Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Неистория
.pdf
дворце чудо: из средины очага поднялся мужской член и оставался так несколько дней»). По более распространенной версии,
фигурирующей у Ливия, у того же Плутарха и других, родила
их непорочная весталка Рея Сильвия – то ли от Марса, то ли от
пожелавшего остаться неизвестным смертного, после чего Ромул и Рем были выкормлены то ли волчицей, то ли прозванной
так за нетяжелое поведение Ларенцией, женой/сожительницей
царского раба-пастуха Фаустула («волчица» – lupa, означало
также шлюху/потаскуху, откуда lupanarium – публичный дом).
Повзрослев, братья промышляли романтическим бандитизмом,
охотясь на четвероногую и двуногую дичь (словами Ливия, «они
не только травили зверей, но нападали и на разбойников, нагруженных добычей, а захваченное делили меж пастухами, с которыми разделяли труды и потехи; и со дня на день шайка юношей
все росла»). Решив разобраться с Амулием (братом их деда Нумитора, незаконно захватившим власть в Альба Лонге), Ромул
и Рем «стали собирать вокруг себя массу нищих и множество
беглых рабов, внушая им мятежнические замыслы и неповиновение властям», а по успешном завершении задуманного основали свой город, первыми жителями которого явились «рабы и
бродяги». Этого основоположникам показалось мало, в результате чего был открыт asylum – убежище, куда «от соседних народов сбежались все жаждущие перемен – свободные и рабы без
разбора», ибо братья «принимали всех: рабов они не возвращали
их господам, должников – заимодавцам, убийц – властям»; немудрено, что такого рода новопоселенцам, дабы разжиться невестами, пришлось умыкать сабинянок – «так велико было презренье соседей» (Ливий, Плутарх).
На этом рабская тема в традиции о раннем Риме не заканчивается. Дело в том, что шестой и предпоследний царь, Сервий
Туллий, у ряда древних авторов фигурирует как сын рабыни.
Например, согласно Дионисию Галикарнасскому, когда Тарквиний Приск захватил Корникул, среди погибших защитников
оказался «некий человек царского рода по имени Туллий, женатый на Окрисии, прекраснейшей и разумнейшей из всех корникульских женщин». Римский царь отдал вдову рабыней своей
жене, которая некоторое время спустя отпустила ее на свободу;
как бы то ни было, «у этой Окрисии, еще в бытность ее рабыней,
рождается ребенок, которому, когда он вырос, мать дает по отцу
соответственное родовое имя Туллий, а общеупотребительное,
т.е. личное, Сервий – по собственной участи, потому что роди-
232

ла она его, будучи рабыней. Сервий на эллинский язык можно
было бы перевести как “Рабский”». Трудно сказать, имеет ли
этот ономастически-этимологически-этиологический нарратив
хоть какое-то историческое зерно (Тит Ливий рассказывает о
Сервии иначе), но сам факт его присутствия показателен.
Не менее показательно и то, что второму рексу Рима, Нуме
Помпилию, приписывается установление сатурналий. «Он, –
говорит Плутарх, – позволил даже рабам, рожденным в рабстве, узнать ненадолго, в чем состоит счастье свободы, установив обычай: в праздник Сатурналий есть им за одним столом
с господами. Говорят, это один из обычаев, введенных Нумой,
который хотел, чтобы плодами годового урожая делились и с
теми, кто участвовал в полевых работах. Некоторые любители
мифологии уверяют, что праздник этот напоминает о равенстве сословий во времена Сатурна, когда не было ни рабов, ни
господ и все считались родственниками и ничем не выше один
другого». Во время этого ежегодного праздника, растягивавшегося на несколько дней, господа и рабы действительно менялись
обязанностями, так что хозяева могли прислуживать слугам;
возведение его происхождения к доклассовой эпохе, вероятно,
надумано, но Сатурн действительно был одним из древнейших
римских богов, поэтому видеть в этих карнавальных семиотических переворачиваниях некие следовые воспоминания о социальных отношениях архаики в какой-то части и до какой-то
степени все же, видимо, можно.
Вообще, рабы играли большую роль в римской религии и
культе. Так, общеиталийский и латинский культ Дианы в ряде
случаев был специально рабским: в Ариции, в священной роще
на озере Неми, жрецами (сакральными «царями») становились
беглые рабы, победившие в поединке своих предшественников
(объяснению этого обычая посвящена знаменитая работа Фрэзера). В Риме строительство храма Дианы связывается с именем
того же Сервия Туллия; этот храм располагался на Авентине, в
плебейском квартале, остававшемся вне померия вплоть до 49 г.,
был излюбленным центром латинян, обладал правом убежища,
и сама годовщина его основания считалась рабским праздником. Культ Геркулеса, исстари обслуживавшийся древними патрицианскими родами Потициев и Пинариев, цензором Аппием
Клавдием Цеком был передан государственным рабам, исполнявшим в Риме примерно те же функции, что и в Афинах (помощники-служители магистратов, ремесленники); помимо про-
233

чего, они составляли вспомогательный персонал в некоторых
жреческих коллегиях, могли сожительствовать со свободными,
причем дети, принимая имя матери, получали права свободнорожденных, имели право апеллировать к суду и даже к сенату.
(Характерно, что Аппий Клавдий, как и Сервий Туллий, расписывал вольноотпущенников по трибам и, более того, ввел их
детей в сенат.) Популярным среди рабов и отпущенников был и
культ Феронии – древнеиталийской богини то ли этрусского, то
ли сабинского происхождения; ей был посвящен храм на Марсовом поле, ее святилище в Капене обладало правом убежища,
а в храме Феронии в Таррацине производился отпуск рабов на
волю. Кроме общественных, рабы участвовали также в семейных и соседских культах – в частности, в почитании ларов (этот
культ опять-таки связывался с именем Сервия Туллия, отцом
которого, по одной из версий, был семейный Лар дома Тарквиниев). Лары являлись фамильными покровителями и ассоциировались с очагом, домом, семьей в целом; были и компитальные
лары, привязанные к перекресткам (compita) между соседними
усадьбами, в культе которых рабы принимали участие наравне
со свободными. В республиканские времена культ ларов имел
подчеркнуто рабский характер, возглавляясь не столько отцом
семейства, сколько виликом (старшим рабом, приказчиком);
компитальные лары, в свою очередь, почитались особыми коллегиями из рабов и отпущенников, устраивавшими в их честь
шествия, игры и праздники.
Исходя из органического консерватизма и функционального традиционализма в принципе любого и в особенности архаического культа, можно предположить, что присутствие в нем
рабов есть рудимент эпох, когда они не были рабами в позднейшем – классическом – смысле этого слова. Религия есть область
сакрализованного «своего», и надо думать, что древнейшие рабы
имели к этой сфере даже более тесное отношение, чем сами римляне. Проще говоря, исходно это было местное, туземное латинское, сабинское, этрусское, – италийское население, постепенно
завоевываемое и подчиняемое римлянами, сохраняя при этом
свои культы вместе с какой-то частью правоспособности. Как и
в Греции, в архаическом Риме, по всей видимости, существовали
элементы государственного рабства, пенестии и илотии, когда
закрепощенное неполноправное сельское население из числа
покоренных аборигенов обязывалось отдавать часть урожая и
ходить в походы в качестве военных слуг общины в целом или
234

составляющих ее родов по отдельности. Подобные формы зависимости и эксплуатации существовали у сабинян и этрусков
(а также луканов, бруттиев и других италийских племен), с самых ранних времен входивших в состав римской общины (трибы тициев и луцеров соответственно; рексы Нума Помпилий и
Анк Марций в традиции имеют сабинское, Тарквиний Древний
и Тарквиний Гордый – этрусское происхождение), и уже поэтому можно считать их присущими раннему Риму в целом. В исторические времена общины, сдавшиеся римлянам в форме безоговорочной капитуляции (без договоров и условий), получали
статус deditii – зависимых неграждан-налогоплательщиков под
внешним управлением римских магистратов. До середины IV в.
до н.э. сдавшихся на милость победителя, как правило, не продавали в рабство, а превращали в клиентов, лично свободных, но
неполноправных. Собственно, древнейшая клиентелла и была
чем-то вроде этого – захваченные и сдавшиеся в плен вместе
с добровольными переселенцами-чужаками (hostes, peregrini)
становились клиентами гентильных подразделений и вождей:
родовые клиенты – в качестве сельских издольщиков и батраков, царские – в качестве ремесленников и торговцев, после
упразднения власти рексов оставшихся без патрона и тем самым
составивших основу плебса.
Положение таких категорий населения, конечно, сильно отличалось от полноправных членов общины, однако сближалось
с положением их разного рода младших и пониженных сородичей и потому мало походило на классическое рабство. «Своего» нельзя было подчинять и использовать как «чужого», он
оставался если не родственником, то соседом и в той или иной
степени сохранял соответствующие права как ingenuus – свободнорожденный член общины даже в том случае, если превращался в кабального должника. Вообще участь неоплатного
должника была незавидной: в соответствии с Законами XII таблиц ему по судебному приговору давался месяц срока, чтобы
выплатить долг, если же он не мог этого сделать, то превращался в арестанта (addictus) своего кредитора, который забивал его
в колодки и содержал в заточении еще два месяца, выводя по
базарным дням на рынок и объявляя сумму долга. Если аддикт
за это время выкупался или его выкупали, он вновь становился
свободным и полноправным, в противном же случае должник
превращался в раба (servus), которого кредитор мог продать,
но только trans Tiberium – за Тибр, т.е. за пределы территории
235

римской общины, или даже казнить (принести в жертву богам
в искупление нарушенной клятвы, каковой являлось долговое
обязательство). Но долговая сделка могла совершаться и иначе,
в форме самозаклада, когда должник-nexus сразу обязывался отработать долг кредитору в качестве кабального (согласно Варрону, «nexus назывался свободный человек, отдававший себя в
рабство за деньги, которые он был должен, до тех пор, пока не
выплатит этого долга»).
Будучи в положении раба фактически, юридически nexus сохранял свободу и гражданские если не права, то обязанности.
Ливий под 495 г. до н.э. красочно рассказывает, как в преддверии
войны с вольсками в Риме произошли волнения в связи с положением кабальных должников: «Общее недовольство, и без того
усиливавшееся, разожжено было зрелищем бедствий одного человека. Старик, весь в рубцах, отмеченный знаками бесчисленных бед, прибежал на форум. Покрыта грязью была его одежда, еще ужасней выглядело тело, истощенное, бледное и худое,
а лицу его отросшая борода и космы придавали дикий вид. Но
узнали его и в таком безобразном облике и говорили, что он командовал центурией, и, сострадая ему, наперебой восхваляли его
военные подвиги; сам же он в свидетельство своих доблестей показывал, открыв грудь, шрамы, полученные в разных сражениях. Спросили его, отчего такой вид, отчего такой срам, и, когда
вокруг него собралась толпа не меньше, чем на сходке, ответил
он, что воевал на сабинской войне, и поле его было опустошено
врагами, и не только урожай у него пропал, но и дом сгорел, и
добро разграблено, и скот угнан, а в недобрый час потребовали
от него налог, и вот сделался он должником. Долг, возросший
от процентов, сначала лишил его отцова и дедова поля, потом
остального имущества и, наконец, подобно заразе, въелся в само
его тело; не просто в рабство увел его заимодавец, но в колодки,
в застенок. И он показал свою спину, изуродованную следами
недавних побоев. Это зрелище, эта речь вызвали громкий крик.
Волнению уже мало места на форуме, оно разливается по всему городу: должники в оковах и без оков вырываются отовсюду к народу, взывают к защите квиритов. Повсюду являются
добровольные товарищи мятежников; и уже улицы заполнены
толпами людей, с криком бегущих на форум». Консулы Аппий
Клавдий и Публий Сервилий сумели подавить мятеж, но для
этого последнему пришлось выступить в народном собрании, и
одними призывами к успокоению дело не обошлось: «Доверие к
236

своей речи укрепил он указом, чтобы никто не держал римского
гражданина в оковах или в неволе, лишая его возможности записаться в консульское войско, и чтобы никто, пока воин в лагере, не забирал и не отчуждал его имущества, и не задерживал
бы его детей и внуков. После такого указа и собравшиеся здесь
должники спешат тотчас записаться в войско, и со всего города
сбегаются люди на форум, вырвавшись из-под власти заимодавцев, и торопятся принести присягу. Из них составился большой
отряд, и никакой другой не выказал столько доблести и усердия
в войне с вольсками».
Тем не менее долговое рабство или, лучше сказать, кабала
была отменена только в 326 г. до н.э. законом Петелия и Папирия. Ливий опять же художественно повествует, как одного юношу, отдавшего себя в рабство за отцовские долги, похотливый
ростовщик попытался обесчестить, а не преуспев в этом, велел
бичевать. Телесное наказание свободнорожденного вызвало в
народе бурю возмущения, в результате был созван сенат и «консулы получили приказ вынести на народное собрание закон,
разрешающий держать в колодках или оковах вплоть до уплаты долга только тех, кто заслужил наказание за причиненный
ущерб, а за взятые в долг деньги отвечает имущество должника,
но не его тело. Так освободили от кабалы должников и запретили впредь их кабалить». Запрет кабалы в Риме, как и в солоновских Афинах, означал завершение становления гражданской
общины, а вместе с этим и оппозиции «свобода – рабство». Уже
через сорок лет в соответствии с законом Аквилия убийство
раба было приравнено к убийству скота, нанесенное ему увечье рассматривалось как ущерб принадлежащей собственнику
вещи; затем последовали войны с Пирром, покорение Тарента,
превращение всего Апеннинского полуострова в римскую вотчину и Первая Пуническая война, в ходе чего в Рим потоком
хлынули военнопленные и покупные рабы заморского происхождения, эксплуатация которых уже не сдерживалась обычаем
и не ограничивалась законом.
Но до тех пор даже купленный servus, не говоря уже о кабальных, клиентах и прочих зависимых и неполноправных, являлся личностью, находившейся под защитой как писаного права,
так и, еще больше, права обычного. Один из Законов XII таблиц
гласил: «Если рукой или палкой переломит кость свободному
человеку, пусть заплатит штраф в 300 ассов, если рабу – 150 ассов»; иными словами, выраженный в деньгах статус раба был
237

лишь вдвое меньше статуса свободного. Вплоть до III в. до н.э.
(и даже частично включительно) рабы были не вещами, а людьми: их не вносили в инвентарные списки, привлекали к суду и
поручительству, могли усыновить и дать права свободнорожденных, они не работали по праздникам, принимали участие в
культе, а жестокое обращение с рабами считалось неугодным богам. Как говорит Плутарх в жизнеописании Кориолана, «тогда
с рабами обращались крайне мягко – сами хозяева работали и
жили вместе с рабами, поэтому поступали с ними не так строго,
снисходительно». Конечно, это не свидетельство современника/очевидца, но до определенной степени адекватное описание
так называемого патриархального рабства. (Можно сравнить
это с описанием германцев у Тацита, примерно синстадиальных
Риму царской и раннереспубликанской эпох: «Господа воспитываются в такой же простоте, как и рабы, и долгие годы в этом отношении между ними нет никакого различия: они живут среди
тех же домашних животных, на той же земле, пока возраст не
отделит свободнорожденных, пока их доблесть не получит признания».) Будь то Рим или Эллада, противопоставление свободы и рабства в до-, пред- и раннеполисную архаику являлось
сравнительно минимальным, ибо сравнительно минимальной
была сама реальность гражданской общины с ее отталкиваниемпротивостоянием всему иному: где нет свободы как господства,
там нет и рабства как подчинения.
Минимум β
Это верно и для другого минимума различия между одним и
иным, обеспечивающего их реальность, – для ситуации не до, а
после максимума взаимного полагания взаимным отрицанием, –
для постклассической античности. Начало конца классики, как
мы это не раз отмечали, чувствуется уже у Еврипида, в драмах
которого масса рабов и рабынь, претерпевающих положенные по
сюжету страдания не без протеста и некоторой рефлексии. Если
пытаясь разжалобить и усовестить Одиссея, Гекуба с надеждой
напоминает о принятых на родине автора порядках: «Свободного ль, раба убить – у вас /Ведь равный грех, не правда ли?», то
над Агамемноном чуть ли не иронизирует, делая в то же время
далеко идущие обобщения: «Свободы нет меж смертными: один
/Богатства раб, а тот – судьбы, иному /Кладет предел толпа его
238

сограждан, /Тем письмена законов не велят /Так поступать, как
хочет их природа. /Ну что ж, и ты не исключенье: черни /Боится царь». Речь здесь не о том, что рабы – не мы, а о том, что все
мы – рабы: нехитрая психологическая компенсация унижения,
испытываемого от внезапного падения на социальное дно. С несчастными царицами и царевнами все понятно; более интересны обычные слуги, произносящие необычные речи – отнюдь не
обычные для потомственных рабов, как тот даже не названный
по имени слуга Менелая из «Елены», что разводит многословную философию перед лицом хозяев: «Если в рабском /Рожден
я состоянье, пусть меня /Рабом хотя считают благородным... /
Нет имени – я душу сберегу... /Все ж лучше быть по имени рабом лишь, /Чем на плечи одни, да оба зла: /И рабский дух имей
и рабский жребий». Рабство, таким образом, расценивается как
случайность и условность: можно быть рабом и сохранять при
этом «благородство», которое превращается из внешнего во
внутреннее, из автоматического следствия происхождения становясь этическим регулятором поведения; как говорит еще один
заслуженный слуга (из «Иона»), «У раба /Позорно только имя.
Если честен, /Так чем же он свободным не чета?»
Вопрос, конечно, не риторический: может ли раб быть равен
свободному, и если да, то каким образом? Аристофан как выразитель старогражданского здравого смысла отвечает на него отрицательно, заставляя хор в «Птицах» петь: «Посетители театра,
если кто-нибудь из вас /С нами жить привольно хочет, пусть
идет скорее к нам. /Что по вашему закону безобразно и грешно,
/То слывет у птиц прекрасным и у нас разрешено. <...> /Вы рабов клеймите беглых, вы преследуете их, /Мы же им присвоим
званье пестрокрылых журавлей. /Если Спинфар как фригиец
ущемлен у вас в правах, /То у нас фригийской птицей называться будет он. /У людей слывет карийцем и рабом Экзекестид,
/А у нас кариец каркнет – и найдет себе родню». Для него идея,
что раб-варвар может равняться с гражданином-эллином, претендовать если не на формальные права, то на внутреннее достоинство, служит предметом комического, выступает смешным
в аристотелевском понимании, будучи безболезненной ошиб-
кой и безвредным уродством. Эту позицию в общем разделяют
Менандр и Герод, у которых слуги, говорящие о своих делах и
обсуждающие господ, составляют чуть ли не большинство персонажей. Рабыне здесь могут дать свободу (Габротонон в «Третейском суде» Менандра), а раб может, что тоже неплохо, быть
239

любовником своей богатой хозяйки (Гастрон из «Ревнивицы»
Герода), но и то и другое являются не предметом для размышления, а поводом для зубоскальства, как то и положено в комедии
и миме. (Впрочем, у Менандра встречаются и серьезные замечания вроде: «Всю горечь рабства если раб изведает, /Скотом
он станет. Дай ему повольничать – /Тогда, поверь, в нем совести прибавится».) У Феокрита и вовсе разнообразные пейзане,
пастухи и жнецы выступают предметом идиллического любования, устраивая поэтические агоны в живописных уголках и
не вспоминая о тяготах своей рабской доли. Речь о равенстве
если и заходит, то только о посмертном – зато тотальном, как
в изящной псевдоэпитафии пера Аниты: «Маном – рабом при
жизни он был; а теперь, после смерти, /Дарию стал самому равен могуществом он»; что касается догробной жизни, то здесь
рабские вольности вызывают законное негодование, каковое
в то же время является свидетельством их наличия и тем самым говорит об определенной дезинтенсификации оппозиции
свободы и рабства.
Платон, будучи мыслителем, сумевшим создать проект идеального государства, в котором отсутствует рабство, а в «Законах» признававший, что «многие рабы оказались по своим
достоинствам лучше наших братьев и сыновей», тем не менее
критически отзывался о современной ему демократии (имея в
виду прежде всего порядки родного полиса), упрекая ее в стирании различия между гражданами и их антиподами. «Крайняя
свобода для народа такого государства состоит в том, – укоризненно замечает философ, – что купленные рабы и рабыни ничуть
не менее свободны, чем их покупатели». «Вольное существование рабов» при демократии зафиксировал и Аристотель, но если
он, подобно учителю, исходил в анализе из факторов политических, то Псевдо-Ксенофонт в «Афинской политии» – из экономических. (В это время среди городских предпринимателей и
финансистов, в торговле, ремесле, строительстве действительно
значительно увеличилась доля рабов и отпущенников, что придавало им известный вес.) «Очень велика в Афинах распущенность рабов и метеков, – констатирует неизвестный нам автор, –
и нельзя тут побить раба, и он перед тобой не посторонится.
А почему существует этот местный обычай, я объясню. Если бы
позволялось обычаем свободному бить раба, или метека, или
вольноотпущенника, часто били бы афинянина, приняв его за
раба, потому что и по одежде тут народ нисколько не лучше, чем
240

рабы и метеки, да не лучше нисколько и по всему внешнему виду.
Если же кто удивляется и тому, что тут позволяют рабам быть
избалованными и некоторым вести роскошную жизнь, то окажется, может быть, что и это делают сознательно. Действительно, где морская держава, там рабы необходимо должны служить
за деньги, чтобы мне получать оброк из того, что они будут зарабатывать, и необходимо там предоставлять им свободу, а где есть
богатые рабы, там уже невыгодно, чтобы мой раб тебя боялся.
В Лакедемоне мой раб тебя боялся бы, если же твой раб будет
меня бояться, ему может быть придется отдавать и собственные
деньги, чтобы не подвергаться опасности самому. Так вот вследствие этого мы предоставили и рабам такую же свободу слова,
как и свободным…». Последним, кстати, особенно возмущался
оратор Демосфен, порицая своих сограждан: «Свободу речи во
всех других случаях вы считаете настолько общим достоянием
всех живущих в государстве, что распространили ее и на иностранцев, и на рабов, и часто у нас можно увидать рабов, которые с большей свободой высказывают то, что им хочется, чем
граждане в некоторых других государствах».
Вероятно, что вся эта риторика относительно свободы слова и красивой жизни афинских рабов содержит изрядную долю
преувеличения, однако отдельные высказывания демагогов
привлекают к себе серьезное внимание. Так, Гиперид после поражения антимакедонского союза при Херонее предложил дать
гражданские права метекам и свободу рабам – «во-первых, чтобы ввести в состав граждан более ста пятидесяти тысяч рабов
с серебряных рудников и других областей страны, затем – государственных должников, лишенных гражданских прав, и метеков». И народное собрание поначалу приняло предложение
Гиперида, хотя потом и отклонило; иными словами, в принципе это было возможно, несмотря на то, что, по словам Ликурга,
«больше всего каждый гражданин страдал и оплакивал несчастья города, видя, что народ постановил сделать рабов свободными, чужеземцев – афинянами, лишенных гражданской чести –
гражданами; это – тот народ, который прежде гордился своей
автохтонностью и свободой». Еще в период Пелопоннесской
войны (особенно ближе к концу) и в последовавших за ней
столкновениях кризисного IV в. до н.э. противоборствующие
стороны нередко направляли рабов во флот и фалангу, а так как
право на оружие всегда было правом гражданина, нередкими
стали и дарования свободы. Когда после смерти Филиппа вос-
241
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]
