Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Россия и ислам. Т.2. Монография
.pdf
ГЛАВА 8 Имперский прагматизм
381
литические термины, термины по самой своей природе преиму
щественно полифункциональные. Не меняя радикально свой се
мантический статус, они входят и в состав политических теорий,
обладающих более или менее упорядоченной логической струк
турой, и в состав газетнополитических и других идеологических
текстов (а путевые очерки Маркова вполне могут быть причис
лены к этой категории), и в состав обыденной речи.
Семантические значения элементов политической терминоло
гии обладают расплывчатыми границами. Вместе с тем семанти
ческая размытость политического термина может рассматривать
ся как его многозначность. Повидимому, в марковской интерпре
тации корневая метафора «зверь» как раз и стала таким
политическим термином, несущим в себе, в случае необходимос
ти, и манящеэстетический заряд16, и респектабельнопрагмати
ческую интенцию и, наконец, весьма сильный, как мы убедились,
эгалитаристский настрой («все звери, и надо лишь умело исполь
зовать специфику каждого из них»).
Ведь Марков — при всем своем, как мы не раз еще многократ
но убедимся, шовинизме — вынужден отходить от догматическо
го европоцентризма. И эти концептуальные мутации, обуслов
ленные безусловным креном в сторону культуррелятивизма17, как
раз и оказались наиболее созвучными принципам конструирова
ния таких проектов реконструкции империи, которые зиждились
на идее (пусть и пока еще во многом латентной, слабо эксплици
рованной, неуверенно вербализуемой) принципиальной равно
ценности всех образующих понятие «российская культура» этно
конфессиональных образований.
Марков прежде всего призывает не преувеличивать степень ев
ропеизации самих русских и, следовательно, масштабы позитив
ного влияния европейской цивилизации на динамику нравствен
ноценностных структур «инородцев», процесс их политической
социализации и десоциализации и т. д.
«Наша собственная — недоделанная, насильственная, чисто
внешняя гражданственность, — пишет Марков, — неспособная
проникнуть собою внутреннее существо побежденных народнос
тей и возродить их полудикий средневековый мир в нечто более
плодотворное и осмысленное, действует пока только расшатыва
ющим и развращающим образом на твердые устои патриархаль
ной старины, с которою приходится нам сталкиваться.
Мы заучили только заглавия и некоторые отрывочные тексты
из великой книги европейской цивилизации, но еще сами не успели
ЧАСТЬ II
380
империи, и для того, чтобы определить их функциональные роли
в спектре ее политических и военных потребностей.
Вот почему Марков широко пользуется таким, мало, впрочем,
кого шокировавшем в век, когда царили разнообразные варианты
биологизирующего редукционизма, приемом, как анимализация.
Нередко марковская семантикокатегориальная модель анимали
зации приобретала уничижительный по отношению к народам
Востока — и не только тем, которые вошли в состав Российской
державы13, — оттенок14.
Но Маркову важней акцентировать необходимость динамиче
ской концентрации сил и способностей всех «зверей» — а этот
термин он применяет и к собственным же единоплеменни
кам — во имя и высших государственных долгосрочных целей
и конъюнктурных задач.
Вот наиболее, пожалуй, характерная цитата:
«Мы имеем в борьбе с цивилизованною, но, к сожалению, еще
крайне воинственною и крайне алчною Европой, такое оружие,
которому она должна завидовать, которого она должна бояться...
Это наша бесчисленная иррегулярная кавалерия, — наше казаче
ство всяких имен, наши кавказские наездники грузинского, лез
гинского, черкесского племени... Из овец, коров и лошадей — ни
какая наука не сделает волка или барса... У России пока полны
руки этих звериных стай своего рода, вредных ей в другом отно
шении, но бесценных с точки зрения войны.
Вместо того, чтобы обременять мирного хлебопашца своей
обязанностью, ненавистной ему, непрерывной службы на коне
с копьем и саблей, вместо того, чтобы ценою тяжких усилий
и расходов формировать из этих хлебопашцев неуклюжих уваль
ней, не лучше ли предоставить естественный прирост тем народ
ностям России, которых все идеалы, вся жизнь — в войне и уда
ли, которые сами собою не слезают с коня, не расстаются с пулею
и кинжалом?
Звери войны, для войны родившиеся, алчущие войны, наслаж
дающиеся войною, пусть идут на войну, пусть упражняют там
свои природные таланты и влечение; животные труда и мира,
крепкие своей борозде, своему дому, — пусть трудятся на них
и кормят их...
В этом было бы истинное равноправие, истинная справедли
вость...»
15
В этой программе — иного слова и не нужно, пожалуй, приме
нять к только что процитированным словам — преобладают по
ГЛАВА 8 Имперский прагматизм
383
Самодержавие все отчетливей сознавало, что без развития со
временной — то есть в немалой части своей ориентированной
и на разнообразные внешние рынки — промышленности оно уже
не в состоянии поддерживать свои пошатнувшиеся позиции вну
три страны и на международной арене. Царизм вынужден был
содействовать распространению капитализма и в интересах по
мещиков25.
Таким образом, то, что можно назвать историософским арсена
лом ведомого царизмом Drang nach Osten, обретало иную, «бур
жуазнолиберальную», аранжировку, а значит, и позитивистскую
преимущественно методологию. В ней же доминирует атомар
ный, статический подход, в свою очередь открывающий легкий
путь для наиболее тривиальных (а потому — и обладающих наи
высшим суггестивным потенциалом) межкультурных сравнений.
Но их онтологической основой может быть лишь убежденность
в неизменности всех существующих на земле этнических и расо
вых типов. Марков так и мыслит:
«Киргиз остается киргизом, азиат — азиатом, дикарь — дика
рем»26. А значит, надо — при всех умилениях Маркова касатель
но «кроткого Христова учения любви и братства»27и, конечно,
его же в целом несгибаемой русоцентристской ориентации —
с чрезвычайной осторожностью внедрять и христианство (но
лишь там, где для этого есть действительно реальные условия)
и прочие «русские формы» духовной и материальной культуры,
правосудия и т. п. — за исключением, конечно, «трактирной
цивилизации»28. Так, «лезгин не войдет в школу своего аула, где
он не находит Корана и где он не слышит знакомых ему звуков,
хотя бы в ней преподавал самый образованный русский учи
тель...»29.
И даже в отношении единоверцевнерусских Марков рекомен
дует курс на сохранение их духовной самобытности. С особой
страстностью призывает Марков делать это в отношении «пере
дового редута христианской обороны против ислама» — «малень
кой Грузии», о «несокрушимую грудь» которой «могучее мусуль
манство Востока разбило свою энергию и свой фанатизм»30.
Коль «всякий народный характер равно естественен и равно
законен, точно так же как всякий язык, всякий обычай»31, то надо
и на национальных окраинах стремиться не к «мертвящему меха
нистическому обрусению»32, а к насаждению наук, к промышлен
ному развитию и т. п.33при сохранении определенного культур
ного плюрализма.
ЧАСТЬ II
382
овладеть ее содержанием, ее духовной сущностью, еще сами не
просвещены ею»18. И далее следуют еще более примечательные
слова: «Оставаясь внутри себя по вкусам, привычкам, убеждени
ям людьми Азии, мы, конечно, не могли внести ничего полезного
в азиатскую патриархальность одной только развязностью ма
нер, усвоенных в европейском трактире, да покроем своих евро
пейских одежд»19.
Но при всей неприязни к теневым сторонам «европейской ци
вилизации» — особенно в ее российском варианте — Марков
в значительной степени отражает интересы с особой активностью
начавшегося формироваться в России в 80–90х годах XIX в.
класса буржуазии20с имманентной ему системой моральноэти
ческих ценностей21и довольно сильными уже тогда политически
ми амбициями.
Разумеется, не следует преувеличивать воздействие последних
на те или иные конкретные шаги царизма в отношении Востока,
в частности Средней Азии. Судя по всему, действительно в ряду
причин, обусловивших ее вхождение в состав Российской импе
рии, приоритет был отдан политическим, а не экономическим мо
тивам22, но отдан (что не вполне учитывают только что указанные
нами авторы) лишь временно. Дело в том, что царизм, сделавший
вследствие ликвидации крепостничества в 1861 г. существенный
шаг по пути своей трансформации в «буржуазную монархию», вы
нужден был учитывать в своих военностратегических программах
интересы столь мощного носителя модернизационных импульсов,
как «средний класс». А его заинтересованность в приобретении но
вых рынков сбыта и источников сырья стала вполне очевидной
уже в 60–70е годы XIX столетия. Тогда падает торговля России
с Китаем через Кяхту, и возрастает значение среднеазиатских рын
ков сбыта. Усилился интерес российских предпринимателей к Бу
харе, Хиве, Коканду как источникам сырья, поскольку разразив
шийся на мировом рынке хлопковый кризис (вызванный сокраще
нием экспорта хлопка из США во время Гражданской войны
1861–1865 гг.) создал сырьевой голод в российской хлопчатобу
мажной промышленности.
По мнению В.И. Ленина, пример пореформенной России23до
казал, что «капитализм не может существовать без постоянного
расширения сферы своего господства, без колонизации новых
стран и втягивания некапиталистических старых стран (в данном
случае имеется в виду Азия, в том числе и мусульманская. —
М.Б.) в водоворот мирового хозяйства»24.
ГЛАВА 8 Имперский прагматизм
385
Что же касается типичного горцамусульманина, то он — при
мер для подражания всем верующим39: «Плоть не одолевает его до
такой степени, чтобы пленить дух его. Он гораздо более, чем мы,
служит своему богу, и гораздо менее, чем мы, служит маммоне. Ко
нечно, своему богу, а не нашему, это необходимо иметь в виду»40.
Но столь ли важны такие детали, способные, с позиций мар
ковской методологии, лишь корректировать в негативную сторо
ну (если, конечно, предоставить им полный простор), но не де
терминировать, магистральную линию эволюции имперской
структуры, линию, движимую иными, в основе своей прагмати
ческими (= трансконфессиональными) факторами и стимулами?
Пожалуй, нет, такой ответ можно найти в предлагаемом Марко
вым теоретическом сценарии идеальной многоэтнической и кон
фессиональной государственности. В ней упор сделан на необхо
димости признания факта несоизмеримости в конечном счете па
радигматически различных стилей мышления, тех порожденных
ими многочисленных интеллектуальных систем отсчета, которые
определяют цели, критерии и ценности того или иного верования
на каждом этапе его развития.
Не надо обольщаться, что, скажем, в том же Дагестане ислам
«не силен»41, — надобно прежде всего быть внимательным к гор
цаммусульманам, «судьбой отданных в опеку нашу». А между
тем мы, русские, сетует Марков, прививаем дагестанцам «одну
наружную одежду цивилизации, одни ее грехи и уродства», ко
веркая их «простоту, честную откровенность, благородную сме
лость»42, вместо того, чтобы умело использовать подобного рода
благие качества кавказских мусульман в интересах империи.
Однако Маркова пугает безостановочное — «роковое», как он
любит каждый раз подчеркивать, — движение в Азию. Да, Петр I
делал «гениальные попытки утвердиться в Гилене и Астрабаде»43,
ибо он понимал, что «бедный народ русский может стать богатым,
только сделавшись посредником между торговлей Европы и богат
ством Азии»44; да, Провидение повелело России завоевать множе
ство восточных регионов, где живут «глубоко самобытные племе
на», где есть «высокоинтересные памятники древности», а красоты
природы вполне могут заменить «ищущему свежих впечатлений
путешественнику чересчур захватанные красоты Альп и Рейна...»45.
Но пора остановиться — и прежде всего на пути в Среднюю Азию,
занявшись взамен «перевариванием» Кавказа46.
Преодоление дихотомии Русские/Нерусские должно, по Мар
кову, одновременно влечь за собой снятие комплекса неполноцен
ЧАСТЬ II
384
Марков делает даже любопытную попытку объяснить необхо
димость его тем, что ознакомление с позитивными чертами дру
гих национальных характеров будет стимулировать энергию
и оптимизм русского народа, может помочь ему избавиться от
пьянства и прочих девиантных черт34.
Толерантноэгалитаристская модель программы Маркова по
степенно распространяется даже на ислам и его исповедников.
Он признает, что «...стойкость мусульман в исполнении обря
дов (особенно Маркову импонируют омовения. — М.Б.) своей
религии всегда, везде и при всех обстоятельствах, — имеет в се
бе много трогательного и поучительного»35. Он даже уверяет
в своем «глубоком уважении» к мечети, за ее «добродетельный,
чисто евангелический характер. Бездомовники всякого рода,
странники, нищие, рабочие без места, дети, которым негде учить
ся, мастеровые, которым не на что нанять мастерскую, находят
в ней всегда открытый приют в каждый час дня и ночи. Все труж
дающиеся и обремененные входят, никого не спрашиваясь,
под ее тихие гостеприимные своды свободно, как в свой собст
венный дом»36.
Надо иметь в виду, что для Маркова благотворная во многом
роль первоначального ислама в истории Азии и Африки не под
лежит никакому сомнению:
«...Печатью гения был проникнут тот избранный дух (Мухам
меда. — М.Б.), который сумел вкоренить в полудикие народы Азии
и Африки эти идеальные стремления к чистоте, к исполнению за
кона, к подчинению своих поступков чьейто высшей и разумней
шей воле, хотя бы в такой внешней и частной форме. Среди зноя
и заразительных миазмов восточной природы, среди равнодушной
неподвижности и сосредоточенной страстности восточного чело#
века, чистота тела — прообраз и начало чистоты духа — должна
была неминуемо стать основным камнем нравственных воздейст
вий закона на общество, намаз — омовенье тела — корнем всех об
рядов»37.
Впрочем, Марков далек от того, чтобы видеть в Мухаммедовом
учении лишь некую разновидность санитарнопросветительской
пропаганды. Он полагает, что в социальнополитическом плане
ислам зачастую оказывался прочнее христианства.
Например, в Дагестане «арабы сумели основать на исламе, пу
тем шариата, гораздо более прочное социальное и политическое
устройство кавказских горцев, чем это могли сделать грузинские
цари и императоры Греции...»38.
ГЛАВА 8 Имперский прагматизм
387
го и абстрактного, частного и конкретного, неизбежно примут от
носительный характер, и элиминируется несоответствие между
глубинными и поверхностными структурами.
Конечно, мусульманство, например, «радикально противопо
ложно христианству в своих внутренних стремлениях»51, но не
обходимо тщательно учитывать степень реального и потенциаль
ного влияния ислама (или, как часто говорит Марков, «религии
Магомета», «Магометова закона, шариата»52) на те или иные на
роды или целые регионы, при всем том, что есть «органическая
ненависть азиатца к русскому»53.
Например, Бухара, где тон задают «лицемерные богосло
вы» — «царство халатниковфарисеев... царство тупого невежест
ва, непобедимой косности, животной чувственности и зверской
жестокости»54в Кокандском царстве, — все то же фарисейство
«рядом с... злодействами... это — кощунственное смешение мо
литвы, педантических омовений и очищений с кровью невинных
жертв, в которой они (местные ханы. — М.Б.) спокойно купались,
как свиньи в родной грязи»55. В общем Бухара и Коканд — «вар
варские ханства», полные «усобиц, злодейств и неправды»56, фа
натизма57, прежде всего потому, что в них царит ислам. Но зато
у туркмен «почти не видно мечетей и очень мало мулл»58; вслед
ствие этого здесь «духовная борьба с таким нетвердым и малоис
кренним мусульманством далеко не так трудна, как с закорене
лым фанатизмом мусульманских учителей в коренных очагах ис
лама, каковы, например, Самарканд, Бухара или хотя бы наша
Казань»59. Равным образом фактически «почти не имеют никакой
религии» (они «настолько же мусульмане, насколько фетишис
тыязычники) киргизы (казахи)60. Потому онито и туркмены
представляют «самое благодарное поле для привития им христи
анской религии и христианской цивилизации — тем более что рус
ским они привыкли верить больше, чем всякому другому евро
пейцу, и что русские как#то особенно умеют сживаться с азиат#
ским дикарем и приучать этого дикаря сживаться с ним»61.
И все же Марков довольно пессимистически относится к воз
можностям христианизации «хотя бы» туркмен и киргизов: от
кровенно завидуя активности католицизма, он с печалью фикси
рует крайне слабую миссионерскую деятельность православной
церкви в Средней Азии. К тому же, с его точки зрения, «значи
тельная вина ложится и на долго правивших этим краем генерал
губернаторов с немецкими фамилиями (быть может, и немецкой
веры?)62».
ЧАСТЬ II
386
ности у самого же русского народа укреплением у него веры в воз
вышенность своих мировоззренческих и этических атрибутов:
«Нельзя так малодушно признать себя побитыми нравствен
ною системою лезгина или аджарца. Надо верить, что в народе
русском есть и другие силы духа, силы истинного просвещения,
силы правды и чести. Ихто необходимо вызвать, к ним — не
обходимо обращаться правителям и распорядителям судеб
наших»47.
Но все это немыслимо без существенных сдвигов в теории
и практике колониального управления — и в первую очередь по
отношению к мусульманам.
Маркову кажется совершенно ненужной — или даже просто
напросто вредной — ориентация на мусульманские традицион
ные элиты.
Ведь «опереться на почву народа и гораздо вернее и справед
ливее. Ничем невозможно так привязать к себе покоренную стра
ну, как честным, решительным устранением исторического зла,
накопившегося в ней в течение веков»48.
Марков при этом отнюдь не скрывает своего в общемто край
не неприязненного отношения к мусульманскокавказскому бы
ту и симпатии к единоплеменникамрусским и их жизни. Впро
чем, показательно, что он полностью признает права, скажем, гор
цев на любовь к своему, мусульманскому, образу жизни и на
неприятие русских культурных реалий49.
Но вообще же Марков негодует по поводу того, что русские
в явно неприглядном виде являют себя мусульманамтрезвенни
кам не только на Кавказе, но и в Средней Азии50.
И все равно, надо ставить во главу угла не только устойчи
вость, но и изменчивость ислама — два противоположных, но не
противоречащих друг другу факта одной и той же цивилизации,
или, вернее, уже, так сказать, субцивилизации, ибо она отныне
и навеки должна функционировать в рамках качественно новой,
российскоимперской, цивилизации. А, как я не раз уже отме
чал, согласно марковской методологии, все составляющие эту
систему элементы существуют (или должны существовать) в ди
алектическом единстве. И потому, следовательно, понятие «Рос
сийская империя» не надо представлять как чуть ли не бесконеч
ное, рекурсивно перечисляемое, множество образовавших ее гео
графических и культурнорелигиозных регионов. Любые из
таких единиц могут находиться в оппозиции по отношению друг
к другу, образуя в то же время устойчивое целое; категории обще
ГЛАВА 8 Имперский прагматизм
389
гнезд — Хива, Бухара, Туркмения, Коканд, — еще при нашей жиз
ни угонявшие в полон русских людей и продававшие наших зем
ляков на невольничьих базарах, как баранов, — были разгромле
ны геройскими подвигами наших Черняевых, Скобелевых, Куро
паткиных, — и приведены в покорность Русскому Царю. Россия,
хотя и через 650 лет, собралась всетаки отплатить своим былым
победителям, потомкам Чингизхана и Тамерлана, за их непро
шеный, два века тянувшийся, визит в ее неустроенный тогда род
ной дом, — теперешним визитом к ним в их собственном старом
гнезде...»
67
Но что делать дальше, после того как отмщение свершилось,
среднеазиатские мусульмане приведены к покорности и вряд ли
уже осмелятся — во всяком случае, в скольконибудь обозримой
перспективе — на скольконибудь массивные попытки отделить
ся от России?
Надо, настойчиво рекомендует Марков, придерживаться к но
вым подданным царя более строгого курса (особенно после того,
как благодаря завершению железной дороги «мы привязали
Азию к Европе» и «на шеи азиатов» надет «железный ошейник,
который они не в силах будут снять ни при каких услови
ях»68) — не стесняться отбирать у них лучшие земли и вообще вы
травить из себя «русское великодушие»69. Если этого не бу
дет, тогда сарты победят русских по всем параметрам.
Ведь «туземцы... поразительно выносливы и крепки здоровь
ем. Может быть, этим они обязаны умеренности своей жизни
и неутомимой подвижности. В этом отношении они далеко не оп#
равдывают обычного представления об азиатской лени, насколь
ко ленивы турок и араб, с которыми ближе всего знакомы евро
пейцы, настолько малоизвестный Европе сарт деятелен и пред
приимчив. Состязаться с ним чрезвычайно трудно...
С его терпением, скромностью и настойчивостью он везде
и всегда добьется того, что ему нужно. Что мудреного после это
го, что он везде начинает побивать русскую торговлю, русские
промыслы»70.
И хотя та же примерно судьба постигнет англичан в Индии71,
и хотя сарты сами начинают деградировать под воздействием те
невых сторон европейской цивилизации72, все равно судьба рус
ских в Средней Азии беспокоит Маркова73.
На кого же в такой простонапросто опасной ситуации надо
опираться «русскому цивилизатору Азии»74, окруженному «ази
атскими варварами»?
75
ЧАСТЬ II
388
Несомненно, Марков имеет здесь в виду в первую очередь зна
менитого фон Кауфмана. О последнем мы поговорим в этой же
главе и убедимся, что автор «России в Средней Азии» был не
прав, противопоставляя этого во всех отношениях недюжинного
государственного деятеля тем «русским администраторам», у ко
торых есть «чуткое национальнорусское чувство»63.
Нам же пока важно зафиксировать, что, по Маркову, «...слиш
ком много Азии вошло зараз в тело русского царства, чтобы рус
ские соки могли обильно разлиться по всем этим новым угол
кам»64, — и уже одно это обстоятельство требует выработки муд
рой колониальной политики.
Саму проблему «Россия — Азия» Марков (да, впрочем, не он
один) решает в провиденциалистских категориях, в ряду которых
ключевым является категория «рок». Но Марков столь искусно
при этом строит четко выверенные конструктивные композиции,
так умело пользуется напряженноэмоциональными обертонами,
эффектными чередованиями светлых и черных красок, соответ
ственно символизирующими Россию и Азию, так драматически
вводит и другую категорию — «правая месть», что в итоге созда
ется объемная, крупномасштабная и в высшей степени впечатля
ющая своим строгим следованием некоему свыше данному Зако
ну картина «Российского движения на Восток»65, движения,
предстающего одновременно и как «стратегия выживания» мно
гострадального русского народа.
«Неотвратимые события истории роковым образом издавна на
правляют силы многомиллионного народа русского на Восток66,
в беспредельные равнины Азии. Россия с каждым годом растет
в эту сторону, словно против воли своей, подчиняя по очереди се
бе один азиатский народ за другим, присоединяя к своему могу
чему телу одну восточную страну вслед за другою. Казанское, Ас
траханское, Касимовское, Крымское, Сибирское царства былых
наших владык, татар, воплотились уже настолько прочно в рус
ский государственный организм, что сделались теперь чисто#
кровною Русью. Многочисленные орды калмыков, башкир и кир
гизов разных наименований, населяющих необозримые степные
окраины нашей Империи, — эти хаотические остатки когдато по
бедоносных народов, громивших Азию и Европу, — стали тоже
верными подданными Белого Царя. Наконец, уже на нашей па
мяти хищнические ханства и племена Серединной Азии сильные
и опасные не только воинственным духом своего многочисленно
го населения, но и природною недоступностью их разбойничьи
ГЛАВА 8 Имперский прагматизм
391
Точно так же и человечество... развивается не по одному узко
му и однообразному шаблону, а в самом широком разнообразии
и богатстве типов, красуясь как степная равнина девственной си
лы цветами всех красок, и всех очертаний, из которых каждый
также прекрасен в своем роде, как и другой»79.
Несомненно, здесь обрисована и идеальная модель российско
имперской структуры — модель, явно конфронтирующая «самона
деянной цивилизации»80. И однако, она отнюдь не означает отказа
от ее наиболее позитивных плодов и тем более необратимого кре
на в сторону классически азиатских стандартов мысли и действия.
Да, Марков хвалит «комфорт войлочной кибитки»81киргиза,
его «поразительную мускульную силу», его «острый глаз» и про
чие «практические таланты», которые «со своей точки зрения»
стоят «многих наших книжных и письменных премудростей, не
сомненно подрывающих непосредственную способность человека
в борьбе с враждебными силами природы и судьбы»82; он умилен
тем, что в кибитках люди празднуют праздники «с неменьшей ис
кренностью и одушевлением, чем в наших натянутых светских со
браниях», что там «также искренно любят и ненавидят и, может
быть, с неменьшею верою молятся, как умеют, Богу»83.
Но Марков вовсе не призывает к более или менее радикальным
переменам в повседневной жизнедеятельности кочевников. На
против, он потому и восхищается ими, что они предельно непри
хотливы и потомуто понастоящему счастливы:
«...как в сущности мало нужно человеку для его счастья...
Здесь, в этой кибитке, — все имеют то, что им нужно, все доволь
ны и спокойны духом. Была бы только около вода и трава — и ни
чего больше!» А значит, не надо навязывать этим «детям приро
ды» никаких «мертвящих форм» европейской цивилизации в ка
честве «какогото абсолютного спасительного начала, народам,
правда, еще младенческого развития, но зато сохранившим в се
бе и жизненную радость и способность надеяться и верить...»84.
Такой путь казался идеологам властвующих классов Рос
сии — а Марков, бесспорно, и был таковым — наилучшим для то
го, чтобы свести к минимуму возможность национальноосвобо
дительных движений мусульманских народов империи по мере
их пролетаризации и урбанизации, расширения их контактов
с различными русскими демократическими и леворадикальны
ми течениями и партиями. А такие процессы год от года набира
ли силу, в том числе и в казахской среде, например. Впрочем,
в конце XIX в. тамошние кочевники действительно еще могли
ЧАСТЬ II
390
Пожалуй, только на кочевникакиргиза, ибо он «исстари при
вык к властному вмешательству России в дела степи, исстари
привык считать Белого Царя чемто вроде своего верховного вла
дыки. Киргиз, кроме того, очень плохой и даже сомнительный му#
сульманин.
Он не пропитан до мозга костей предубеждениями против все
го русского, как пропитан посвоему цивилизованный сарт, его
муллы не начинили такою фанатическою ненавистью к христи
анской власти и христианским порядкам. Поэтому все русские
меры прививаются среди степных киргизов гораздо удачнее, чем
среди горожансартов, и внедрить киргиза, этого простодушного
потомка скифов, в общее тело русского государства будет несрав#
ненно легче, чем заматерелого в магометанстве сарта, прямого
наследника бактриян и согдов»76.
Дело, конечно, не в расовых характеристиках, а именно в сте
пени мусульманизации. К тому же Маркову гораздо больше им
понирует патриархальнородовой уклад киргизов, нежели город
ской быт оседлого, сартотаджикского, населения, благо здесьто
оказывалось всего легче прикрыться столь соблазнительным для
либеральствующего XIX в. лозунгом защиты самых различных
вариантов культурнонационального бытия77.
Критика европоцентризма, с особой силой, как помним, впер
вые прозвучавшая у Николая Данилевского, на этом не кончает
ся. Марков пишет: «...К счастью для человечества, всякий народ,
на какой бы скромной ступени духовного развития ни стоял он,
умеет выработать себе своеобразные и вполне удобные для него
условия жизни, в сущности ничем не уступающие, при данных об
стоятельствах, гораздо более совершенным формам опередивших
его народностей.
Верховный разум, правящий миром (как видим, на сей раз пол
ный отход от христианской догмы, что, конечно, вполне закономер
но для скольконибудь последовательного культуррелятивизма. —
М.Б.) вовсе не расположен играть на руку заносчивому самомне
нию более быстрых и талантливых представителей человеческого
племени»78. Вновь тут вступает в ход излюбленный Марковым ме
тод анимализации, прямо работая уже на оправдание принципа
вечного разнообразия: «Рядом со львами, орлами, китами, кичащи
мися своею силою, величиною, — природа дает жить такою же пол
ною, такою же целесообразною и устойчивою жизнью бесчислен
ным породам других мелких и крупных животных, и притом вся
кой породе, по своему особому вкусу и образцу.
ГЛАВА 8 Имперский прагматизм
393
жество устойчивых и автономных структур. Каждой из них ока
зались бы присущими определенная сила и свои собственные це
ли. В итоге установившийся между ними в ходе взаимного при
способления (коадаптация, если воспользоваться известным тер
мином L. White88) баланс мог со временем сложится далеко не
в пользу призванных быть парадигмами православнорусских
культурных моделей (даже несмотря на значительное увеличение
числа русских поселенцев — в подавляющей части своей кресть
ян — в мусульманских ареалах89).
В этой ситуации наиболее острым был вопрос о том, придер
живаться ли и далее (на уровне официальной теории и практи
ки) бинарных оппозиций (христианство/ислам) или же перехо
дить к полицентричным многозначным структурам, в которых
эти традиционнооппозитивные отношения можно дополнить от
ношениями неоппозитивных различий90. Это позволило бы до
биться:
— единства системносубстанционального, статического, ас
пекта и аспекта динамического, процессуального при анализе те
кущей жизни империи и предсказании ее грядущего облика;
— сконструировать из пучков соответствующих понятийных
категорий систему не одноплоскостную, а многоуровневую, сис
тему, которую я осмелюсь назвать Империологией и которая:
— тем самым давала бы онтологический статус «функциональ
ным империологиям», изучающим функционирование универ
сальных фундаментальных («общеимперских») и конкретноав
тохтонных политических, идеологических, юридических, мо
ральноэтических норм, установок, символов и т. п.
Одним из наиболее значимых плодов такого подхода стала бы
экспликация представлений о российской (= «имперской») исто
рии как достаточно стабильной и организованной тотальности,
имеющей (во всяком случае, в настоящем и особенно в будущем)
инвариантные свойства и закономерности развития. В таком слу
чае лишались бы интеллектуальной и эмоциональной привлека
тельности представления о Российской империи как о некоей
«дискретности», включающей массу разнородных этнических
и конфессиональных автономно друг от друга функционирующих
общин, не охваченных общей логикой изменения, не имеющих
единообразных механизмов образования и трансформации.
И чтобы раз и навсегда закрепить в массовом сознании идеал им
перии как гомогенной в принципе целостности, снять реальные
и потенциальные источники фундаментальной несовместимости
ЧАСТЬ II
392
представать в глазах охранителей типа Маркова85воплощением
преданности царской власти — по сравнению со среднеазиатски
ми сартами и целым рядом других неправославных этносов.
Но надо, повидимому, трансформировать свое отношение не
только к новоприобретенным мусульманам, но даже и к давно уже
подпавшим под власть Белого Царя нерусским народам Повол
жья. Тут уже Марков щедро пользуется расовыми категориями:
«Все эти азиатскомусульманские народности, обжившие на
шу Волгу, Каму, Свиягу, Суру, изряднотаки разбавляют азиат#
чиной славянскую кровь великоруса, и, хотя, с одной стороны,
сильно облегчают этим наше неудержимое давление на Азию86, но,
с другой стороны, служат несомненными, хотя и мало сознавае
мыми у нас, тормозами развития культурной жизни в России»
87
(курсив мой. — М.Б.).
Здесь — в деформированном, может быть, виде — во многом
точно схвачена одна из самых кардинальных проблем того време
ни, времени сравнительно быстрого шествия по России буржуаз
ной цивилизации. Стимулируя генезис и динамику высокомо
дернизированных субстратов, повышая степень их интегрирован
ности, она вместе с тем ограничивала это развитие, консервируя
различные формы приватизации. Стихийность процесса вовлече
ния (деревенских преимущественно) инородческих регионов
в формирующуюся новую, западогенную, структуру обусловли
вала хаотичность ее экологической композиции, чересполосицу
локальных и универсальных форм общественной жизни. В ре
зультате возникали — Поволжье было наиболее типичным в этом
отношении примером — конгломеративные территориальные об
разования, где соседствовали «развитые» и «архаичные» элемен
ты, ассимилировавшиеся первыми очень медленно и болезненно.
Напротив, грозила опасность того, что национальнорелигиозные
антагонизмы закрепят членение России на обособленные терри
ториальные сообщества.
2. Нечто об империологии и об одном
из «строителей империи»: генерал
Константин фон Кауфман и его Islampolitik
Как я уже не раз отмечал, наиболее рьяным приверженцам
идеи целостности Российской империи никак не могло импони
ровать то, что ей грозила опасность фрагментироваться на мно
ГЛАВА 8 Имперский прагматизм
395
Так, в начале XIX в. на Северном Кавказе был учрежден Вер
ховный пограничный суд, решавший крупные дела. Но вместе
с тем сохранялся родовой суд, а также суд казиев, занимавшийся
религиозными вопросами. Таким образом, судебное законода
тельство учитывало местные особенности этих районов. Иной
была организация управления христианской Грузией. Если от
присоединения территорий Северного Кавказа до введения но
вой администрации проходили десятилетия (как было с Кабар
дой, Осетией, Чечней, Дагестаном), то в Грузии наблюдается поч
ти одновременное с актом присоединения (1801 г.) введение но
вой системы управления (1802 г.).
«Такая быстрая смена административной системы, — подчерки
вает Киняпина, явно, однако, преувеличивая при этом роль сугу
бо экономических факторов при объяснении вариативности цар
ской политики на Востоке, — стала возможной благодаря достиг
нутому Грузией уровню экономического развития, ее давним
связям с Россией, единству религии и другим факторам. На Се
верном Кавказе с его многоязычным составом населения, нату
ральным хозяйством, различиями в религии требовалась большая
постепенность при введении новой административной системы,
чем в Грузии… Такая приспособляемость административной поли
тики царского правительства характерна в целом для территорий
с мусульманским населением. Она прослеживается не только на
Северном Кавказе, но и в Азербайджане, позднее — в Средней
Азии»93.
В соответствии с реформой 1840 г.94все население Закавка
зья, в том числе и мусульманское, получало в основном ту же ад
министрацию, что и народы России. Постепенно вводилось обще
российское управление, но в меру сил адаптировавшееся к ло
кальным условиям. Так, в 1843–1844 гг. за счет русских судов
была расширена компетенция шариатских, что усиливало власть
казиев и улемов и, по мысли правительства, должно было при
влечь мусульманскую элиту на сторону царизма.
Надо подчеркнуть, что основы административной системы, ис
пытанные на Кавказе, были использованы правительством
и в Средней Азии95.
В июле 1867 г. был опубликован закон об организации Турке
станского генералгубернаторства, и в руках первого генералгу
бернатора, К.П. Кауфмана (управлявшего новой самостоятель
ной административной единицей вплоть до 1882 г.), сосредоточи
лось все руководство среднеазиатской политикой.
ЧАСТЬ II
394
всевозможных — в том числе выступающих под тем или иным ре
лигиозным флагом — ценностных платформ, надобно было:
— свершить бесповоротную экспансию объявляемых имма
нентными «русскому (т.е. империосозидающему) духу» социо
культурных, психологических и ценностных императивов и де
терминаторов, а равно и символического арсенала, на все качест
венно отличные от него, «инородческие», феномены;
— свести к минимуму шансы на расхождение их политических
траекторий с курсом имперской властвующей элиты.
Уже одно формальное причисление завоеванных мусульман
ских, например, территорий к категории «Русская (= «имперская»)
земля» делало колониальную политику в конкретном регионе осо
бым институционным нормативным образованием, обладающим
атрибутами мощного социального регулятора и преобразователя.
Перед нами — способ мышления, кажущийся на первых порах
однозначным, «одномерным», типичным для любого высокомер
ноинтерпретирующего все ему чуждое «Я». Это «Я» пыталось
в солипсистском экстазе, подспудно определяющем его теорети
ческие построения, в эпоху многосторонней экспансии империи
реабилитировать ее посредством архаичных смысловых связей,
замшелых понятийных критериев, шаблонных моделей толкова
ния русского и нерусских исторических процессов.
Но прагматизм имперской военнобюрократической системы
детерминировал ее взгляд на мусульманский мир как на действи
тельный, сохраняющий самые различные возможности и потому
требующий лишь повышенной способности к сопротивлению ему
(которая только на первый взгляд могла показаться примитивным
антиисламским фанатизмом), а также отыскания предельно осто
рожной тактики в отношении новоподданных Белого Царя.
***
Предварительно, однако, дадим эскиз основных направлений
колониального управления на таких национальных окраинах91,
как Кавказ и Средняя Азия, — эскиз весьма сжатый, ибо множе
ство интересующих его деталей читатель может найти в только
что упомянутой статье Киняпиной. Поэтому ограничимся фикса
цией лишь следующих моментов — общими, что важно иметь
в виду, и для Кавказа и для Средней Азии.
Царскую администрацию отличала постепенность мер в орга
низации управления на Кавказе92и, добавим мы тут же, осторож
ный курс по отношению к исламу.
ГЛАВА 8 Имперский прагматизм
397
го комитета за 1875 г.) добиться «возможно полного слияния»
Туркестана с Россией
102
.
Но было бы неверным полагать, что имелось в виду создание
тотальноунифицированного механизма.
Реально мыслящие теоретики и практики както смутно, но со
знавали, что такое макрообразование, как Российская империя,
беспрестанно присоединявшее к себе восточные территории, мо
жет быть только:
– в плане структурном — сложно интегрированным многооб
разием уровней, компонентов и т. д.;
— в плане функциональном — многоуровневой, «многоэтаж
ной», системой, действующей как единое целое (но при этом в со
ставе его прежним иерархическим уровням предстоит преобразо
вание в разные «уровни работы» всей системы, вследствие чего
уже окажутся неадекватными характеристики «высший» и «низ
ший»);
— в плане генетическом — появление внутри имперской систе
мы любого генетически более позднего («высшего») уровня ока
зывалось возможным лишь на основе формирования «низшего»
уровня. Вместе с тем «высшие уровни» (в нашем случае — «рус
скоправославная культура») качественно преобразуют «низшие»
(«азиатские» = «нецивилизованные»), но так, что они проходят
путь дальнейшего развития, не теряя своего значения, выполняя
свою подчиненную роль в общей системе ориентации и регуляции
целенаправленнообщеимперской деятельности.
Все это, конечно, была идеальная схема, более или менее ус
пешная реализация которой всячески затруднялась общей неспо
собностью царизма адаптироваться к меняющимся политичес
ким, социальным и экономическим условиям. Как убедительно
показал недавно D.T. Orlovsky
103
, в этом отношении пореформен
ная Россия далеко отставала не только от европейских, но, веро
ятно, и от ряда азиатских (в том числе мусульманских) режимов.
Ее правительство не сумело решить главную из поставленных
эрой модернизации задач: поставить под контроль процесс соци
альных трансформаций и обеспечить политический консенсус
путем расширения политического участия групп, господствую
щих в обществе и в экономике.
Послушаем далее Орловского.
В заключении своей книги он делает попытку поместить опыт
России в контекст общеевропейского и общемирового развития
во второй половине XIX в. По его мнению, Россия в этот период
ЧАСТЬ II
396
До введения царской администрации в Средней Азии отсутст
вовали единые законы, обязательные для всего населения, вслед
ствие раздробленности края на различные деспотические госу
дарства. В итоге, писал Кауфман в отчете царю, «успех завоева
ний 1863–1867 годов... поколебав всю политическую систему
этой неподвижной и замкнутой в своей неподвижности страны96,
не был, однако, в состоянии овладеть разбитыми силами, не мог
их приурочить к выполнению новой положительной политичес
кой и гражданской программы, принесенной в край интересами
русского гражданства». Местное население и особенно правите
ли среднеазиатских ханств, жившие в обстановке беспрерывных
войн и междоусобиц, рассматривали присутствие русских войск
как временное явление, тогда как царской администрации необ
ходимо было и доказать вечность своей власти, и представить ее
как защитницу от произвола ханов, которые, по словам Кауфма
на, «стояли перед Россией во враждебновыжидательном поло
жении»97. В такой сложной ситуации петербургский кабинет
вынужден был одновременно и красноречиво доказывать средне
азиатцам «общность с нами интересов промышленных и торго
вых» и делать неуклюжие, если не сказать большего, заявления
о своем стремлении «пробудить у них (среднеазиатских мусуль
ман. — М.Б.) стремление заменить устарелые формы их полити
ческого и общественного быта новыми формами гражданственно
сти», питая, в частности, надежду на то, что при хорошей органи
зации русский суд «возьмет верх над грубыми постановлениями
шариата»98(опасаясь, однако, что — и тутто добросовестно учи
тывался опыт Кавказа — «всякая крутая мера... принесет более
вреда, чем пользы, и вызовет фанатизм и упорство народа»99).
Интересно, что в официальных документах звучат вариации
(уже, впрочем, знакомые читателю по первым страницам книги)
на тему о России (= Европе) как олицетворении Гармонии, По
рядка и об исламских доменах как символах Хаоса и Смуты (хо
тя так осуждаемая «мусульманская неподвижность» есть онтоло
гический антипод обоим этим понятиям, а противопоставляемая
«застойному исламу» категория «Порядок» есть нечто иное, как
отсутствие изменения).
Например, тот же Кауфман уверял, что лишь русская админи
стративная система, но вводимая с оглядкой, со значительными
коррективами, позволит «водворить... стройный внешний поря#
док...»
100
и посредством «органической деятельности»
101
в итоге
(это уже решение межведомственного так называемого Азиатско
ГЛАВА 8 Имперский прагматизм
399
ствующим политическим культурам составляет то, что Orlovsky
именует «консервативным обновлением». Общая цель его пред
ставителей сводилась к тому, чтобы допустить необходимую мо
дернизацию политической, экономической и социальной жизни,
избегнув падения режима в результате внутренней революции
или же внешнего завоевания
104
. Единая волна, захватившая поли
тическую и административные сферы во второй половине XIX в.,
представляла собой поиск «консервативного синтеза», который
позволил бы сохранить — или даже значительно увеличить — мо
гущество нации. «Торийская демократия» Дизраэли в Англии,
«либеральная империя» Наполеона III, Пруссия, а затем Герма
ния Бисмарка, Австрия в период, завершившийся «компромис
сом» 1867 г., а также Оттоманская империя, Китай и Япония пе
риода реформ — все они дают пример единства опыта вопреки
различию уровней экономического развития и разнородности
культурных традиций.
По мнению Orlovsky — вполне справедливому, — в этом же ря
ду находится и эпоха реформ Александра II. В России, как и в дру
гих странах Европы и Азии, смысл политического развития состо
ял, доказывает Orlovsky, в осознанном стремлении перейти от по
литики традиционного абсолютизма и бюрократической практики
к новому институциональному и политическому порядку, предпо
лагающему контролируемое участие экономических и политичес
ких элит
105
.
В соответствии с этим взглядом существует внутреннее един
ство между постепенным расширением парламента в период Вто
рой империи во Франции и попытками вестернизированной бю
рократии в Оттоманской империи и Японии расширить сферу ле
гитимизированной политической деятельности.
В среде российской бюрократии соперничество между теми,
кто стремился преобразовать традиционную политическую куль
туру, реформировав институты, а также идеи, оправдывавшие их
существование, и теми, кто пытался защитить традиционное са
модержавие, особенно заметно.
Противоречивые комбинации установок на приближение к ев
ропейскому типу институционального и политического развития
и попыток сохранить противостоящие им структуру и тип пове
дения ясно сказывались и на этосе в тех регионах империи, где
общая ситуация еще более осложнялась конфронтацией власти
с мусульманским населением.
ЧАСТЬ II
398
заметно отличается по степени развития социальных и экономи
ческих институтов, а также по степени экономического развития
от таких европейских стран, как Англия, Франция, Пруссия или
Австрия. Россию часто считают примером крайнего развития аб
солютизма или даже утверждают, что российский абсолютизм —
иного типа, чем европейский (а я уже рассказывал о непрекраща
ющейся и поныне дискуссии на тему: был ли он, этот абсолютизм
«азиатским», образчиком «восточного деспотизма» и т. п.).
Для Российской империи характерны неограниченное самодер
жавие с многовековой историей бюрократического правления
и наличие единственной в своем роде социальной структуры (ог
ромный удельный вес крестьянства; политически слабое дворян
ство; «полуазиатское купечество» и т. д.). В то же время в сравне
нии с Оттоманской империей, Китаем и Японией Россия 60–70х
годов XIX в. выглядит более развитой с точки зрения националь
ного единства, экономической и военной мощи. Таким образом,
полагает Orlovsky, возникает определенная шкала, позволяющая
сравнивать историческую роль административной и политичес
кой элит в странах Европы и Азии, на которой Россия занимает
срединное положение.
То, что Россия находилась в более тесных отношениях с евро
пейскими державами, чем Китай и Япония, затемняет следующий
очень важный факт: на протяжении 60х гг. XIX в. в структуре ми
ровой политики и экономики произошли изменения, сблизившие
Европу и Азию в гораздо большей степени, чем когдалибо в про
шлом. В период с 1848 по 1875 гг. возникла мировая экономика,
связавшая между собой различные части света. Таким образом,
развитие модернизационного типа институтов шло не только в Ев
ропе и в России, но и в других районах земного шара. Админист
ративные и политические элиты Запада столкнулись со сходными
экономическими, политическими и социальными проблемами. Их
ответы, а часто и теоретические обоснования этих ответов, повли
яли на программы реформаторов и в России, в Оттоманской им
перии, на Дальнем Востоке.
Во всех случаях задача административных элит и политичес
ких руководителей состояла в том, чтобы обновить традицион
ные политические институты и, возможно, политические культу
ры в целом, столкнувшись с вызовом, предъявлявшимся им
и внутренним социальным и экономическим развитием, и агрес
сивными притязаниями извне. Сознательное приспособление но
вых или заимствованных политических форм и методов к суще
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]