Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Повседневная жизнь советского крестьянства периода позднего сталинизма. 1945–1953 гг. на материалах Куйбышевской и Ульяновской областей
.pdf
Министров СССР по Куйбышевской области в ЦГАСО. В фонде
представлены не только ежеквартальные и годовые отчеты о различных аспектах колхозного строительства, но и многочисленные крестьянские письма, жалобы и заявления, позволяющие исследовать
крестьянские настроения, их отношение к колхозному строю. В многочисленных жалобах колхозники информировали власть о систематических злоупотреблениях представителей региональных и местных властей, сообщали об их пьянстве и преступной деятельности.
Данные документы свидетельствуют, что в послевоенное время письменное обращение во власть в руках крестьянства становится «оружием слабых», то есть крестьяне использовали письма в различные
инстанции не только как средство восстановления справедливости и
канал коммуникации с властью, но и как способ борьбы с неугодными
представителями местной политической вертикали. «Сельская оппозиция» с помощью жалоб дискредитировала председателей колхозов,
сельских Советов, членов правлений, должностных лиц районной
власти. Количество обращений во властные инстанции значительно
возросло после публикации специального постановления правительства СССР от 19 сентября 1946 г., в котором власть призвала колхозников активно участвовать в разоблачении «врагов колхозного
строя».
Данные о деятельности учреждений культуры, радиофикации и
кинофикации в послевоенной колхозной деревне содержатся в фондах партийных учреждений и специализированных фондах – областном управлении культуры, фонде кинофикации и радиофикации
(ГАНИ УО, ГАУО, ЦГАСО).
Источники личного происхождения, используемые в исследовании, представлены письмами крестьян и людей, наблюдавших жизнь
колхозной деревни со стороны (в частности, красноармейцы), во всевозможные властные инстанции. Большую сохранность крестьянских писем продемонстрировали фонд Уполномоченного Совета по
делам колхозов по Куйбышевской области (ЦГАСО) и фонд Совета
по делам религиозных культов по Ульяновской области (ГАУО).
При анализе крестьянских писем (жалоб, просьб, заявлений) применялся метод сплошной выборки. Если в фонде Совета по делам религиозных культов содержатся ходатайства об открытии церквей и
иных культовых сооружений, жалобы на преграды, устанавливаемые
местными властями на религиозные практики крестьян, то письма,
отложившиеся в фонде Уполномоченного Совета по делам колхозов, содержат многослойную информацию, часто она проявляется
не явно. Это не только сообщения о конкретных случаях нарушения гражданских прав колхозников и нарушения «основного закона
колхозной жизни» – Устава сельскохозяйственной артели, но и срез
51
общественного настроения сельских жителей. Комментарии к этим
письмам должностных лиц, реакция контролирующих органов дают
возможность реконструировать «палитру» взаимоотношений власти
и крестьянского общества.
К источникам личного происхождения относятся материалы
устной истории, полученные автором в ходе полевых исследований в селах Ульяновской области. В период с 2012 по 2015 г. в селах Чердаклинского, Старо-Майнского, Барышского и Карсунского
райо нов автор данного исследования с помощью методики глубинного и биографического интервью собрал материал о послевоенном
развитии колхозной деревни Ульяновской области на основе устных рассказов сельских жителей. В жизненных историях сельских
респондентов отражены особенности «социального дисциплинирования» колхозного крестьянства в послевоенное десятилетие. В них
боль и отчаяние, вызванные тяготами войны, оценка действий властей, отторгаемых крестьянским обществом, осознание несправедливости податного положения колхозного крестьянства, вынужденного
на последние финансовые средства подписываться на «добровольные» государственные займы, переплетаются с чувством гордости
за достижения советской власти, победу в Великой Отечественной
войне и свою сопричастность к данным достижениям1.
Таким образом, использованная источниковая база (нормативноправовые акты, архивные материалы, периодические издания, устные
истории и т. д.) является достаточно широкой и репрезентативной,
позволяющей осуществить объективную реконструкцию повседневной жизни советского крестьянства в послевоенное восьмилетие.
Обращение к делопроизводственной и различной статистической
документации, переписке государственных учреждений, аналитическим запискам должностных лиц дает возможность верифицировать
полученные в исследовании результаты.
1.3. Теоретические подходы и методологические
принципы исследования истории крестьянской
повседневности
Феномен повседневности находится в фокусе предметного исследования различных отраслей знания: философии, культурологии, социологии, культурной антропологии, истории и т. д. Каждая
1
Материалы интервью с жительницей с. Поповка Чердаклинского района Улья-
новской области С.Л. Шакировой. 13.12.2014 // Личный архив автора.
52
из этих наук исследует различные аспекты повседневных практик
представителей разных социальных групп и обществ, пытается понять жизненные ценности, идеалы и установки индивидов, определяющих циклы того или иного общества. Накопленные знания
предшествующих поколений, традиции, нормы и идеалы создают
основу повседневной жизни. Не случайно В.Б. Безгин отмечает, что
«индивид в исследованиях повседневности должен быть воспроизведен действующим на жизненной сцене в заданных обстоятельствах
(природных, временных, политических), показан определяющим ситуацию, конструирующим – совместно с другими – социальные роли
и играющим их»1. Исследователь должен стремиться понять групповые и индивидуальные реакции на существующие законы и порядки2. Междисциплинарный дискурс способствует реализации данного
аспекта исследовательской проблемы.
В историко-философском анализе интерес к изучению повседневности, повседневных практик человека в его обыденной социальной
среде возникает в середине XIX в. и за короткий интервал времени
завоевывает широкую читательскую аудиторию. С этого времени начинается постепенный поворот в социально-гуманитарном знании от
изучения истории глобальной – масштабных социально-экономических преобразований, властных трансформаций, революций и войн –
к изучению микроистории, в центре внимания которой находится
«маленький» человек с его переживаниями, надеждами, чувствами и
мечтаниями. Новый исследовательский подход позволил увидеть реальную жизнь рядового человека, проследить влияние общественнополитических преобразований и трансформаций на судьбы рядовых
граждан, на восприятие ими различных общественных изменений,
выработки жизненных стратегий и ценностей.
На значимость философского осмысления «сферы человеческой
обыденности» впервые обратил внимание Э. Гуссерль, обозначив
данную область «жизненным миром». «Жизненный мир» состоит из
очевидностей, задающих форму ориентации и поведения человека,
и обладает априорными структурными характеристиками-инвариантами (пространство, временность, каузальность, вещность, интерсубъективность и т. д.), воспринимаемыми индивидом типичными
и повторяющимися. Как справедливо отметил О.Н. Ноговицын,
«в какой-то мере жизненный мир отождествлялся Э. Гуссерлем с ми-
1
Безгин В.Б. История сельской повседневности. Тамбов, ТГТУ, 2008. С. 7.
2
Дмитриевская М.С. Повседневность в контексте изучения исторической науки // Материалы международной заочной конференции «Актуальные проблемы науки и образования». Серия «Гуманитарные науки». Вып. 2. Ставрополь: СевКавГТУ,
2010. 114 с.
53
ром нашего повседневного опыта, наивной субъективности, то есть с
миром естественной установки, предшествующей научной объективности, но в то же время жизненный мир оказывается у него и «сферой
первоначальных очевидностей», сферой интенциональной конституирующей деятельности трансцендентальной субъективности»1.
Последователь Э. Гуссерля, основоположник феноменологического метода А. Шюц конкретизировал содержание концепта «повседневность». Ему принадлежит значительный вклад в теоретизирование данного понятия. По А. Шюцу социальный мир является
структурным, имеющим для индивидов собственное значение, мир,
который в конструктах обыденного повседневного мышления воздействует на их поведение, определяет цели и действия2. Мир, в котором живет индивид, состоит из ограниченного числа субъектов с
определенными свойствами, воспринимаемыми как неоспоримая
данность. В повседневной жизни человек находится в биографически
детерминированной ситуации в определяемом им физическом и социокультурном окружении. В конструктах обыденного мышления –
по мнению А. Шюца – окружающий мир является собственным миром индивида, но он изначально является интерсубъективным миром
культуры3.
Мир повседневной жизни является универсумом значений и текстурой смыслов, от интерпретации которых зависит место человека в
социуме. Способ жизни воспринимается индивидом «как естественный и хороший» и порождает множество способов обращения с вещами и людьми в типизированной ситуации. В повседневной рутине
индивид использует различные конструкции, проявляемые в формах
приблизительных предписаний и правил, проверенных предшествующим опытом. Взаимодействие в повседневных практиках индивидов предполагает «наличие серии конструктов здравого смысла…
ожидаемого поведения Другого», то есть мотивы, приписываемые
Другому, типично сходны с мотивами индивида и других людей в
типично сходных обстоятельствах. Повседневное действие соответствует социально одобренному набору правил и предписаний: типичные проблемы, типичные решения, типичные средства достижения
цели4. Эти действия не проблематизированы и понимаются индивидом само собой разумеющимися.
1
Ноговицын О.Н. Феноменология повседневности: Теория социального констру-
ирования реальности: Текст лекции. СПб.: ГУАП, 2006. С. 9.
2
Шюц А. Избранное: Мир, светящийся смыслом. М.: РОССПЭН, 2004. С. 9.
3
Там же. С. 13.
4
Там же. С. 29.
54
Главную задачу методологии социальных наук А. Шюц видит в
изучении всеобщих принципов, в соответствии с которыми человек
организует свой опыт и опыт социального мира в своей повседневной
жизни. Для этого автора повседневная жизнь является социокультурным миром, в котором индивид связан множеством отношений
с другими индивидами. Чем больше поведение человека подпадает
под структуры социальной системы, тем больше их типичность социально одобрена в законах, фольклоре, обычаях и привычках1.
Повседневный мир, по мнению А. Шюца, – интерсубъективный мир,
существовавший задолго до рождения конкретного индивида и интерпретированный другими как организованный мир и, таким образом, предстающий перед индивидом как данность. Интерпретация
повседневного жизненного пространства зависит от фактора социализации: комплекса знаний, полученных индивидом в прошлом от
окружающих и своего жизненного опыта. В пространстве повседневного мира человек не только живет и выполняет раннее определенные роли, но и модифицирует его на основе своих прагматических
мотивов. Таким образом, спецификой феноменологического подхода
является стремление к изучению знания и структур повседневного
«социального жизненного мира».
Феноменологическая социология стремится показать конструируемый характер социальной реальности, в которой человек сам
создает обыденный мир реальностей2. В рамках феноменологической концепции анализ социальной реальности в 60-е годы XX в. был
проведен американским социологом П. Бергером и его германским
коллегой Т. Лукманом3. Ими была разработана феноменологическая теория социального конструирования реальности, обладающая
эвристическим потенциалом познания социальной реальности и в
настоящее время. Для них повседневная жизнь представляет собой
реальность, которая интерпретируется людьми и имеет для них субъективную значимость в качестве цельного мира4. Этот мир не только
предстает реальностью, но и создается в мыслях и действиях индивида. Из множества реальностей, в которые погружен индивид, лишь
реальность повседневной жизни является высшей реальностью.
1
Там же. С. 64.
2
Ноговицын О.Н. Феноменология повседневности: Теория социального констру-
ирования реальности: Текст лекции. СПб.: ГУАП, 2006. С. 5.
3
Бергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реальности. Трактат по со-
циологии знания. М.: Медиум, 1995. 323 с.
4
Ноговицын О.Н. Феноменология повседневности: Теория социального констру-
ирования реальности: Текст лекции. СПб.: ГУАП, 2006. С. 5.
Бергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реальности… С. 39.
55
Повседневная жизнь имеет пространственную и временную структуру. Каждый индивид на основе своих психологических факторов
ощущает свое течение времени. Но также есть время стандартное или
социальное, т. к. повседневный мир интерсубъективен. П. Бергером
и Т. Лукманом стандартное время понимается «как пересечение
космического времени и существующего в обществе календаря, основанного на временных циклах природы и внутреннего времени»1.
Существенным элементом реальности повседневной жизни является
социальная структура. Она представляет собой сумму типизаций и
созданных с их помощью повторяющихся образцов взаимодействия.
Социальный запас знания, которым обладает индивид, представляет
повседневный мир интегрированным, зоны которого понятны и знакомы ему.
По мнению основоположников социального конструирования,
всякая человеческая деятельность подвергается хабитуализации,
а любое повторяющееся действие становится образцом поведения.
Различные жизненные ситуации, с которыми индивид может столкнуться в будущем, находят решение в хабитуализированных практиках прошлого, воспринимаемых стандартными и верными. Таким
образом, каждодневным практикам придается институциональный
вид. Институционализация имеет место везде, где осуществляется
взаимная типизация опривыченных действий2.
Реальность повседневной жизни поддерживается через погружения индивида в рутинные действия и взаимодействия.
Другие социальные субъекты, с которыми индивид встречается
в повседневной жизни, служат подтверждением его субъективной реальности. В общении и рождается реальность социального
мира.
Исследование повседневности введено в русло исторической науки представителями французской исторической школы «Анналов»3.
Для них было характерно стремление обратить особое внимание на
«образ человека» в истории и психологическую характеристику социальных и культурных институтов в жизни той или иной страны. В их
трудах предметом исследования становились «ритмы смены смерти
и жизни», «история питания», «история тела», «история костюма»,
«история детства», то есть все то, что можем отнести к концепции по-
1
Бергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реальности. С. 49.
2
Там же. С. 92.
3
Блок М. Феодальное общество. М.: Изд-во им. Сабашниковых, 2003. 503 с.; он
же. Характерные черты французской аграрной истории. М.: Изд-во иностранной литературы, 1957.
56
вседневности1. По Ф. Броделю, повседневность – это мелкие факты,
едва уловимые во времени и пространстве, материальная жизнь, в
которую погружен индивид. Она присутствует во всем, повторяет-
2
ся, проникает во все сущее и протекает под знаком рутины
. Любой
факт, периодически повторяющийся в жизни человека, становится
структурой повседневности. Для того чтобы понять повседневный
мир человека, Ф. Бродель анализирует демографию, одежду, пищу,
ментальность, условия жизни, то есть то, что окружает человека постоянно, за рамки чего он не может выйти.
Немаловажные изыскания в области теоретизации представлений
о феномене «повседневность» были осуществлены культурологами
ХХ в. Задолго до обращения представителей школы «Анналов» к
исследованию различных исторических аспектов человеческой деятельности, характеризующих сферу повседневности, исландский
исследователь культуры Й. Хёйзинга предпринял попытку анализа
культурного содержания таких форм повседневности, как рождение,
смерть, семья, формы религиозности и мышления, определяющие
ментальность социального слоя или всего социума
3
. Для него всякие
действия, поступки людей следуют разработанному и выразительному ритуалу – жизненному стилю4. Й. Хейзинга фокусирует внимание на механизмах трансформации повседневности и полагает,
что отрицание обществом различных условностей предшествующей
эпохи сопровождается сохранением прежних норм жизни и ценностей, определяющих жизненное пространство социума. М. Хайдеггер
определяет повседневность как один из модусов бытийствования, характеризующийся болтовней, любопытством и двусмысленностью5.
Он подчеркивает, что поглощение человека повседневными заботами
приводит к потере его подлинности. Личность попадает в толпу, превращается в одного из них, принимает их ценности и усваивает коллективные способы мышления, поведения. Тем самым раскрывается
способ повседневного бытия. Б. Вальденфельс6 при анализе повседневности предлагает учитывать три методических принципа:
1
Школа Анналов // История в историях. URL: http://wordweb.ru/filo_hist/40.
htm
2
Бродель Ф. Материальная цивилизация, экономика и капитализм. XV–
XXVIII вв. Т. 1. Структуры повседневности: возможное и невозможное. М.: Весь мир,
2007. 591 с.
3
Хёйзинга Й. Осень Средневековья. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2011. 786 с.
4
Там же. С. 21.
5
Хайдеггер М. Бытие и время. Работы и размышления разных лет. М., 1993.
С. 35–40.
6
Вальденфельс Б. Повседневность как плавильный тигль рациональности. М.:
Прогресс, 1991.
57
«1. Обыденная жизнь не существует сама по себе, а возникает в
результате процессов «оповседневнивания», которым противостоят
процессы «преодоления повседневности».
2. Повседневность – это дифференцирующее понятие, которое отделяет одно от другого. Границы и значения выделенных сфер изменяются в зависимости от места, времени, среды и культуры.
3. Речь о повседневности не совпадает с самой повседневной жизнью и речью о повседневной жизни…»1 Можно согласиться с исследователем, поскольку универсальное понятие, раскрывающее всю
многоаспектность феномена повседневность, отсутствует.
Отечественным культурологом М. Бахтиным была проанализирована роль праздничной культуры в повседневности. Праздник –
это особая форма коллективной деятельности, выводящая личность из рамок рутинных, повседневных практик. В праздничных
карнавальных действиях реальности повседневной жизни проявляются как идеальные формы. Важнейшие этапы жизни: рождение
и смерть, брак – всегда являлись ведущими факторами в праздничном действии. Праздник утверждает стабильность, неизменность
и вечность всего существующего миропорядка2. В отечественной
культурологической мысли значительный вклад в теоретизирование феномена повседневность принадлежит Ю.М. Лотману3. В ряде
своих исследований он приходит к выводу, что мир высших идей
неотделим от мира людей, которые мыслят себя в каждодневной
реальности. Бытовая сторона человеческой жизни заключает в себе
скрытый смысл, культурный код, позволяющий определить социальную позицию индивида. По Ю.М. Лотману, повседневность
формируется из ценностей и норм господствующей культуры. Для
него повседневность, как и культура в целом, семиотическое явление, смысл которого можно постичь лишь через изучение бытовой
культуры.
По мнению другого исследователя, А.Я. Гуревича, менталитет является главной составляющей структуры культуры повседневности.
Для него это жизненные установки и модели поведения, эмоции и
настроения, «опирающиеся на глубинные зоны, присущие данному
обществу и культурной традиции»4.
1
Вальденфельс Б. Повседневность как плавильный тигль рациональности.
С. 40–41.
2
Бахтин М.М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья.
М.: Художественная литература, 1965. С. 544.
3
Лотман Ю.М. Статьи по семиотике и топологии культуры // Избранные статьи
в 3 т. Т. 1. Таллин: Александра, 1992.
4
Гуревич А.Я. Проблема ментальностей в современной историографии // Всеоб-
щая история. Дискуссии, новые подходы. М., 1989. Вып. 1. С. 45.
58
Возможность исследования повседневности в рамках этнометодологии была заложена американским ученым Г. Гарфинкелем1.
Разговорный язык, считает он, является основой для типизации повседневных практик. В повседневной жизни человек применяет методы, которые конструируют повседневную реальность. Язык служит
связующим звеном построения повседневного мира. На основе языка
происходит усвоение знаний, определяющих социальное действие и
взаимодействие.
Повседневная жизнь привлекала внимание историков и в дореволюционной России. Классическими образцами изучения повседневной жизни могут служить работы Н.И. Костомарова, Е.И. Забелина,
А.В. Терещенко и др.
2
Н.И. Костомаров фокусируется на традиционных нравственных
ценностях русского народа: подчиненное положение женщины, поведение в семье и быту, семейные отношения, особенности ведения
хозяйства и т. д. Он описывает материально-бытовые стороны жизни,
но при этом не уделяет должного внимания мотивам бытового поведения. При таком понимании повседневности, отмечает М.М. Кром,
люди прошлого лишены свободы действий, словно у них не было замыслов, и они жили в условиях заданных реалий в соответствии с
известным сценарием и были вписаны в круг вещей и обстоятельств3.
Всплеск интереса к истории и феномену повседневности в отечественной науке наблюдается в последнее двадцатилетие. Так,
И.Т. Касавина и С.П. Щавелина предприняли попытку исследовать
повседневность с позиции междисциплинарного синтеза. Они выявили в данном феномене деятельностно-событийный, предметно-вещественный, телесно-поведенческий аспекты4. И.В. Утехин
отмечает, что повседневность не способна дать решающей информации для понимания динамики исторического процесса, а является лишь одним из ракурсов рассмотрения общественной системы5.
Повседневность через взаимодействие мира вещей и сознания рассматривается в работе Б.В. Маркова «Культура повседневности».
Для него жилище, одежда, система родства являются важными элементами повседневного пространства, «в котором происходит фор-
1
Гарфинкель Г. Исследования по этнометодологии. СПб.: Питер, 2007.
2
Костомаров Н.И. Очерк домашней жизни и нравов великорусского народа в
XVI–XVII столетиях. М.: Республика, 1992; Забелин И.Е. О жизни, быте и нравах русского народа. М., 1996; Забелин И.Е. История русской жизни. М., 1876.
3
Кром М.М. Повседневность как предмет исторического исследования. история
повседневности. Сборник научных работ. СПб.: Алетейя, 2003.
4
Касавин И.Т., Щавелин С.П. Анализ повседневности. М.: КАНОН+, 2004.
5
Утехин И.В. О смысле включенного наблюдения повседневности. История повседневности: Сб. научных работ. СПб., 2003. Вып. 3. С. 16.
59
мирование человека»1. Сама же повседневность не только обусловлена мыслями и переживаниями людей, но и регулируется нормами и
институтами. В противоположность феноменологической традиции,
Б.В. Марков считает, что повседневность есть «сеть особым образом устроенных дисциплинарных пространств», включающих телесное и духовное, экономическое и этическое в устройстве обыденной
2
жизни
. Н. Пушкарева под повседневностью понимает событийную
сторону публичной жизни, мелкие частные случаи и способы приспособления людей к обстоятельствам внешнего мира
3
. Как отмечает
этот автор, «мужчины и женщины активно участвуют в постоянном
процессе создания и переустройства структур повседневности, они
пытаются «пристроить» и приспособить к себе тот жизненный мир,
который их окружает4. В этом отношении значительный интерес вызывает понимание повседневности в немецкой научной традиции, в
особенности исследователем А. Людтке. Историки немецкой школы
повседневности призывают понимать историю повседневности не в
контексте бытописания, а в более широких исследовательских рамках, что позволяет увязать человеческий опыт, восприятия, представления, действия со структурами и процессами исторического развития5. История повседневности находится в тесной связи с опытом
индивидуальным и коллективным, и она сама продуцирует новый
опыт. «История повседневности, – отмечает А. Людтке, – нацелена
на постоянную реконструкцию поступков и образов действий, объяснений и чувств людей». По мнению А.К. Соколова и С.В. Журавлева,
заслуга А. Людтке состоит в том, что он смог доказать тезис о логике
исторического построения «снизу», с позиции тех, кто жил и страдал,
не найдя достойного места в бурных изменениях модернизационного
процесса6. Именно переплетение общественного и частного на микроуровне позволяет преодолеть разрыв между народной социальной
1
Марков Б.В. Культура повседневности. М.: Питер, 2008. С. 31.
2
Там же. С. 28.
3
Пушкарева Н.Л. «История повседневности» как направление исторических ис-
следований // Перспективы. URL: http://www.perspektivy.info/print.php?ID=50280
4
Пушкарева Н.Л. Российская повседневность в зеркале гендерных отношений:
тенденции, динамика, перспектива изменений (Х – начало XXI века) // Российская
повседневность в зеркале гендерных отношений: сборник статей. М.: Новое литературное обозрение, 2013. С. 8.
5
Людтке А. Что такое история повседневности? Ее достижения и перспективы в Германии // Социальная история. Ежегодник. 1998/1999. М., 1999. С. 77–100.
(С. 95–96).
6
Людтке А.С. История повседневности в Германии: Новые подходы к изучению
труда, войны и власти. М.: РОССПЭН, 2010. С. 30.
60
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]