Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Повседневная жизнь советского крестьянства периода позднего сталинизма. 1945–1953 гг. на материалах Куйбышевской и Ульяновской областей
.pdf
памятью и властными идеологемами, позволяя реконструировать
реальные практики социальных субъектов. Прерывистость и непрерывность общественного бытия, по мнению немецких исследователей повседневности, должны являться основой нового исторического познания, позволяющего взглянуть на общественные процессы не
глазами носителей власти, а через призму восприятия исторических
реалий рядовыми гражданами, субъектами социальных действий.
Повторение предшествующего опыта освобождает индивида от
тревог и сомнений настоящего, становится конфигурацией повседневности и подчиняет индивида власти, придавая стабильность общественному развитию. Не случайно Г.С. Кнабе обращает внимание
на противоречия, возникающие в связке «традиция – обновление» и
создающие контуры повседневности, когда конкуренция за обладание вещами, престижем и комфортом растворяет в обиходе общения
ценностные нарративы1. А. Людтке утверждает, что «безграничность
и не отменность повседневности требует так расставлять акценты,
чтобы подчеркнуть неприметные, вещественные стороны жизни, а
также многообразие и многоуровневость повседневных практик»2.
З.М. Кобозева отмечает, что повседневные практики, повторяющиеся
изо дня в день, сопровождающиеся сиюминутными эмоциями, сопровождаемые выработкой спонтанных механизмов уклонений от норм,
создают относительную сложность исследования проблемы повседневности3. Возможности исторической науки в рамках исследовательской парадигмы повседневности, по мнению Н.Л. Пушкаревой,
расширяются, открывая перед исследователем возможность изучения слома «одного уклада жизни и одной обыденности» и построения новой «странной» и «неповседневной» обыденности4.
Для нашего исследования большим эвристическим потенциалом
обладает термин «полиморфная синхронность», введенный в научный оборот немецким специалистом Ю. Коки. С помощью данного
термина он описал процесс выработки совместных действий ин-
1
Кнабе Г.С. Диалектика повседневности // Вопросы философии. 1989. № 5.
С. 27–47.
2
Людтке А. История повседневности в Германии: Новые подходы к изучению
труда, войны и власти. М.: РОССПЭН, 2010. С. 57.
3
Кобозева З.М. Мещанская повседневность провинциальных городов России во
второй половине XIX–начале ХХ вв.: автореф. дис. … д-ра ист. наук. Саратов, 2014.
С. 3.
4
Пушкарева Н.Л., Любичанковский С.В. Понимание истории повседневности в
современном историческом исследовании: от школы Анналов к российской философской школе // Вестник Ленинградского университета им. А.С. Пушкина. 2014. № 1.
Т. 4. С. 10.
61
дивидами, находящимися на одной классовой ступени. В понимании А. Людтке социальный статус создает базу для общности интересов, открывает возможности обмена совместного опыта и выработки
совместных стратегий. Полиморфность возникает вследствие переплетения различных структур повседневности (экономики, гендера,
религии, этики и т. д.). Наиболее ярко согласованность социальных
практик акторов проявляется в трудовом коллективе в результате совместной трудовой деятельности.
П.Н. Кондрашов и К.Н. Любутин понимают повседневность как
форму непосредственной человеческой деятельности, осуществляемой в конкретной фактологии событийных ситуаций1. Иными словами, процесс повседневной жизни есть взаимодействие конкретного
социального субъекта с различными реалиями окружающего мира и
субъективной интерпретацией происходящих взаимодействий. Но в
данном контексте субъектом повседневности может выступать только индивид, а не социальная группа. Историческая реконструкция
невозможна без учета опыта коллективных действий, ценностей и
идеалов. Она должна учитывать принадлежность человека к определенной группе, для выявления специфики повседневных практик.
Центральным в анализе повседневности, как отмечает И.Б. Орлов,
должны быть жизненные проблемы тех, кто оставался «безымянным
в истории»2.
Оригинальная методология исследования повседневности предложена Н.Н. Козловой, обозначена автором как «изучение человеческих документов»3. Анализ документов, по ее мнению, позволяет
открыть многообразие миров жизненного опыта, что дает возможность исследователю проследить социальную эволюцию субъекта,
его мироощущения и ценностей. Важное место в исследовательской
парадигме Н.Н. Козлова отводила языковой практике: соотношение
обыденного повседневного языка с языком идеологии, когда с помощью различных дисциплинарных практик власти переписывается
реальная жизнь, которая социальными субъектами начинает восприниматься как естественный мир. Обращаясь к советскому прошлому, ученый реконструирует множество жизненных перспектив,
различные социальные практики, дающие возможность людям адап-
1
Любутин К.Н., Кондрашов П.Н. Диалектика повседневности: методологический
подход. Екатеринбург, 2007.
2
Орлов И.Б. История повседневности: смерть или новое рождение? // Препода-
вание истории в школе. 2008. № 3. С. 32–37.
3
Козлова Н.Н. Документ жизни: опыт социологического чтения // Socio-Lo-
qos 96. М., 1996; Козлова Н.Н. Советские люди. Сцены из жизни. М.: Европа, 2005.
62
тировать существующую тоталитарную модель к своим жизненным
1
планам и потребностям
. Исторические изыскания Н.Н. Козловой
свидетельствуют о том, что повседневность возникает из цепочки не
запланированных социальных изобретений, когда в период кардинальных социальных трансформаций перестают действовать выработанные десятками лет социальные механизмы.
Источником повседневности, по мнению С.Н. Тесля, является
человек, который должен быть «условием самого себя»
2
. Это достигается посредством тела, социума и собственного внутреннего мира.
Логика повседневности определяется моделью мира, заданного индивидом, и ей присущи три принципа: 1) уподобление; 2) проникновение; 3) повторение. Таким образом, по мнению автора, повседневность конструируется индивидом через восприятие общественных
практик и повторение коллективного жизненного опыта.
Ряд исследователей-историков (Е.Ю. Зубкова, С.В. Журавлев,
А.К. Соколов, И.В. Кометчиков) интерпретирует повседневность
как структуру человеческого сознания, преломленную сквозь призму обыденности исследуемых эпох3. Важным, по мнению историка
Д.В. Давыдова, для понимания повседневности является социокультурный принцип, который позволяет «рассматривать повседневную
жизнь как результат переплетения экономических, политических,
религиозных и иных социальных факторов, способствующий выявлению сущности и закономерности традиций и новаций в жизни
крестьян»4.
Как уже отмечалось, повседневность представляется особым социокультурным феноменом. По определению Д.В. Давыдова, она
включает в себя такие составные части объективной реальности
индивида, как жилищные постройки и домашняя утварь, одежда,
особенности пищи, гигиена и здоровье, этика семейных взаимо-
1
Козлова Н.Н. Советские люди. Сцены из жизни. М.: Европа, 2005. С. 175.
2
Тесля С.Н. Опыт аналитики повседневности. М.: МГУ, 1995. С. 96–99.
3
Журавлев С.В., Соколов А.К. Повседневная жизнь советских людей в 1920е гг. // Социальная история. Ежегодник, 1998/99. М.: РОССПЭН, 1999. С. 287–332;
Зубкова Е.Ю. Мир мнений советского человека. 1945–1948 гг. // Отечественная история. 1998. № 4. С. 99–108; Зубкова Е.Ю. Общество и реформы. 1945–1964. М.: ИЦ
«Россия молодая», 1993. 200 с.; Зубкова Е.Ю. Послевоенное советское общество: политика и повседневность. 1945–1953. М.: РОССПЭН, 1999. 229 с.; Кометчиков И.В.
Крестьянство и власть в 1945–1953 гг.: общественно-политическая жизнь и повседневность: по материалам областей Центрального Нечерноземья РСФСР: дис. … канд. ист.
наук: 07.00.02. Калуга, 2005. 304 с.
4
Давыдов Д.В. Культура крестьянской повседневности 1920-х годов (по материалам ТАССР): автореф. дис. … д-ра ист. наук. Казань, 2012. С. 10.
63
отношений, образовательный уровень и религиозность сознания1.
В свою очередь, И.В. Кометчиков под повседневностью понимает
сферу «человеческой обыденности во множественных историкокультурных, политико-событийных, этнических и конфессиональных контекстах» повторяющегося «нормального» и «привычного»,
конструирующего образ жизни, эмоциональные реакции и мотивы
поведения человека2. Опираясь на достижения германской школы
истории повседневности, З.М. Кобозева предлагает воспринимать
историю повседневности как историю «снизу», ее реконструкцию
«глазами маленьких людей». По ее мнению, повседневность раскрывается через взаимодействие власти и индивида, когда сложное переплетение прав и обязанностей, налагаемых властными инстанциями
на социальных субъектов, трансформируется «пользовательскими
3
практиками»
. М.А. Бравина отмечает, что тяжелое материальное положение населения в период масштабных социальных катаклизмов
вносит в структуру повседневности различные способы борьбы за
выживание, приводящие к стремительному росту преступности, девиантного поведения
4
.
Таким образом, в данном исследовании под повседневностью мы
будем понимать особое жизненное пространство социального субъекта, в котором осуществляется его социальная активность, ежедневно
повторяющиеся действия, их будничность и обыденность, выступающие основой освоения индивидом социального мира и позволяющие
индивидууму упорядочить свое жизненное пространство. В данном
ключе структура повседневности будет представлена демографическими процессами, трудовыми отношениями, взаимоотношениями
с властью, праздничной культурой, формами досуга и религиознокультовых действий. В исследовании феномен праздника рассматривается не как антипод будничности, а как составная часть социального жизненного мира человека.
Следует отметить, что реконструкция истории повседневной жизни советского крестьянства неизбежно ставит перед исследователем
ряд методологических проблем, вызванных сложностью обобщения
1
Давыдов Д.В. Культура крестьянской повседневности 1920-х годов (по материа-
лам ТАССР). С. 10.
2
Кометчиков И.В. Повседневные взаимоотношения власти и сельского социума
Центрального Нечерноземья в 1945–1960-х гг.: дис. … д-ра ист. наук. Вологда, 2015.
С. 50–51.
3
Кобозева З.М. Мещанская повседневность провинциальных городов России во
второй половине XIX – начале ХХ вв... С. 17, 22.
4
Бравина М.А. Повседневная жизнь Симбирска в условиях революции и гражданской войны. 1917–1922 гг.: автореф. дис. … канд. ист. наук. Чебоксары, 2008. С. 10.
64
и оценок многообразных данных, раскрывающих неоднородность
динамики трансформации повседневной жизни. Исследовательская
парадигма должна базироваться на реконструкции отдельных элементов повседневности в единое целое с использованием методов
микро- и макроуровней различных гуманитарных наук. Понять изменения, произошедшие в экономической, социальной, культурной
сфере послевоенного колхозного села, невозможно без обращения к
трудам ученых, анализировавших различные аспекты жизни советских граждан периода сталинизма и раскрывающих суть феномена
сталинизма.
Бурное развитие новых направлений в отечественной и мировой исторической науке, получивших название «культурная история» и «социальная история», дают нам возможность использовать
ряд методологических приемов, которые были апробированы ранее.
А.Д. Гудков отмечает тенденцию тривиализации понимания советского прошлого в массовом сознании россиян, что приводит к вытеснению на задний план «проблематики институционального насилия,
к практике тотального контроля в «партии-государстве», идеологическому принуждению, политике искусственной бедности, террора
и… моральной деградации людей», к «пассивно-сострадательному»
отношению к прошлому1. Героизация и мифологизация сталинской
эпохи становится механизмом отделения от прошлого и его моральных оценок. В представлении обывателей Сталин предстает творцом
модернизации, обеспечившим превращение страны в мировую супердержаву. Проблема преодоления сталинизма российским обществом заключается не в отсутствии знаний о преступлениях Сталина,
а в нежелании считать преступной советскую систему.
Сегодняшнее состояние исторической памяти о сталинизме, по
мнению И.Л. Щербаковой, определяется культурной картиной «карты памяти» сталинизма, оформленной еще в 50–80-е годы ХХ в.2
Е.А. Осокина полагает, что в отечественной историографии сталинизм представляет морально-нравственную проблему, т. к. «еще
свежи воспоминания о сталинской эпохе, слишком велика травма,
нанесенная сталинизмом обществу», и поэтому оценка сталинского
режима осуществляется инстинктивно и эмоционально, а не концептуально и научно обоснованно3.
1
Гудков А.Д. Амнезия // История сталинизма: жизнь в терроре. Социальные
аспекты репрессий. М.: РОССПЭН, 2013. С. 7.
2
Щербакова И.Л. Память о сталинизме в культуре // История сталинизма: жизнь
в терроре. Социальные аспекты репрессий. М.: РОССПЭН, 2013. С. 21–41.
3
Осокина Е.А. О социальном иммунитете, или Критический взгляд на концепцию
пассивного (повседневного) сопротивления // Социальная история. Ежегодник. 2010.
С. 285.
65
Значимым в формировании мифа как инструмента властвования в период сталинизма являлось изменение дискурса языка, когда описательное значение слова уступало место его эмоциональному содержанию. Частые повторы смыслов закреплялись в сознании
обывателей помимо их воли, что в итоге привело к потере обществом
своего «слова»1. Как отмечал один из основоположников евразийского движения в эмиграции князь Николай Трубецкой, «люди, вынужденные долго молчать, в конце концов разучиваются говорить»2.
Так и стало с советским обществом, советские люди перестали открыто высказывать свои мысли, стремления и оценки. Справедливо
подмечено Н.Н. Козловой, что роль советского государства – в конструировании принципов организации социальной реальности на
основе речевых коннотаций, определивших успешность советской
тоталитарной модели3. Лояльное отношение большинства населения к официальной информации было вызвано не только активной
пропагандой, но и происходящими социально-культурными изменениями, вызванными напряженностью жизни, бытовой неустроенностью, обострением социальных отношений4. Массированная
пропаганда привела к выработке населением собственной стратегии
оценки информации – «читать между строк» и использовать слухи
в качестве важнейшего средства распространения информации, надежд и страхов5. Само состояние информационного пространства
СССР «создавало особые условия для активного формирования и
распространения слухов в обществе»6. Риторика сталинской пропаганды создавала разрывы в повседневности советского человека, когда лозунги «о величии советского человека» противостояли системе
унизительных запретов и регламентаций, лишавших личность какого
1
Лассан Э.Р. Дискурс большего террора: риторические средства и «лингвистический терроризм». История сталинизма: жизнь в терроре. Социальные аспекты репрессий. М.: РОССПЭН, 2013. С. 166–175.
2
Цит. по: Люкс Л. История России и Советского Союза: от Ленина до Ельцина.
М.: РОССПЭН, 2009. С. 4.
3
Козлова Н.Н. Советские люди. Сцены из жизни. М.: Европа, 2005. С. 27,
221–222.
4
Быкова С.И. Игра в патриотизм как один из методов формирования «врагов народа» // История сталинизма: жизнь в терроре. Социальные аспекты репрессий. М.:
РОССПЭН, 2013. С. 175–183.
5
Фицпатрик Ш. Еще раз о повседневном сталинизме: Советская Россия в 1930–
1950-е гг. // История сталинизма: итоги и проблемы изучения. Материалы международной научной конференции. Москва, 5–7 декабря 2008 г. М., 2011. С. 57.
6
Зубкова Е.Ю. Послевоенное советское общество: политика и повседневность. 1945–1953. М.: ИИ РАН, 2000. С. 220.
66
бы то ни было достоинства1. Цель советской социальной инженерии
состояла во внедрении модели социальных отношений, основанных
на приказах и системе неоплачиваемого труда, разбивающей все горизонтальные общественные связи между людьми и огосударствляющей человеческие контакты, направляя их в русло официальных
властных институтов2.
Многие исследователи отмечают широкое использование советскими властями в сталинский период практики террора. Массовые
репрессии и активная государственная пропаганда, отмечает
С.А. Красильников, использовались властью как средство достижения поставленных задач посредством социальной мобилизации
масс3. Социальную мобилизацию этот автор понимает как целенаправленное воздействие институтов власти на массы посредством
подавления или искажения свободных и рациональных предпочтений, мотиваций и действий отдельных индивидов и групп для приведения социума в активное состояние, обеспечивающее поддержку
и реализацию целей и задач, объявляемых властью приоритетными
и признаваемых большинством общества4. Политические институты
использовали социальную мобилизацию как универсальное средство
многоуровневого контроля и регулирования основ жизни деятельности общества (социально-трудовые и производственные отношения,
социально-бытовые и внутрисемейные связи)5. Сталинский режим
применял различные приемы социальной мобилизации, но наиболее
действенными были пропагандистские кампании. Эффективность
последних во многом зависела от того, «насколько внедряемые в
массовое сознание идеологические установки соответствовали характерным для той или иной социальной группы мировоззрению и
социальным настроениям»6. Иногда организаторам кампаний приходилась корректировать содержание и формы пропаганды с целью
1
Лейбович О.Л. Маленький человек сталинской эпохи: попытка институционального анализа // История сталинизма: итоги и проблемы изучения. Материалы международной научной конференции. Москва, 5–7 декабря 2008 г. М., 2011.С. 170–171.
2
Дамье В.В. Стальной век: Социальная история советского общества. М.: Либриком, 2013. С. 201.
3
Красильников С.А. 1930-й год как пролог большого террора // История сталинизма: жизнь в терроре. Социальные аспекты репрессий. М.: РОССПЭН, 2013. С. 112–119.
4
Он же. Социальная мобилизация как системная характеристика сталинского режима: природа, формы, функции // История сталинизма: итоги и проблемы изучения.
Материалы международной научной конференции. Москва, 5–7 декабря 2008 г. М.,
2011. С. 151.
5
Там же. С. 161.
6
Ушакова С.Н. Идеолого-пропагандистские кампании в практике функционирования сталинского режима: новые подходы и источники. М.: РОССПЭН, 2013. С. 212.
67
приблизить ее к особенностям групповой социальной психологии.
Но, несмотря на это, пропаганда оставалась инструментом перевоспитания и частью миссии «по насаждению на территории Советского
Союза стандартной советской монокультуры для всего населения»1.
Усиление репрессивных практик в предвоенные годы, по мнению М. Ферретти, было вызвано желанием государственных институтов сломить общественное сопротивление и обеспечить социальную стабильность2. В этом контексте аграрная политика сталинизма
в довоенный период представляет собой стремление власти разрушить и переделать социально-экономический строй деревни с целью распространения там государственного контроля3. Как отмечает О. Хлевнюк, сталинский режим, опираясь на насильственные
методы управления, криминализировал все сферы социально-экономической и политической жизни, заменяя насилием естественные
стимулы развития4. После войны, по мнению Д. Ширера, тактика
репрессивно-карательных действий государства меняется. Теперь
карают не за социальное происхождение и политическую неблагонадежность, а за конкретные поступки, выходящие за рамки дозволенного, обозначенного государством. Само массовое принуждение
использовалось властями для дисциплинирования советского общества в условиях послевоенного восстановления экономики5. Власть
стремилась ликвидировать не определенные общественные настроения, а их носителей6. Но реакция социальных масс на карательные
действия властей выражалась в выработке целой «палитры» антагонистических жизненных стратегий – от равнодушия к официально
одобряемой деятельности до настойчивого следования традиционному образу поведения (религиозные ритуалы)7. Одна из особенностей сталинского общества, как отмечает Д. Фильцер, заключалась в
«психологии обхода законов», что выражалось в формальном выпол-
1
Рольф М. Массовые советские праздники. М.: РОССПЭН, 2009. С. 253.
2
Ферретти М. Генезис сталинизма: авторитарная модернизация, социальное сопротивление и репрессии // История сталинизма: жизнь в терроре. Социальные аспекты репрессий. М.: РОССПЭН, 2013. С. 120–141.
3
Ширер Д. Государственное насилие, репрессия и вопрос социальной инженерии
в Советском Союзе в 1920–1950 гг.» // История сталинизма: жизнь в терроре. Социальные аспекты репрессий. М.: РОССПЭН, 2013. С. 210.
4
Хлевнюк О.В. Сталин у власти. Приоритеты и результаты политики диктатуры // История сталинизма: итоги и проблемы изучения. Материалы международной
научной конференции. Москва, 5–7 декабря 2008 г. М., 2011. С. 62–66.
5
Ширер Д. Указ. соч. С. 215.
6
Люкс Л. История России и Советского Союза: от Ленина до Ельцина. М.:
РОССПЭН, 2009. С. 359.
7
Ушакова С.Н. Идеолого-пропагандистские кампании в практике функционирования сталинского режима: новые подходы и источники. М.: РОССПЭН, 2013. С. 22.
68
нении требований центра, а это, в свою очередь, являлось условием
выживаемости и воспроизводства самой системы1.
Репрессии и произвол представителей власти являлись частью
повседневной жизни целого поколения советских граждан, они были
усвоены ими на уровне ценностей2. Официальное одобрение властями доносительства, атмосферы недоверия, подозрительности, предательства и жестокости в обществе, по утверждению С.И. Быковой,
служило средством оправдания всех аморальных поступков3. В недрах коммунальной повседневности происходит рождение «адаптивной морали», которая не просто мирилась с властным насилием,
а заранее его оправдывала4. По мнению Д. Дюрана, образцы поведения и схемы мышления, сформированные в условиях коммунальной квартиры, воспроизводились советскими людьми в других
повседневных ситуациях и формировали советскую культуру повседневной жизни5. Согласно С.А. Королеву, общество становится обществом без общественной морали, т. к. мораль превращается
в феномен индивидуального сознания, а давлению официальной
аморальности могло сопротивляться лишь сильное, самостоятельное индивидуальное сознание6. Сталинский террор осуществлялся
согласно приказам и распоряжениям, а приводили его в действие
миллионы активных участников, которые преследовали собственные цели7. Стремление индивидов вписаться в советскую модель
идентичности, в понимании С.И. Быковой, проявлялось в «самозакреплении». Доказательством этого являлось стремление граждан
принимать участие в деятельности комсомола и компартии, работа
на стройках социализма и т. д. «Преодоление себя», своей совести, по
1
Фильцер Д. Советские рабочие и поздний сталинизм. Рабочий класс и восстановление сталинской системы после окончания Второй мировой войны. М.:
РОССПЭН, 2011. С. 328–329.
2
Верт Н. Сталинизм и массовые репрессии // История сталинизма: итоги и проблемы изучения. Материалы международной научной конференции. Москва, 5–7 декабря 2008 г. М., 2011. С. 101.
3
Быкова С.И. Игра в патриотизм как один из методов формирования «врагов народа» // История сталинизма: жизнь в терроре. Социальные аспекты репрессий. М.:
РОССПЭН, 2013. С. 175–183.
4
Круглова Т.А. Антропологические трансформации и художественные репрезентации жизни в терроре: страх и энтузиазм как мотивы соцреализма // История сталинизма: жизнь в терроре. Социальные аспекты репрессий. М.: РОССПЭН, 2013. С. 229.
5
Дюран Д. Коммунизм своими руками. Образ аграрных коммун в Советской России. СПб.: Издательство Европейского университета, 2010. С. 60–61.
6
Королев С.А. Донос в России: Социально-философские очерки / Сост. и науч.
ред. Е.Я. Виттенберг. М.: Прогресс-Мультимедиа, 1996. С. 50.
7
Голдман В.З. Террор и демократия в эпоху Сталина. Социальная динамика репрессий. М.: РОССПЭН, 2010. С. 319.
69
мнению Ф. Буббайера, было главным ортодоксальным нарративом
сталинской эпохи1. Государство и само стремилось вовлечь индивида в свою деятельность, т. к. политическая апатия и неопределенная,
расплывчатая идейная позиция обывателей не способствовала социальной мобилизации2.
Как отмечает О. Лейбович, особое место в официальном политическом дискурсе сталинизма занимал «маленький человек», готовый
жертвовать личными привязанностями во имя высшей справедливости. «Он простец, далекий от книжной мудрости, преувеличивает,
выпрямляет, додумывает», но самое главное, он «напрямую обращается к великим людям, предостерегает их об опасности, исходящих от
больших людей, нарушивших клятву»3. Маленький человек, по сути
своей являвшийся доносчиком, мог погубить дело, карьеру и личную жизнь любого советского должностного лица. Наиболее полно
практика доносительства раскрыта в работах О.Л. Лейбовича «В городе М. Очерки социальной повседневности советской провинции»
и Ф.-К. Нерар «Пять процентов правды. Разоблачение и доносительство в сталинском СССР. 1928–1941 гг.»5. Доносительство было повсеместной практикой советского общества, им «были пропитаны и
семейные отношения, и отношения в кругу самых близких друзей»6.
Ф.-К. Нерар полагает, что практика доносительства выполняла в сталинской России функцию социального клапана. Организованное вытеснение из политического пространства легальных возможностей
выражения и демонстрации несогласия с проводимым политическим
курсом, отсутствие законных форм выражения социального протеста
превращают письма во власть единственно возможным способом выражения неудовлетворенности и недовольства7. Мощным стимулом
доносительства оставался страх. Как отмечает С.А. Королев, страх
был вызван боязнью, «что кто-то донесет раньше тебя, и ты, следо-
4
1
Буббайер Ф. Совесть, диссидентство и реформы в Советской России. М.:
РОССПЭН, 2010. С. 74.
2
Круглова Т.А. Антропологические трансформации и художественные репрезентации жизни в терроре: страх и энтузиазм как мотивы соцреализма // История сталинизма: жизнь в терроре. Социальные аспекты репрессий. М.: РОССПЭН, 2013. С. 228.
3
Лейбович О.Л. Маленький человек сталинской эпохи: попытка институционального анализа // История сталинизма: итоги и проблемы изучения. Материалы международной научной конференции. Москва, 5–7 декабря 2008 г. М., 2011. С. 167.
4
Лейбович О.Л. В городе М. Очерки социальной повседневности советской провинции. М.: РОССПЭН, 2008.
5
Нерар Ф.-К. Пять процентов правды. Разоблачение и доносительство в сталинском СССР. 1928–1941 гг. М.: РОССПЭН, 2011. 398 с.
6
Там же. С. 9.
7
Там же. С. 328.
70
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]