Неистория

сущность ради возникновения). Гомер восхищен каждой вещью, его равно занимает их фабрикация, конструкция и декорация, он смакует и причмокивает, детально описывая детали – все эти пряжки, бляшки, ремешки, застежки и заклепки. Поэт поет сла­ву ремеслу/искусству/культуре, воплощенным в вещах, он по­свящает ни много ни мало сто тридцать строк описанию щита Ахилла работы Гефеста, и это хотя и самый известный, но да­леко не единственный случай – вот щит Аякса: «Медный щит семикожный, который герою сработал /Шорник прекрасней­ший Тихий, живущий в дому своем в Гиле. /Ярко блистающий щит для него из семи он составил /Кож от жирнейших волов и покрыл их пластиною медной», а вот – Сарпедона: «Тотчас вперед он уставил свой щит, во все стороны равный, /Кованый, медный, прекрасный, который искуснейший медник /Выковал, частые кожи воловьи снутри натянувши, /Проволкой их зо­лотою по краю щита прострочивши». Происхождению вещей Гомер уделяет не меньше внимания, чем родословию героев, и для развернутого описания ему представляется подходящим любой момент, будь то обстоятельная подготовка к битве или непосредственное ее течение. Так, Агамемнон, готовясь к бою, «грудь защитил себе крепкой бронею, /В давнее время ему под­несенной в подарок Киниром; /Ибо до Кипра достигла великая весть, что ахейцы /На кораблях собралися итти на троянцев по­ходом. /Он ему эту броню подарил, царю угождая. /Десять по­лос в той броне вороненого было железа, /Олова двадцать по­лос, из золота было двенадцать. /Иссиня-черные змеи до шеи брони простирались, /По три с обеих сторон, подобные раду­гам в туче, /Зевсом-Кронидом на небе воздвигнутым в знаме­нье смертным»; в свою очередь, Пандар, собираясь стрелять в Менелая, снял с плеча «полированный лук из рогов козерога / Резвого; некогда сам он ему из засады в то время, /Как со ска­лы он прыгнуть собирался, стрелой своей острой /В грудь уго­дил и спиною его на скалу опрокинул; /Из головы поднимались рога на шестнадцать ладоней. /Мастер друг к другу приладил рога, обработав искусно, /Вылощил лук и к концу золотое кольцо приспособил».

все руки мастер и любая работа у него спорится. Вот Лаэртид при поддержке Калипсо строит плот: «Начал рубить он деревья. И быстро свершалося дело. /Двадцать стволов он свалил, очистил их острою медью, /Выскоблил гладко, потом уравнял, по шну­ру обтесавши. /Нимфа Калипсо меж тем бурав принесла Одис­сею. /Бревна он все просверлил и приладил одно ко другому, / Брусьями бревна скрепил и клинья забил между ними. /Точно такого размера, какого обычно готовит /Дно корабля грузово­го кораблестроитель искусный, – /Сделал такой ширины свой плот Одиссей многоумный. /После того над плотом помост он устроил, уставив /Часто подпорки и длинные доски на них по­стеливши. /Мачту в средине поставил, искусно к ней рею приве­сил, /Чтобы плотом управлять, и руль к нему крепкий приладил. /Сделал потом по краям загородку из ивовых прутьев, /Чтоб за­щищала от волн, и лесу немало насыпал. /Нимфа, свет меж бо­гинь, холста принесла, чтобы сделать /Парус на плот. Одиссей изготовил прекрасно и это. /К парусу брасы потом подвязал, и фалы, и шкоты, /Плот потом рычагами спустил на священное море. /День четвертый пришел, и кончено было с работой». А вот он вспоминает перед Пенелопой, как когда-то изготовил су­пружеское ложе: «Не другой кто, я сам ее сделал. /Пышно олива росла длиннолистая, очень большая, /В нашей дворовой ограде. Был ствол у нее, как колонна. /Каменной плотной стеной окру­жив ее, стал возводить я /Спальню, пока не окончил. И крышей покрыл ее сверху. /Крепкие двери навесил, приладивши створки друг к другу. /После того я вершину срубил длиннолистой оли­вы, /Вырубил брус на оставшемся пне, остругал его медью /Точ­но, вполне хорошо, по шнуру проверяя все время, /Сделал под­ножье кровати и все буравом пробуравил. /Этим начавши, стал делать кровать я, пока не окончил, /Золотом всю, серебром и слоновою костью украсил, /После окрашенный в пурпур ремень натянул на кровати. /Вот тебе признаки этой кровати, жена!» И такие гимны культурной демиургии звучат вновь и вновь, воплощая аксиологию архаика/простеца, знающего, чего стоит сделать вещь, и высоко ценящего технэ и технику.

сто поименовать. Сентенции типа мысль изреченная есть ложь для него суть абсурд и ахинея: он-то как раз хорошо знаком с не­изреченностью и неизрекаемостью бытия и что есть сил рвется из этой трясины к промысленности-проговариваемости суще­го. Это поздний декадент может предаваться меланхолической рефлексии подобно оправдывающемуся герою Блока: «Ведь я не насильник, /Не обманщик и не гордец, /Хотя много знаю, /Слишком много думаю с детства /И слишком занят собой. / Ведь я – сочинитель, /Человек, называющий все по имени, / Отнимающий аромат у живого цветка». Ранний/простой чело­век пышет номинативным здоровьем, он придает называнию магически-сакральное значение и благоговеет перед каббали­стической премудростью – именно в этом контексте становится возможным комически-игровой эффект, производимый при­емом списка, столь часто используемым Рабле в своем, по Бах­тину, народно-карнавальном романе (сто пятьдесят девять игр Гаргантюа, двести одиннадцать разновидностей сумасбродства Трибуле, триста сорок вариантов блудодейства, приписываемых друг другу Панургом и Братом Жаном, etc.). Впрочем, экскурсы здесь ни к чему – достаточно вспомнить аутентично антично­го Аристофана с его пафосом номинации, когда вдохновенный называтель извергает целые потоки наименований, перечисляя не только вещи, но и признаки, действия, состояния. Например, в «Птицах», устав именовать таковых в диалоге, Удод выдает разом: «Сойка, горлица, кукушка, коршун, голубь, пустельга, /Сокол, жаворонок, ястреб, дятел, каменка, орел, /Чиж, синица, мухоловка, турухтан, снегирь, дрофа»; в «Облаках» Стрепсиад обещает претерпеть все тяготы учения: «Мне бы только слов­чить и долгов не платить, /А потом пусть народ называет меня /Негодяем, нахалом, шутом, наглецом, /Шарлатаном, буяном, судейским крючком, /Надувалой, громилой, бузилой, шпиком, /Срамником, скопидомом, сутягой, лгуном, /Забиякой, зади­рой, бахвалом, клещом, /Подлипалой, прожженным, паршой, подлецом! /Приживалом, свиньей!»; в «Ахарнянах» Вестник приглашает Дикеополя на ужин: «Задержка за тобой. Живее двигайся! /Все прочее давно уж приготовлено: /Столы, тазы, венки, подушки, коврики, /Лепешки, девки, благовонья, сладо­сти, /Маковники, коврижки, булки, пряники, /Танцовщицы и песни о Гармодии»; и так – сплошь и рядом.

ровать общее. Если в позднем искусстве стараются выразить индивидуально-моментальное, то в раннем прилагают все силы к визуализации и вербализации абстрактно-непреходящего. Так обстоит дело и в пластике, и в драматургии; какой-нибудь Каллимах, заявляющий: «Кикликов стих ненавижу; дорогой идти проторенной, /Где то туда, то сюда толпы бредут, не хочу. /То. что нравится многим, не мило мне; мутную воду /Пить не хочу из ручья, где ее черпают все», совершенно немыслим там, где нет ни проторенных, ни хоть каких-нибудь дорог, а встре­тить себе подобного является редкой удачей. Для архаического человека общее еще не стало банальным, оно всякий раз новое и оттого поразительное, и он готов пойти на любые жертвы, чтобы прорваться из мира генерации в мир генерализации: до­статочно вспомнить пифагорейцев, годами отказывавшихся от мяса и речи, дабы по завершении послушания получить до­ступ к блистательной истине вроде той, что квадрат гипотену­зы равен сумме квадратов катетов (сам Пифагор, по Цицерону и Проклу, был так поражен своим открытием, что в честь его принес в жертву быка, а некий Аполлодор-Исчислитель, фи­гурирующий у Лаэрция, сообщает даже о гекатомбе). «Семь мудрецов» удостоились своего почетного титула за совершен­ные, на наш/поздний взгляд, тривиальности вроде «мера – наилучшее» (Клеобул), «говори к месту» (Биант), «знай свое время» (Питтак), и сомнительные поучения типа «властям по­корствуй – хочешь ты иль нет» (Солон), однако для современ­ников, по большей части мысливших еще мифологическими образами, эти максимы и аксиомы выглядели рафинированно­концентрированной sophia. В их реальности – реальности ниж­него предела социальной вещности – общего не видно из-за кон­кретного, а неизменное тонет в изменении, потому-то они так вожделеют стандартности и стабильности, из-за чего театраль­ное действие, разыгрываемое актерами в типизирующих эмо­ции масках, распадается на паттерновые сцены, а излагаемые анналистами события, какую бы хронологическую шкалу они ни использовали, разрезаются на годичные отрезки: счет важнее процесса, типология значимее континуальности. Погруженный в поток бытия, где каждая вещь фатально уникальна и все со­бытия необоримо необратимы, архаик жаждет ритма и цикла, взыскует дубля и дублета. Неизменные зачины и бесконечные повторы, столь свойственные фольклору, как раз от этого и для этого: повторение стандартных формул ласкает слух того, кто не-

изменное предпочитает неизвестному, кто хочет найти хоть что­то, что не было бы подвержено трансформации и метаморфозе, а найдя, хранит как высшую ценность. Недаром Гомер использу­ет множество эпических формул при описании лиц, предметов и событий: раз назвав Афину «совоокой девой», он повторяет этот зооморфный эпитет снова и снова – 16 раз в «Илиаде» (со склонениями – 29) и 24 раза в «Одиссее» (со склонениями – 41). В первой из поэм ахейский или троянский герой, такой как «вла­дыка мужей Агамемнон» (23 раза), «шлемоблещущий Гектор» (41 раз) или «Ахиллес быстроногий» (66 раз), вонзает в друго­го «длиннотенную пику» (20 раз), и нередко небезуспешно – «с шумом на землю он пал» (13 раз); во второй описываются дея­ния более мирные – «ударили веслами море» (8 раз), а то и вовсе «ели обильно мы мясо и сладким вином утешались» (5 раз), но эпических формул не меньше – уж очень они нравятся детски­простецкому архаическому вкусу.

ет, почему и для чего он это делал. «Как философу, ему было все равно, что носить», но царь стремился обеспечить лояльность покоренных азиатов, потому-то «придал красоту одежде сво­их предков и при этом, начиная закладывать основания вели­кой державы, не выказал презрения к побежденным». В любом случае одежда должна быть функциональной, так что «глупо и бессмысленно было бы любить одноцветный плащ и презирать хитон с пурпурной каймой или, наоборот, отвергать первый и приходить в упоение от второго и, подобно малому ребенку, который надевает то, что велит кормилица, сохранять одежду только потому, что ее носили предки. Люди, которые идут охо­титься на диких животных, надевают на себя шкуры оленей, в хитониски из птичьих перьев одеваются те, кто ловит птиц, оде­тые в красные хитоны опасаются попадаться на глаза быкам, а в белые – слонам, потому что названные животные от этих цветов раздражаются и впадают в ярость». Главное же, что это не глав­ное, – недаром «Аристиппа, известного последователя Сократа, восхваляют за одно то, что он, появляясь как в бедном рубище, так и в милетском плаще, и в том и в другом одеянии сохранял свое достоинство»; важно не внешнее, а внутреннее, не костюм, а добродетель, и если личности типа Кратета и Рогациана все же редкость, то стремление к неформальному, жизненному, под­линному – норма.

и небе, который, тушуясь перед напором вчерашних провин­циалов, тем не менее испытывает пугающий его самого инте­рес к «людям из глубинки», так что в конце концов способен решиться на downshifting – бросить город и уехать в деревню, чтобы стать ближе к земле (спасибо Бабелю, Блоку и Б.Г.; от­дельное спасибо – Честертону, за это: «Простые души не любят простых вещей, простые души любят сложность, а сложные – простоту. Неграмотные люди любили искусную резьбу и рит­мичные, рифмованные песни; люди ученые любят голые стены и белый стих», – это действительно так). Смех и плач по поводу грядущего гунна либо хама есть константа любого декаданса, т.е. самоотрицания культуры, носителю которой кажется, что его кто-то нагло обманывает, подменяя деяния размышлени­ями, так что ему неймется перестать беспокоиться и начать жить, вернувшись в потерянный из-за проклятых плодов по­знания рай бытия. Бытие страшно, но страшно притягательно для человека сущего, ибо у человека бытия последнего и так достаточно. Чтобы опроститься, для начала надо не быть про­стым; пастушки и пасту1шки, простецы и простушки являются предметом лишь элитарного интереса – буколы не пишут бу­колик; охотник или пахарь не способен помыслить общество злом, а природу – вместилищем истины, зато рафинированный городской интеллектуал только так и мыслит.