В то же время подчеркнем мысль Киреевского о том, что сколь бы много дефектов не имело «европейское про свещение» отрицание его означает стеснение «собственного просвещения». По Киреевскому, «если справедливо, что основное начало нашей православ нославянской образованности есть истинное... то очевидно, что как оно бы ло источником нашей древней образованности, так теперь оно должно слу жить необходимым дополнением образованности европейской, отделяя ее от ее собственных направлений, очищая от характера исключительной рацио# нальности и пронизая новым смыслом... образованность европейская как зрелый плод всечеловеческого развития, оторванный от старого дерева, долж на... явиться новым возбудительным средством к развитию нашей умствен# ной деятельности» (курсив мой.– М.Б.).

Thiergen Р. Opit. cit. S. 35.

Там же. S. 36.

Семенов Е.П. Русская эстетика в памятниках и документах // Русская

литература. 1983, № 2. С. 226.

Григорьев А. Эстетика и критика. М., 1980. С. 172.

Герцен А.И. Собрание сочинений в тридцати томах. Т. IX. М., 1956. С. 133

(курсив мой. — М.Б.)

См. также ряд соответствующих данных в: Янковский Ю.З. Из истории русской общественнолитературной мысли 45–50х годов XIX столетия. Ки ев, 1972; Китаева В.А. Из истории идейной борьбы в России в период пер вой революционной ситуации. Горький, 1974; Цимбаев Н.И. И.С. Аксаков в общественной жизни России 1860х годов. М., 1972 (Дисс.); Он же. Запис ка К.С. Аксакова «О внутреннем состоянии России» и ее место в идеологии славянофильства // Вестник МГУ. Сер. 9. 1972, № 2; Аксаков К.С., Акса# ков И.С. Литературная критика. М., 1982; Взаимосвязь искусств в художест венном развитии России второй половины XIX века. Идейные принципы. Структурные особенности. М., 1982; Кошелев В.А. Общественнолитератур ная борьба в России 40х годов XIX века. Вологда, 1982; Магина Р.Г. Русский

Примечания

432

чая» в жизни того или иного народа открывали благоприятные возможнос ти для сравнительно объективного изучения и восточных реалий.

Лотман Ю.М. Идея исторического развития... С. 86. Представления эти характеризовали и картезианскую мораль и этику Юма. Глубокое воздейст вие они оказали и на этику масонов, которые в воззрениях на природу были скорее манихеями. «Ветхий Адам» олицетворял в их представлении искон ную порочность человеческой натуры. Если для просветителя обращение че ловека к совершенству мыслится как возвращение к истоку, то для масона оно приобретает черты трудного и мучительного пути от истоков. Для просвети теля возрождение– момент освобождения от внешней коры социальных уродств, наслоившихся на благородную природу человека, для масона– про цесс перерождения сущности человека под благотворным влиянием самовос питания и под мудрым воздействием внешних руководителей, победа одной части души над другой (см.: Там же. С. 86–87). Ревнители имперской идеоло гии вполне могли воспринять (пусть и неформально) именно этот тезис о су губо позитивном влиянии «мудрых внешних руководителей» для трансфор мации «азиатских дикарей» от дурных истоков к вершинам совершенства.

См. также: Булич Н.Н. Очерки по истории русской литературы и про

свещения с начала XIX в. Т. I. СПб., 1902.

Историки русской культуры начала XIX в. единодушно отмечают ха рактерный для нее культ античности, сближавшийся с гражданственностью и свободолюбием (Лотман Ю. Статьи по типологии культуры. С. 44 и след.). Однако «римская помпа» (Белинский) была частью более широкого движе ния, центром которого оказался литературный романтизм и которое «пре вращало художественные тексты в программы жизненного поведения: пуш кинский Сильвио подражал не античным героям, а персонажам Байрона (ориенталам или ориентализованным! — М.Б.) и Марлинского. Но принцип подражания литературе (опять отмечу: романтической, и нередко с сильным ориентофильскими компонентами.– М.Б.) сохранился» (Там же. С. 50). В 40–50е годы XIX в. гомеровский эпос неожиданно очутился в центре вни мания русской критики и читателей (в ходе спора о «Мертвых душах» Гого ля), а классический перевод «Одиссеи», выполненный Жуковским, сделал этот эпос важным факторм русской литературы. Как и Гоголь, один из осно воположников славянофильства, Иван Киреевский считал, что перевод «Одиссеи» станет той абсолютно классической и в то же время живой худо жественной ценностью, которая оживит русскую литературу в трудный пе реходный период: «...живое выражение народности Греческой разбудит по нятие и об нашей, едва дышащей в умолкающих песнях» (Киреевский И.В. Полное собрание сочинений в 2 томах. М., 1911. Т. II. С. 237). О русском ро мантическом ориентофильстве я скажу чуть ниже.

Известный славянофил И. Киреевский в статье «Обозрение современ ного состояния словесности» («Москвитянин», № 1, 2, 3, 1845) пишет (в № 1): «Отдельные западные народности, достигнув полноты своего раз вития, стремятся уничтожить разделяющие их особенности и сомкнуться в одну, общеевропейскую, образованность. Результат сей произошел из на правления прямо ему противоположного– из стремления каждого народа изучить, восстановить и сохранить свою национальную особенность. Но чем

Примечания

435

корня, как, например, в армянском, даже еврейском и некоторых других; но таких слов очень мало, и сходство между ними весьма отдаленное. Напро тив, коренные слова языков славянского, греческого, немецкого и литовско го... удивительно сходны и легко сравниваются одни с другими...» Заключи тельная часть статьи– это апофеоз панславянизма и особенно мессианской роли православной России: «Славянское племя наше... живет будущностью, надеждою общего успокоения в недрах семейственного христианского бы та, которой, кажется, предоставлено развить славянским народам... Славян ский дух, по воле Провидения, возлюбил себе место в пределах России: ибо имя Россия есть старейшее имя для всех славянских народов; здесь их роди на и колыбель» и т. п.

Tradycia. S. 42.

Там же. S. 43

Там же. S. 44.

См.: Чернышевский Н.Г. Полное собрание сочинений в 15 томах. Т. VII.

М., 1950. С. 643–668.

Tradycia. S. 44.

См. подробно: Рейфман П.С. К истории славянофильской журналисти ки 1840–1850х гг. (некоторые общие проблемы) // Ученые записки Тартус кого государственного университета. Труды по русской и славянской фило логии. XVIII. Литературоведение. Тарту, 1977. С. 47 и след.

Чернышевский Н.Г. Т. VII. С. 663.

Там же. С. 661.

Там же. С. 663, 664.

См. также: Каптерев Н.Ф. Характер отношений России к православно му Востоку в XVI и XVII столетиях. М., 1914.

См. подробно: Ленин В.И. Полное собрание сочинений. Т. 20. С. 387; Т. 2. С. 445; Т. 9. С. 381; Т. 12. С. 10; Т. 20. С. 326.

«История царствования императора Петра Великого, сочиненная гном Вольтером». М., 1810. Ч. I. С. 118.

Очень интересный материал по этому вопросу находим в статье А.Н. Робинсона «Симеон Полоцкий и русский литературный процесс» (с. 24–25, 41). Уже сам Симеон Полоцкий– главный зачинатель российско го литературного барокко– именовал себя «нижайшим рабом» царя. Спустя несколько десятилетий Михаил Ломоносов свои восторженные оды, адресо ванные сменявшим друг друга монархам и монархиням, преподносил «все нижайше» в качестве «всеподданнейшего раба» (Ломоносов М.В. Полное со брание сочинений. М.–Л., 1959. Т. 8. С. 751; см. также с. 43, 498). Более того, императрицу Елизавету он уверяет:

Пусть мнимая других свобода угнетает,

Нас рабство над твоей державой восхищает.

Примечания

434

философскопсихологический романтизм (Лирика В.А. Жуковского, Ф.И. Тютчева, А.А. Фета). Челябинск, 1982; Маймин Е.А. Пушкин. Жизнь и творчество. М., 1982; Проблема традиций и новаторства в русской литера туре XIX — начала XX вв. Горький, 1981; Проблемы эстетики и творчества романтиков. Калинин, 1982; Романтизм и реализм в литературных взаимо действиях. Казань, 1982; Янковский Ю. Патриархальнодворянская утопия. М., 1981 и др. В 80е годы в отечественной прессе появилось множество ста тей, остро критикующих попытки «культивирования в условиях социализма славянофильских установок» (Новиков М., Тажурзина З. Атеизм и развитие духовной культуры. Освещение проблем в советской литературе // Наука и религия. 1983, № 6. С. 17; Там же — обширная библиография) и тесно свя занных с ними апологий религии в первую очередь христианства (Там же. С. 17–18; Шамаро А. Книга о русском летописце // Там же. С. 42–45).

Tradicia Wspolczensnos1f: Powinowaotwa literackie polskorosyiskie, Wros law etc., 1978. S. 41. На этой концепции сильнейшие следы влияния И.Г. Гер дера (см. подробно: Bittner K. Herders Geschichtsphilosophie und die Slawen, Reichenberg, 1929; Жирмунская Н.А. Историкофилософская концепция И.Г. Гердера и историзм Просвещения // XVIII век. Сборник 13. Проблемы историзма в русской литературе. Конец XVIII — начало XIX в. Л., 1981). Его особенно привлекала фигура Петра I, в которой он увидел не только просве щенного монарха, царяреформатора, строящего новое государство и приоб щающего свой народ к цивилизации, но и (а здесь уже принципиальное от личие от вольтеровской интерпретации первого русского императора) носи теля национальнославянского характера. По Гердеру, не только Украина не станет новой Грецией: Россия, Польша, Венгрия (ее он счел славянской стра ной!) превратятся в очаги новой культуры, дуновение которой оживит од ряхлевшую Европу.

Ср. неизвестные слова Эмерсона (в «Молодом американце», 1844) о том, что у Америки нет прошлого, но есть будущее, ибо для него (как и для славянских адептов аналогичных теорий) исторический детерминизм– это фикция; существуют лишь «непосредственное настоящее» и «непосредст венное будущее».

Историк Н.В. СавельевРостиславич в своей статье «Новые известия о скифах, сарматах, гуннах и следы древнейшего распространения христи анства в Русской земле» (помещено в его же книге «Славянский сборник». СПб., 1845) доказывал, что скифы, сарматы и гунны были русскими. Но тот же автор в другой своей статье («Свод новейших разысканий о старобытно сти славян в Восточной или Великой Германии»), напечатанной в том же «Славянском сборнике» работает на последовательноевропоцентристских моделях: «Наше отечество — страна славянская; славянское племя состав ляет важнейшую часть и народонаселения Европы. Итак, история России необходимо должна быть объяснена историей прочих славянских народов, а их история должна быть объяснена общею европейскою...» Отметив, что славянский язык родственен языкам «других коренных обитателей Евро пы»– греков, латинян, тевтонов, литовцев, СавельевРостиславич замечает: «Сравнение же азиатских языков показало, что славянский язык имеет на ибольшее сходство с санскритским. Правда, есть несколько созвучных со славянскими слов и между прочими языками азиатскими, семитического

Примечания

437

ние. Прага, 1926. С. 226–227), — вызывала уже в допетровские времена осуж дение — как следование «старому обычаю» — тех, кто, в соответствии с запад ными установками, ратовал за высокую семиотичность социальной жизни (см. особенно: Крижанич Ю. Политика. М., 1965. С. 468–474). Но уже само наличие и в XVIII в. и в XIX в. унаследованных от Древней Руси «надэпохальнозначи мых ценностей, нравственных и эстетических», прямо или опосредовованно по падающих в категорию «восточноэтическое окрашенное восприятие внешнего мира» говорит о том, что начала «устойчивости и стабильности» (Хазилев В.Е. Художественный мир писателя... С. 145) были не менее значимыми, чем склон ность к «радикальному отталкиванию от предыдущего этапа» и острота пере живания антитезы «старины и новизны» (Лотман Ю.М., Успенский Б.А. Роль дуальных моделей в динамике русской культуры. С. 5–7), которые дали о себе знать в принятии на Руси христианства, расколе XVII века и особенно петров ских преобразованиях. Но, фиксируя факт «восточного влияния» на древне русскую (да и последующую) обиходнобытовую предметность, не следует сво дить все к этим иноземным стимуляторам. Касаясь культурноисторического генезиса броской колористической гаммы отечественной культуры, А. Щапов утверждал, что на допетровском ее этапе созерцание преобладало над мышле нием, а потому главным становилось то, что поражало зрение: «Цвет, чем ярче, тем больше на него (человека. — М.Б.) действовал» (Щапов А. Социальнопе дагогические условия умственного развития русского народа. СПб., 1870. С.

120). По мнению современного исследователя, «древнерусский язык был мно го богаче современного цветовыми терминами» (Арциховский А.В. История культуры Древней Руси. Домонгольский период. Т. I. М.–Л., 1948. С. 255), что, кстати говоря, становится заметным и при сравнении описания одного и того же «Врага», «Чужака» — Мусульманина.

Цит. по: Макагоненко Г.П. Из истории формирования историзма в рус ской литературе // XVIII век. Сборник 13. Проблемы историзма в русской литературе. Конец XVIII — начало XIX вв. Л., 1981. С. 30.

Ст. Рассадин привлекает внимание к — оказавшемуся весьма сложной в культурологическом плане фигурой — Д.И. Фонвизину, выступившему как придирчивый критик всего иностранного. «Может быть, — писал Расса дин, — эта легко проходимая грань между еще не осознавшим себя славяно фильством и еще не оформившимся западничеством (не осознавшим, не оформившимся, но уже живущим, как живет в семечке яблоня), — может быть, эта грань впервые стала столь заметна именно в Денисе Ивановиче Фонвизине». (Цит. по: «Новый мир». 1982, № 3. С. 243).

Киреева Р.А. «Скептическая школа» в русской историографической ли тературе дооктябрьского периода // Проблемы истории русского обществен ного движения и исторической науки. С. 241.

Цит. по: Дружинин М. Муравьев. Н.М., 1933. С. 102. (Курсив мой. —

М.Б.).

Подробно см.: Иллерицкий В.Е. Исторические взгляды В.Г. Белинского. М., 1953.

Белинский В.Г. Полное собрание сочинений в 13 томах. М., 1953–1956.

Т. X. С. 25.

Примечания

436

Даже знаменитый революционер (по словам Екатерины II, «бунтовщик» А.Н. Радищев, воспевая «Вольность», не отказался, «того не ведая» (Робин# сон А.Н. Симеон Полоцкий... С. 24) от восходящей к Симеону Полоцкому «рабской» автохарактеристики:

О, вольность, вольность, дар бесценный,

Позволь, чтоб раб тебя воспел.

(Радищев. А.Н. Избранные сочинения. М.–Л., 1949. С. 265.)

Подобные формулы отнюдь не были данью литературной метафорично сти. Ибо и Пушкину нелегко было освободиться от абсолютистской тради ции (см. подр.: Робинсон А.Н. Симеон Полоцкий... С. 24–25), при всех своих западных аналогах (эпохи «просвещенного абсолютизма») все же безогово рочно возводимой к «восточному деспотизму». Вплоть до восстания декаб ристов «в широкой сфере дворянской общественной идеологии» при тради ционном монархизме народ и... служение государству отожествлялось со службой государю. Патриотическая специфика русского барокко состояла в откровенной и даже патетическираболепной «службе царю, а через него– и царству» (Робинсон А.Н. Симеон Полоцкий. С. 41) — модель очень близ кая, скажем, классической османской и минимизирующая любую гуманис тическииндивидуалистическую альтернативу. Один из виднейших русских оппозиционных дипломатов, С.Р. Воронцов, полагал, что русский деспотизм не отличается от турецкого (см.: Лотман Ю.М. Черты реальной политики в позиции Карамзина 1790х гг. (к генезису исторической концепции Карам зина) // XVIII век. Сбк 13. Проблемы историзма в русской литературе. Ко нец XVIII—начало XIX вв. Л., 1981. С. 129). Впрочем русский монарх был — теоретически по крайней мере — большим автократом, нежели турецкий сул тан. Напомним, что до Петра I цари признавали себя послушными сынами церкви и без благословения патриарха не приступали ни к одному делу. А Петр сформировал свою идею абсолютной монархии в такой формуле (в «Воинском уставе»): «Его Величество есть самовластный Монарх, кото рый никому на свете о своих делах дать не должен, но силу и власть имеет свои Государства и земли, яко Христианский Государь, по своей воли и бла гомнению управлять» (цит. по: Ларин Б.Е. Лекции по истории русского ли тературного языка (X — середина XVIII в.). М., 1975. С. 275).

Русская народная культура впитала в себя черты быта социальных вер хов, имеющего византийское происхождение, а в конечном счете — грекорим ские и восточные корни. При этом в русскую материальнобытовую культуру (прежде всего дворянскую и купеческую) свободно входили также предметы, заимствованные как из Западной Европы, так и из восточных стран, — симп том ее «открытости инонациональным влияниям, постоянной готовности рус ских людей включить все дотоле чуждое в собственный обиход» (Хазилев В.Е. Художественный мир писателя и бытовая культура. (На материале произведе ний Н.С. Лескова) // Контекст. 1981. Литературнотеоретические исследова ния. М., 1982. С. 138.) Затейливовеселая и красочная предметность, укоренен ная в древнерусской культуре — и справедливо оцениваемая как влияние виза нтизма, в свою очередь обязанного этим Востоку (см.: Беляев Н.М. Украшения позднеантичной и ранневизантийской одежды // Сборник статей, посвящен ных памяти Н.П. Кондакова. Археология. История искусства. Византиноведе

Примечания

439

Там же. С. 237.

Там же. С. 241.

Там же. С. 242.

Там же. Т. IX. С. 129. (Курсив мой. — М.Б.)

Там же. С. 149.

Там же. С. 174.

Там же. С. 184. (Курсив мой. — М.Б.)

Там же. С. 185.

См., например, там же. Т. XVI. С. 264.

Там же. Т. III. С. 398–399. (Курсив мой. — М.Б.)

Там же. С. 480, 481–482.

100

Там же. С. 405. (Курсив мой. — М.Б.)

101

Там же. С. 400–401.

102

Там же. С. 401.

103

Там же. (Курсив мой. — М.Б.)

104

Там же. С. 401–402.

105

Там же. С. 408.

106

Там же. С. 413, 416, 449.

107

Там же. С. 480–481.

108

Там же. С. 482.

109

Герцен А.И. Избранные философские произведения. Т. I. С. 139.

110

О том, что Герцен не раз ошибался «В своих гаданиях о судьбе евро пейского мира», справедливо писал еще А. Скабичевский (см.: Скабичев# ский А. Очерки о развитии прогрессивных идей в нашем обществе. 1825–1860. СПб., 1872. С. 318).

111

См. например: Чернышевский Н.Г. Полное собрание сочинений. Т. I — XVI. М., 1939–1953. Т. X. С. 324.

112

Там же. Т. XIV. С. 48.

113

Чернышевский Н.Г. Литературное наследие. Т. III. М., 1930. С. 512–513.

114

Цамугалия А.Н. Борьба течений в русской историографии во второй половине XIX века. С. 32. Что касается более поздних периодов, то и тогда известный историк революционного движения Кульчинский подчеркивал самостоятельный — несмотря на тесную идейную связь с Западом — харак тер русской общественной мысли, в первую очередь радикальной (см.: Куль# чинский (Мазовецкий) Л. История русского революционного движения. Изд. 2е. М.–Пг., 1923. С. 223, 227).

Примечания

438

Там же. Т. XI. С. 567.

Там же. Т. VIII. С. 385.

См.: Иллерицкий В.Е. Революционная историческая мысль в России.

М., 1974. С. 87.

Белинский В.Г. Полное собрание сочинений. Т. VII. С. 57. (Курсив

мой. — М.Б.)

Там же. Т. VII. С. 56–57; Т. IX. С. 212.

Там же. Т. V. С. 134–135. (Курсив мой. — М.Б.)

Допетровскую Русь Карамзин ценил превыше всего за то, что в ней «из менения делались постепенно, тихо, едва заметно, как естественное возрас тание, без порывов и насилия» (Карамзин Н. Записка о древней и новой Рос сии. Под ред. В. Сиповского. СПб., 1914. С. 32).

Белинский В.Г. Т. V. С. 136.

Там же. С. 121.

Так, один из петрашевцев (Баласогло) с восторгом писал о реформах Петра: «...Теперь, когда вполне совершился весь период прививки («европе изма» = «цивилизации», «прогресса». — М.Б.), Россия с Европой одно нераз дельное, нерасторжимое целое...» (цит. по: Иллерицкий В.Е. Революционная историческая мысль в России. С. 125).

О его исторической концепции см. подробно: Смирнова З.В. Социаль

ная философия А.И. Герцена. М., 1973.

Герцен А.И. Полное собрание сочинений в 30 томах. М., 1954–1965.

Т. VII. С. 159.

Там же. Т. XVI. С. 107. Но и такой в общемто далекий от Герцена ис торик, как Сергей Соловьев, писал, что Россия «...находилась под игом му# сульманских варваров, освободилась от него с оружием в руках, и освобожде ние это прославлялось наукой и религией как великое дело народа и великое благодеяние Божие» (Соловьев С.М. Император Александр I. Политика, дип ломатия. М., 1877. С. 478). Эта книга — отклик на начавшуюся русскотурец кую войну, и в ней содержится резчайшая критика и отечественных и зару бежных «мусульманских варваров».

Герцен А.И. Т. VI. С. 208. «Мы мечтали (Герцен тут пишет о настрое ниях будущих декабристов. — М.Б.) освободить мир (от Наполеона. — М.Б.), а сами остались рабами, управляемыми... какойто немецкой канце лярией с татарским кнутом в руках!» (Там же. Т. XIII. С. 39. Курсив мой. — М.Б.).

Там же. Т. VII. С. 232.

Герцен А.И. Т. III. М., 1956. С. 180–181.

Там же. С. 195. (Курсив мой. — М.Б.)

Там же. С. 217.

<<< < Предыдущая 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 2122 / 3122 23 24 25 26 27 28 29 30 31 > Следующая >>>

Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]