Добавил:
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз: Предмет: Файл:

Неистория

.pdf
Скачиваний:
0
Добавлен:
07.09.2026
Размер:
2 Мб
Скачать
дворце чудо: из средины очага поднялся мужской член и оста­вался так несколько дней»). По более распространенной версии, фигурирующей у Ливия, у того же Плутарха и других, родила их непорочная весталка Рея Сильвия – то ли от Марса, то ли от пожелавшего остаться неизвестным смертного, после чего Ро­мул и Рем были выкормлены то ли волчицей, то ли прозванной так за нетяжелое поведение Ларенцией, женой/сожительницей царского раба-пастуха Фаустула («волчица» – lupa, означало также шлюху/потаскуху, откуда lupanarium – публичный дом). Повзрослев, братья промышляли романтическим бандитизмом, охотясь на четвероногую и двуногую дичь (словами Ливия, «они не только травили зверей, но нападали и на разбойников, нагру­женных добычей, а захваченное делили меж пастухами, с кото­рыми разделяли труды и потехи; и со дня на день шайка юношей все росла»). Решив разобраться с Амулием (братом их деда Ну­митора, незаконно захватившим власть в Альба Лонге), Ромул и Рем «стали собирать вокруг себя массу нищих и множество беглых рабов, внушая им мятежнические замыслы и неповино­вение властям», а по успешном завершении задуманного осно­вали свой город, первыми жителями которого явились «рабы и бродяги». Этого основоположникам показалось мало, в резуль­тате чего был открыт asylum – убежище, куда «от соседних на­родов сбежались все жаждущие перемен – свободные и рабы без разбора», ибо братья «принимали всех: рабов они не возвращали их господам, должников – заимодавцам, убийц – властям»; не­мудрено, что такого рода новопоселенцам, дабы разжиться не­вестами, пришлось умыкать сабинянок – «так велико было пре­зренье соседей» (Ливий, Плутарх).
На этом рабская тема в традиции о раннем Риме не заканчи­вается. Дело в том, что шестой и предпоследний царь, Сервий Туллий, у ряда древних авторов фигурирует как сын рабыни. Например, согласно Дионисию Галикарнасскому, когда Тарк­виний Приск захватил Корникул, среди погибших защитников оказался «некий человек царского рода по имени Туллий, жена­тый на Окрисии, прекраснейшей и разумнейшей из всех корни­кульских женщин». Римский царь отдал вдову рабыней своей жене, которая некоторое время спустя отпустила ее на свободу; как бы то ни было, «у этой Окрисии, еще в бытность ее рабыней, рождается ребенок, которому, когда он вырос, мать дает по отцу соответственное родовое имя Туллий, а общеупотребительное, т.е. личное, Сервий – по собственной участи, потому что роди-
232
ла она его, будучи рабыней. Сервий на эллинский язык можно было бы перевести как “Рабский”». Трудно сказать, имеет ли этот ономастически-этимологически-этиологический нарратив хоть какое-то историческое зерно (Тит Ливий рассказывает о Сервии иначе), но сам факт его присутствия показателен.
Не менее показательно и то, что второму рексу Рима, Нуме Помпилию, приписывается установление сатурналий. «Он, – говорит Плутарх, – позволил даже рабам, рожденным в раб­стве, узнать ненадолго, в чем состоит счастье свободы, устано­вив обычай: в праздник Сатурналий есть им за одним столом с господами. Говорят, это один из обычаев, введенных Нумой, который хотел, чтобы плодами годового урожая делились и с теми, кто участвовал в полевых работах. Некоторые любители мифологии уверяют, что праздник этот напоминает о равен­стве сословий во времена Сатурна, когда не было ни рабов, ни господ и все считались родственниками и ничем не выше один другого». Во время этого ежегодного праздника, растягивавше­гося на несколько дней, господа и рабы действительно менялись обязанностями, так что хозяева могли прислуживать слугам; возведение его происхождения к доклассовой эпохе, вероятно, надумано, но Сатурн действительно был одним из древнейших римских богов, поэтому видеть в этих карнавальных семиоти­ческих переворачиваниях некие следовые воспоминания о со­циальных отношениях архаики в какой-то части и до какой-то степени все же, видимо, можно.
Вообще, рабы играли большую роль в римской религии и культе. Так, общеиталийский и латинский культ Дианы в ряде случаев был специально рабским: в Ариции, в священной роще на озере Неми, жрецами (сакральными «царями») становились беглые рабы, победившие в поединке своих предшественников (объяснению этого обычая посвящена знаменитая работа Фрэ­зера). В Риме строительство храма Дианы связывается с именем того же Сервия Туллия; этот храм располагался на Авентине, в плебейском квартале, остававшемся вне померия вплоть до 49 г., был излюбленным центром латинян, обладал правом убежища, и сама годовщина его основания считалась рабским праздни­ком. Культ Геркулеса, исстари обслуживавшийся древними па­трицианскими родами Потициев и Пинариев, цензором Аппием Клавдием Цеком был передан государственным рабам, испол­нявшим в Риме примерно те же функции, что и в Афинах (по­мощники-служители магистратов, ремесленники); помимо про-
233
чего, они составляли вспомогательный персонал в некоторых жреческих коллегиях, могли сожительствовать со свободными, причем дети, принимая имя матери, получали права свободно­рожденных, имели право апеллировать к суду и даже к сенату. (Характерно, что Аппий Клавдий, как и Сервий Туллий, рас­писывал вольноотпущенников по трибам и, более того, ввел их детей в сенат.) Популярным среди рабов и отпущенников был и культ Феронии – древнеиталийской богини то ли этрусского, то ли сабинского происхождения; ей был посвящен храм на Мар­совом поле, ее святилище в Капене обладало правом убежища, а в храме Феронии в Таррацине производился отпуск рабов на волю. Кроме общественных, рабы участвовали также в семей­ных и соседских культах – в частности, в почитании ларов (этот культ опять-таки связывался с именем Сервия Туллия, отцом которого, по одной из версий, был семейный Лар дома Таркви­ниев). Лары являлись фамильными покровителями и ассоции­ровались с очагом, домом, семьей в целом; были и компитальные лары, привязанные к перекресткам (compita) между соседними усадьбами, в культе которых рабы принимали участие наравне со свободными. В республиканские времена культ ларов имел подчеркнуто рабский характер, возглавляясь не столько отцом семейства, сколько виликом (старшим рабом, приказчиком); компитальные лары, в свою очередь, почитались особыми кол­легиями из рабов и отпущенников, устраивавшими в их честь шествия, игры и праздники.
Исходя из органического консерватизма и функционально­го традиционализма в принципе любого и в особенности арха­ического культа, можно предположить, что присутствие в нем рабов есть рудимент эпох, когда они не были рабами в поздней­шем – классическом – смысле этого слова. Религия есть область сакрализованного «своего», и надо думать, что древнейшие рабы имели к этой сфере даже более тесное отношение, чем сами рим­ляне. Проще говоря, исходно это было местное, туземное латин­ское, сабинское, этрусское, – италийское население, постепенно завоевываемое и подчиняемое римлянами, сохраняя при этом свои культы вместе с какой-то частью правоспособности. Как и в Греции, в архаическом Риме, по всей видимости, существовали элементы государственного рабства, пенестии и илотии, когда закрепощенное неполноправное сельское население из числа покоренных аборигенов обязывалось отдавать часть урожая и ходить в походы в качестве военных слуг общины в целом или
234
составляющих ее родов по отдельности. Подобные формы за­висимости и эксплуатации существовали у сабинян и этрусков (а также луканов, бруттиев и других италийских племен), с са­мых ранних времен входивших в состав римской общины (три­бы тициев и луцеров соответственно; рексы Нума Помпилий и Анк Марций в традиции имеют сабинское, Тарквиний Древний и Тарквиний Гордый – этрусское происхождение), и уже поэто­му можно считать их присущими раннему Риму в целом. В исто­рические времена общины, сдавшиеся римлянам в форме без­оговорочной капитуляции (без договоров и условий), получали статус deditii – зависимых неграждан-налогоплательщиков под внешним управлением римских магистратов. До середины IV в. до н.э. сдавшихся на милость победителя, как правило, не про­давали в рабство, а превращали в клиентов, лично свободных, но неполноправных. Собственно, древнейшая клиентелла и была чем-то вроде этого – захваченные и сдавшиеся в плен вместе с добровольными переселенцами-чужаками (hostes, peregrini) становились клиентами гентильных подразделений и вождей: родовые клиенты – в качестве сельских издольщиков и батра­ков, царские – в качестве ремесленников и торговцев, после упразднения власти рексов оставшихся без патрона и тем самым составивших основу плебса.
Положение таких категорий населения, конечно, сильно от­личалось от полноправных членов общины, однако сближалось с положением их разного рода младших и пониженных соро­дичей и потому мало походило на классическое рабство. «Сво­его» нельзя было подчинять и использовать как «чужого», он оставался если не родственником, то соседом и в той или иной степени сохранял соответствующие права как ingenuus – сво­боднорожденный член общины даже в том случае, если пре­вращался в кабального должника. Вообще участь неоплатного должника была незавидной: в соответствии с Законами XII та­блиц ему по судебному приговору давался месяц срока, чтобы выплатить долг, если же он не мог этого сделать, то превращал­ся в арестанта (addictus) своего кредитора, который забивал его в колодки и содержал в заточении еще два месяца, выводя по базарным дням на рынок и объявляя сумму долга. Если аддикт за это время выкупался или его выкупали, он вновь становился свободным и полноправным, в противном же случае должник превращался в раба (servus), которого кредитор мог продать, но только trans Tiberium – за Тибр, т.е. за пределы территории
235
римской общины, или даже казнить (принести в жертву богам в искупление нарушенной клятвы, каковой являлось долговое обязательство). Но долговая сделка могла совершаться и иначе, в форме самозаклада, когда должник-nexus сразу обязывался от­работать долг кредитору в качестве кабального (согласно Вар­рону, «nexus назывался свободный человек, отдававший себя в рабство за деньги, которые он был должен, до тех пор, пока не выплатит этого долга»).
Будучи в положении раба фактически, юридически nexus со­хранял свободу и гражданские если не права, то обязанности. Ливий под 495 г. до н.э. красочно рассказывает, как в преддверии войны с вольсками в Риме произошли волнения в связи с поло­жением кабальных должников: «Общее недовольство, и без того усиливавшееся, разожжено было зрелищем бедствий одного че­ловека. Старик, весь в рубцах, отмеченный знаками бесчислен­ных бед, прибежал на форум. Покрыта грязью была его одеж­да, еще ужасней выглядело тело, истощенное, бледное и худое, а лицу его отросшая борода и космы придавали дикий вид. Но узнали его и в таком безобразном облике и говорили, что он ко­мандовал центурией, и, сострадая ему, наперебой восхваляли его военные подвиги; сам же он в свидетельство своих доблестей по­казывал, открыв грудь, шрамы, полученные в разных сражени­ях. Спросили его, отчего такой вид, отчего такой срам, и, когда вокруг него собралась толпа не меньше, чем на сходке, ответил он, что воевал на сабинской войне, и поле его было опустошено врагами, и не только урожай у него пропал, но и дом сгорел, и добро разграблено, и скот угнан, а в недобрый час потребовали от него налог, и вот сделался он должником. Долг, возросший от процентов, сначала лишил его отцова и дедова поля, потом остального имущества и, наконец, подобно заразе, въелся в само его тело; не просто в рабство увел его заимодавец, но в колодки, в застенок. И он показал свою спину, изуродованную следами недавних побоев. Это зрелище, эта речь вызвали громкий крик. Волнению уже мало места на форуме, оно разливается по все­му городу: должники в оковах и без оков вырываются отовсю­ду к народу, взывают к защите квиритов. Повсюду являются добровольные товарищи мятежников; и уже улицы заполнены толпами людей, с криком бегущих на форум». Консулы Аппий Клавдий и Публий Сервилий сумели подавить мятеж, но для этого последнему пришлось выступить в народном собрании, и одними призывами к успокоению дело не обошлось: «Доверие к
236
своей речи укрепил он указом, чтобы никто не держал римского гражданина в оковах или в неволе, лишая его возможности за­писаться в консульское войско, и чтобы никто, пока воин в ла­гере, не забирал и не отчуждал его имущества, и не задерживал бы его детей и внуков. После такого указа и собравшиеся здесь должники спешат тотчас записаться в войско, и со всего города сбегаются люди на форум, вырвавшись из-под власти заимодав­цев, и торопятся принести присягу. Из них составился большой отряд, и никакой другой не выказал столько доблести и усердия в войне с вольсками».
Тем не менее долговое рабство или, лучше сказать, кабала была отменена только в 326 г. до н.э. законом Петелия и Папи­рия. Ливий опять же художественно повествует, как одного юно­шу, отдавшего себя в рабство за отцовские долги, похотливый ростовщик попытался обесчестить, а не преуспев в этом, велел бичевать. Телесное наказание свободнорожденного вызвало в народе бурю возмущения, в результате был созван сенат и «кон­сулы получили приказ вынести на народное собрание закон, разрешающий держать в колодках или оковах вплоть до упла­ты долга только тех, кто заслужил наказание за причиненный ущерб, а за взятые в долг деньги отвечает имущество должника, но не его тело. Так освободили от кабалы должников и запре­тили впредь их кабалить». Запрет кабалы в Риме, как и в соло­новских Афинах, означал завершение становления гражданской общины, а вместе с этим и оппозиции «свобода – рабство». Уже через сорок лет в соответствии с законом Аквилия убийство раба было приравнено к убийству скота, нанесенное ему уве­чье рассматривалось как ущерб принадлежащей собственнику вещи; затем последовали войны с Пирром, покорение Тарента, превращение всего Апеннинского полуострова в римскую вот­чину и Первая Пуническая война, в ходе чего в Рим потоком хлынули военнопленные и покупные рабы заморского проис­хождения, эксплуатация которых уже не сдерживалась обычаем и не ограничивалась законом.
Но до тех пор даже купленный servus, не говоря уже о кабаль­ных, клиентах и прочих зависимых и неполноправных, являл­ся личностью, находившейся под защитой как писаного права, так и, еще больше, права обычного. Один из Законов XII таблиц гласил: «Если рукой или палкой переломит кость свободному человеку, пусть заплатит штраф в 300 ассов, если рабу – 150 ас­сов»; иными словами, выраженный в деньгах статус раба был
237
лишь вдвое меньше статуса свободного. Вплоть до III в. до н.э. (и даже частично включительно) рабы были не вещами, а людь­ми: их не вносили в инвентарные списки, привлекали к суду и поручительству, могли усыновить и дать права свободнорож­денных, они не работали по праздникам, принимали участие в культе, а жестокое обращение с рабами считалось неугодным бо­гам. Как говорит Плутарх в жизнеописании Кориолана, «тогда с рабами обращались крайне мягко – сами хозяева работали и жили вместе с рабами, поэтому поступали с ними не так строго, снисходительно». Конечно, это не свидетельство современни­ка/очевидца, но до определенной степени адекватное описание так называемого патриархального рабства. (Можно сравнить это с описанием германцев у Тацита, примерно синстадиальных Риму царской и раннереспубликанской эпох: «Господа воспиты­ваются в такой же простоте, как и рабы, и долгие годы в этом от­ношении между ними нет никакого различия: они живут среди тех же домашних животных, на той же земле, пока возраст не отделит свободнорожденных, пока их доблесть не получит при­знания».) Будь то Рим или Эллада, противопоставление свобо­ды и рабства в до-, пред- и раннеполисную архаику являлось сравнительно минимальным, ибо сравнительно минимальной была сама реальность гражданской общины с ее отталкиванием­противостоянием всему иному: где нет свободы как господства, там нет и рабства как подчинения.
Минимум β
Это верно и для другого минимума различия между одним и иным, обеспечивающего их реальность, – для ситуации не до, а после максимума взаимного полагания взаимным отрицанием, – для постклассической античности. Начало конца классики, как мы это не раз отмечали, чувствуется уже у Еврипида, в драмах которого масса рабов и рабынь, претерпевающих положенные по сюжету страдания не без протеста и некоторой рефлексии. Если пытаясь разжалобить и усовестить Одиссея, Гекуба с надеждой напоминает о принятых на родине автора порядках: «Свободно­го ль, раба убить – у вас /Ведь равный грех, не правда ли?», то над Агамемноном чуть ли не иронизирует, делая в то же время далеко идущие обобщения: «Свободы нет меж смертными: один /Богатства раб, а тот – судьбы, иному /Кладет предел толпа его
238
сограждан, /Тем письмена законов не велят /Так поступать, как хочет их природа. /Ну что ж, и ты не исключенье: черни /Боит­ся царь». Речь здесь не о том, что рабы – не мы, а о том, что все мы – рабы: нехитрая психологическая компенсация унижения, испытываемого от внезапного падения на социальное дно. С не­счастными царицами и царевнами все понятно; более интерес­ны обычные слуги, произносящие необычные речи – отнюдь не обычные для потомственных рабов, как тот даже не названный по имени слуга Менелая из «Елены», что разводит многослов­ную философию перед лицом хозяев: «Если в рабском /Рожден я состоянье, пусть меня /Рабом хотя считают благородным... / Нет имени – я душу сберегу... /Все ж лучше быть по имени ра­бом лишь, /Чем на плечи одни, да оба зла: /И рабский дух имей и рабский жребий». Рабство, таким образом, расценивается как случайность и условность: можно быть рабом и сохранять при этом «благородство», которое превращается из внешнего во внутреннее, из автоматического следствия происхождения ста­новясь этическим регулятором поведения; как говорит еще один заслуженный слуга (из «Иона»), «У раба /Позорно только имя. Если честен, /Так чем же он свободным не чета?»
Вопрос, конечно, не риторический: может ли раб быть равен свободному, и если да, то каким образом? Аристофан как выра­зитель старогражданского здравого смысла отвечает на него от­рицательно, заставляя хор в «Птицах» петь: «Посетители театра, если кто-нибудь из вас /С нами жить привольно хочет, пусть идет скорее к нам. /Что по вашему закону безобразно и грешно, /То слывет у птиц прекрасным и у нас разрешено. <...> /Вы ра­бов клеймите беглых, вы преследуете их, /Мы же им присвоим званье пестрокрылых журавлей. /Если Спинфар как фригиец ущемлен у вас в правах, /То у нас фригийской птицей называть­ся будет он. /У людей слывет карийцем и рабом Экзекестид, /А у нас кариец каркнет – и найдет себе родню». Для него идея, что раб-варвар может равняться с гражданином-эллином, пре­тендовать если не на формальные права, то на внутреннее до­стоинство, служит предметом комического, выступает смешным в аристотелевском понимании, будучи безболезненной ошиб- кой и безвредным уродством. Эту позицию в общем разделяют Менандр и Герод, у которых слуги, говорящие о своих делах и обсуждающие господ, составляют чуть ли не большинство пер­сонажей. Рабыне здесь могут дать свободу (Габротонон в «Тре­тейском суде» Менандра), а раб может, что тоже неплохо, быть
239
любовником своей богатой хозяйки (Гастрон из «Ревнивицы» Герода), но и то и другое являются не предметом для размышле­ния, а поводом для зубоскальства, как то и положено в комедии и миме. (Впрочем, у Менандра встречаются и серьезные заме­чания вроде: «Всю горечь рабства если раб изведает, /Скотом он станет. Дай ему повольничать – /Тогда, поверь, в нем сове­сти прибавится».) У Феокрита и вовсе разнообразные пейзане, пастухи и жнецы выступают предметом идиллического любо­вания, устраивая поэтические агоны в живописных уголках и не вспоминая о тяготах своей рабской доли. Речь о равенстве если и заходит, то только о посмертном – зато тотальном, как в изящной псевдоэпитафии пера Аниты: «Маном – рабом при жизни он был; а теперь, после смерти, /Дарию стал самому ра­вен могуществом он»; что касается догробной жизни, то здесь рабские вольности вызывают законное негодование, каковое в то же время является свидетельством их наличия и тем са­мым говорит об определенной дезинтенсификации оппозиции свободы и рабства.
Платон, будучи мыслителем, сумевшим создать проект иде­ального государства, в котором отсутствует рабство, а в «За­конах» признававший, что «многие рабы оказались по своим достоинствам лучше наших братьев и сыновей», тем не менее критически отзывался о современной ему демократии (имея в виду прежде всего порядки родного полиса), упрекая ее в сти­рании различия между гражданами и их антиподами. «Крайняя свобода для народа такого государства состоит в том, – укориз­ненно замечает философ, – что купленные рабы и рабыни ничуть не менее свободны, чем их покупатели». «Вольное существова­ние рабов» при демократии зафиксировал и Аристотель, но если он, подобно учителю, исходил в анализе из факторов политиче­ских, то Псевдо-Ксенофонт в «Афинской политии» – из эконо­мических. (В это время среди городских предпринимателей и финансистов, в торговле, ремесле, строительстве действительно значительно увеличилась доля рабов и отпущенников, что при­давало им известный вес.) «Очень велика в Афинах распущен­ность рабов и метеков, – констатирует неизвестный нам автор, – и нельзя тут побить раба, и он перед тобой не посторонится. А почему существует этот местный обычай, я объясню. Если бы позволялось обычаем свободному бить раба, или метека, или вольноотпущенника, часто били бы афинянина, приняв его за раба, потому что и по одежде тут народ нисколько не лучше, чем
240
рабы и метеки, да не лучше нисколько и по всему внешнему виду. Если же кто удивляется и тому, что тут позволяют рабам быть избалованными и некоторым вести роскошную жизнь, то ока­жется, может быть, что и это делают сознательно. Действитель­но, где морская держава, там рабы необходимо должны служить за деньги, чтобы мне получать оброк из того, что они будут зара­батывать, и необходимо там предоставлять им свободу, а где есть богатые рабы, там уже невыгодно, чтобы мой раб тебя боялся. В Лакедемоне мой раб тебя боялся бы, если же твой раб будет меня бояться, ему может быть придется отдавать и собственные деньги, чтобы не подвергаться опасности самому. Так вот вслед­ствие этого мы предоставили и рабам такую же свободу слова, как и свободным…». Последним, кстати, особенно возмущался оратор Демосфен, порицая своих сограждан: «Свободу речи во всех других случаях вы считаете настолько общим достоянием всех живущих в государстве, что распространили ее и на ино­странцев, и на рабов, и часто у нас можно увидать рабов, кото­рые с большей свободой высказывают то, что им хочется, чем граждане в некоторых других государствах».
Вероятно, что вся эта риторика относительно свободы сло­ва и красивой жизни афинских рабов содержит изрядную долю преувеличения, однако отдельные высказывания демагогов привлекают к себе серьезное внимание. Так, Гиперид после по­ражения антимакедонского союза при Херонее предложил дать гражданские права метекам и свободу рабам – «во-первых, что­бы ввести в состав граждан более ста пятидесяти тысяч рабов с серебряных рудников и других областей страны, затем – го­сударственных должников, лишенных гражданских прав, и ме­теков». И народное собрание поначалу приняло предложение Гиперида, хотя потом и отклонило; иными словами, в принци­пе это было возможно, несмотря на то, что, по словам Ликурга, «больше всего каждый гражданин страдал и оплакивал несча­стья города, видя, что народ постановил сделать рабов свободны­ми, чужеземцев – афинянами, лишенных гражданской чести – гражданами; это – тот народ, который прежде гордился своей автохтонностью и свободой». Еще в период Пелопоннесской войны (особенно ближе к концу) и в последовавших за ней столкновениях кризисного IV в. до н.э. противоборствующие стороны нередко направляли рабов во флот и фалангу, а так как право на оружие всегда было правом гражданина, нередкими стали и дарования свободы. Когда после смерти Филиппа вос-
241
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]