Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Неистория
.pdf
Все правильно, только власть македонян и греков над побежденными туземцами превращалась во власть самого Александра
как над последними, так и над первыми. Поступки завоевателя
все меньше соответствовали проектам эллинских политологов,
сводившимся к установлению господства гражданской общины победителей над покоренными аборигенами. Вместо этого
закладываемые по пути походов города становились типичными царскими острогами – с гарнизонами, налогами и властью
наместников, заселяемыми в добровольно-принудительном
порядке разного рода штрафниками, которым это до такой
степени не нравилось, что они поднимали восстания и пытались вернуться домой. Новой империи требовались новые –
имперские – люди, и, возвратившись из индийского похода,
Александр занялся опытами по созданию синтетического государствообразующего этноса. Речь шла о народе метисов: взяв в
жены дочерей Дария и Артаксеркса, Александр женит македонских аристократов на знатных персиянках и поощряет смешанные браки между солдатами своей армии и туземками (Арриан
говорит о 10 000 таких семей), обращая пристальное внимание
на их потомство, – согласно Диодору, «он в точности установил
число сыновей, родившихся от македонян и пленных женщин,
назначил каждому сумму, нужную для получения хорошего
воспитания, приставил к ним воспитателей, которые бы дали
им подходящее воспитание». Чтобы править таким народом,
царю потребовалось стать богом, что он и сделал, потребовав
от эллинов признания этого – и получив его. Когда греческие
посольства в 323 г. до н.э. прибыли в Вавилон, избранный божественным владыкой своей столицей, вместе с ними явились послы со всех сторон ойкумены – здесь были азиаты, финикийцы,
фракийцы, галлы; понятно, что теперь эллины представлялись
Александру ничем не лучше сирийцев, индийцев или египтян:
он стал «своим» для «чужих» и «чужим» для «своих», ибо возвысился над всеми.
Трудно сказать, что могло бы выйти из поставленного Александром Македонским грандиозного эксперимента, не умри
этот человекобог в возрасте богочеловека. В любом случае социально-политическая и этнокультурная реальность эллинистической эпохи никак не способствовала сохранению интенсивности
оппозиции «свои – чужие» на всех ее уровнях. Прежде всего это
касается классических межобщинных интеракций: полис деполитизировался, утратил суверенитет, граждане превратились в
302
подданных, для которых элевтерия и автономия стали абстракциями в полном смысле слова. Инкорпорация партикулярного
гражданства в универсальное подданство обусловливала разрыв
в идентичности, стимулировавший распространяющийся абсентизм к проблемам своего города-государства: человек являлся
теперь членом не только местной общины, но и транслокального
гиперполисного сообщества; именно в этом масштабном этнополитическом пространстве пребывал новый центр тяжести социальной реальности, поэтому гражданин уже не видел смысла
быть активным на уровне полиса. Полис перестал исчерпывать
собой социальную реальность, соответственно деградировала
и полисная система ценностей, в которой община стояла выше
отца и матери; граждане стали вполне индифферентно относиться к тому, выиграет их город данную войну или проиграет
и кто станет в нем у власти, ибо перестали быть лишь членами
этой общины и никем более, они теперь граждане мира («космополиты»), и местные дрязги не стоят того, чтобы из-за них не
то что проливать свою кровь, а и просто беспокоиться. В качестве примера можно привести один эпизод из Плутарха, описывающего войну ахейского стратега Арата с аргосским тираном
Аристиппом: «Аргивяне, словно на глазах у них происходила не
битва за их же свободу, а состязание на Немейских играх, где
они распоряжаются и судят, оставались беспристрастными и
безучастными зрителями и соблюдали полное спокойствие».
Из участников полисной/политической жизни граждане действительно превратились в зрителей, и им оставалось лишь
расслабиться и постараться получить незаинтересованное эстетическое удовольствие, наблюдая за очередным поединком великих мира сего.
Соответственно межполисная оппозиция «своих» и «чужих»
окончательно лишилась той тотальности, благодаря которой
гражданский коллектив убеждался в собственном существовании. Для людей, живших в огромных полиэтничных эллинистических монархиях, старинная межполисная вражда представлялась уже чем-то совершенно непонятным и необъяснимым; все
эллины без исключения давно уже стали «своими», и Диодор
Сицилийский, описывая взятие Фив Александром Македонским, поражался и недоумевал, как греки могли так ненавидеть
«своих» же греков. Вот только один из множества пассажей, где
чувствуется это горькое недоумение: «Эллины безжалостно истребляли эллинов; родных убивали люди, близкие им по кро-
303
ви; родство языка не меняло чувств». Дело в том, что на стороне Александра выступали отряды соседних с Фивами полисов,
жители которых в лучших классических традициях ненавидели
фиванцев. Вот как рассказывает об этом Арриан: «Тогда началось беспорядочное избиение уже не защищавшихся фиванцев,
причем гнева были полны не столько македонцы, сколько фокейцы, платейцы и прочие беотийцы; одних застигали в домах, –
некоторые пытались сопротивляться, другие молили о пощаде,
припав к жертвенникам, – но жалости не было ни к женщинам,
ни к детям». Эллинистическому человеку было уже трудно понять, почему фиванцы и платейцы, города которых отстояли
друг от друга на несколько часов ходьбы, могли так люто ненавидеть друг друга (к слову: когда во время греко-персидских
войн фиванцы перешли на сторону персов, платейцы немедленно поддержали афинян и спартанцев). В его мире, простиравшемся от Скифии до Нубии и от Испании до Индии, в мире
десятков царств и сотен племен, вековой антагонизм соседних
эллинских городков выглядел чем-то анекдотическим и неправдоподобным. Для человека эпохи эллинизма стало аксиомой то,
что мир велик, а люди различны, причем различия не только
между греческими общинами, но и между эллинами в целом и
разнообразными варварами все больше выступали не реальным
основанием для социально-психологического превосходства, а
предметом чисто академического интереса ученых, составлявших обзоры диковинных обычаев далеких народов.
Так, Страбон, описывая прикавказские племена, щедро делится сведениями типа: «Дербики почитают Землю-Мать; они
не приносят в жертву и не едят никакого существа женского пола. Мужчин старше 70 лет они убивают, а трупы поедают
ближайшие родственники; старух же душат, а затем хоронят.
<...> Другие племена, говорят, стараются так сделать, чтобы головы выглядели как можно длиннее и чтобы лбы выдавались
вперед над подбородком. <...> Каспийцы умерщвляют голодной
смертью людей, которым за 70 лет, и выбрасывают их трупы в
пустынные места; затем они наблюдают издали: если увидят, что
птицы стаскивают трупы с носилок, то считают покойников блаженными, если же дикие звери и собаки – то менее блаженными;
а если трупы никто не утащит, то считают их несчастными».
Николай Дамасский составляет целое «Собрание замечательных обычаев», где описывает по порядку: тартессийцев,
луканов, самнитов, либурнов, кельтов, савроматов, керкетов,
304
мосинов, фригийцев, ликийцев, писидов, эфиопов, биайцев,
басулийцев, дапеоливийцев, махлийцев, сардоливийцев, алитемнийцев, номадов, атарантов, беотийцев, ассирийцев, персов,
индов, лакедемонян, критян, галактофагов, иберов, аритонов,
дарданов, умбров, кельтов, падеев, прасийцев, финов, тельхинов, автариатов, трибаллов, кавсианов, нийцев, тавров, синдов,
колхов, панебов. И здесь тоже – сплошная экзотика: «Либурны
имеют общих жен и сообща держат детей до пятилетнего возраста, затем, собрав всех мальчиков старше пяти лет, судят о
сходстве их со взрослыми мужчинами, и каждому отцу отдают
на него похожего; каждый, взявший мальчика у матери, признает его сыном. <...> Эфиопы больше всего почитают сестер и
даже преемственную власть цари оставляют не своим сыновьям,
а сыновьям сестер. При отсутствии наследника царем избирают
самого красивого и самого воинственного из всех. <...> Ассирийцы продают на рынке девушек людям, желающим вступить
в брак. <...> Панебы, родом ливийцы, когда у них умирает царь,
тело его погребают, а голову, отрубив и позолотив, выставляют
в святилище».
И так далее, и тому подобное; интересны не сами эти обычаи
или правдоподобность сообщаемых сведений, а та интонация, с
которой об этом повествуется. Когда-то далеко не столь эксцентричные манеры моссинойков единодушно расценивались Ксенофонтовыми эллинами как показатель крайнего варварства и
служили основанием для их собственного эллинского превосходства над «дикарями». В «Диалексисе», наоборот, отличия
обычаев варваров от обычаев греков выступали как предмет софистической рефлексии по поводу относительности человеческих установлений. Теперь же вся эта экзотика воспринимается
лишь как нечто занятное, как материал для ученой версификации или интеллектуального развлечения. Так, пресловутые моссины, которые «имеют общих жен и соединяются с ними как собаки», служат пишущему о толковании снов Артемидору одним
из примеров разделения людских обычаев на общие и частные
и в этом плане выглядят ничуть не более странно, чем жители
Италии, где «не истребляют сов и прикосновение к ним считается нечестием». Вообще характерно, что в данном контексте
уже не важно, идет ли речь о варварах или о самих эллинах: в
списке диковинок Николая Дамасского беотийцы мирно соседствуют с ассирийцами, лакедемоняне – с индами, критяне – с
галактофагами; «эллинское» уже не тождественно нормальному
305
и должному, и наоборот, «варварское» не является синонимом
всего неправильного и аномичного.
«Варвары» – тоже люди, причем само это слово с его неизбежным привкусом эллинского превосходства уже начинает резать слух. Страбон рассказывает об Эратосфене: «В конце своей
книги Эратосфен критикует тех, кто делит все человечество на
две группы – на греков и варваров, а также и тех, кто советовал
Александру считать греков друзьями, варваров – врагами; было
бы лучше, продолжает он, делить людей по хорошим и плохим
качествам, ибо есть не только много дурных греков, но и много образованных варваров (например, индусы и арианы), кроме
того, существуют римляне и карфагеняне с таким удивительным
государственным устройством». Действительно, тех же римлян
трудно было назвать варварами, и для Страбона, жившего в
эпоху Цезаря и Августа, это было еще более очевидно, чем для
Эратосфена, родившегося накануне похода Пирра в Италию и
умершего еще до окончания Второй Пунической войны. Точнее,
назвать-то было можно, но это мало что меняло, ибо эллинам все
труднее было испытывать столь приятное чувство превосходства над варварами, так как сами они все чаще оказывались под
их властью (причем речь шла не только о сравнительно цивилизованных римлянах, но и о куда менее цивилизованных парфянах). Это афинянину классической эпохи легко было презирать
варваров, которых он видел воочию лишь в качестве рабов и метеков, а вот для жителя Гекатомпила, Селевкии или Тигранокерта это было уже не только трудно, но и просто небезопасно.
Чувство естественного, «по природе», превосходства эллинов над варварами вообще как-то растворилось; расхожей повседневной истиной стало то, что все люди от рождения равны,
а различия между ними объясняются разным воспитанием и
образованием. Тот же Страбон писал: «Что касается различных
искусств, способностей и человеческих установлений, то большинство их процветает под любой широтой, а в иных случаях
даже несмотря на широту; поэтому одни местные особенности
народа возникают от природы, другие же приобретаются привычкой и упражнением. Например, афиняне не от природы
были любителями литературы, но скорее по привычке; лакедемоняне и еще более близкие к афинянам фиванцы – нет. Таким
образом вавилоняне и египтяне не от природы были философами, но в силу привычки и упражнения». Вавилоняне могут
быть «философами», а фиванцы – невеждами; в целом же между
306
варварами и эллинами нет принципиальных различий, и даже
общественный строй у них оказывается одним и тем же – рассказывая об иудеях с их, говоря современным языком, гражданско-храмовой общиной, географ заключает: «Таков ход вещей и
таков обычай, общий для греков и варваров. Ведь объединенные
в гражданские общины, они живут по общему закону». Страбон
договаривается даже до того, что начинает каяться перед безгрешными варварами за то зло, которое несут им развращенные
эллины. «Ведь мы считаем скифов самыми прямодушными,
меньше всего способными на коварство, а также гораздо более
бережливыми и более независимыми, чем мы, – пишет он. – Вообще говоря, принятый у нас образ жизни испортил нравы чуть
ли не всех народов, внеся в их среду роскошь и любовь к наслаждению, а для удовлетворения этих пороков – гнусные происки
и порождающие их бесчисленные проявления алчности. Подобного рода нравственная испорченность в значительной степени
затронула также и варварские племена, в особенности “кочевников”. Действительно, после знакомства с морем они... стали
хуже в моральном отношении (так, они обратились к морскому
разбою и убивали чужестранцев)». Получается, что скифы начали убивать чужестранцев в результате эллинского влияния, а
до своего знакомства с греками были людьми положительными
во всех отношениях (интересно, что сказали бы на это Эсхил и
Геродот); конечно, в данном случае мы имеем дело не с проявлением некого комплекса вины, а всего лишь с приемом использования образа «идеального дикаря» для порицания пороков современников, однако пример все же весьма характерный.
(Следует заметить, что Страбон был в этом не одинок – почти то же самое писал и его современник Помпей Трог: «Справедливость прирождена им (скифам. – А.Ш.), а не предписана
законами», «неприхотливость порождает чистоту их нравов,
ибо ничего чужого они не желают. Ведь страсть к богатству
рождается там, где богатством умеют пользоваться. О, если бы
и у остальных смертных была такая же умеренность, такая же
нестяжательность! Воистину, тогда не было бы в течение стольких веков стольких войн по всей земле, не погибало бы больше
людей от оружия и меча, чем от естественной смерти. Кажется
прямо-таки удивительным, что природа дает скифам то, чему
греков не научили долголетние поучения мудрецов, и что нравы
необразованного варварского народа при сравнении оказываются выше, чем нравы высокоразвитых [людей]».)
307
Таким образом, греки все более толерантно относятся к варварам, и это не случайно: дело в том, что все больше эллинов
теперь являются таковыми не по происхождению, а по образованию, т.е. по языку и культуре. Для этих новоиспеченных
«эллинов», которые в той или иной мере еще сохраняют варварскую идентичность, презирать варваров – это презирать самих себя, свое собственное происхождение, что очевидно глупо.
С другой стороны, эллинизировавшиеся, получившие эллинское образование варвары, как это всегда и бывает, сами усваивают элементы «националистической» идеологии и начинают с
подчеркнутой гордостью выставлять напоказ свое происхождение, указывая при этом не столько на полис, сколько на этнос.
Например, Мелеагр, родом из сирийской Гадары, посвящает
этой теме три из четырех своих «Автоэпитафий». В одной читаем: «Город гадарцев вначале мне родиной стал знаменитый,
/После, приняв меня, Тир град священный взрастил. /Только
старость пришла, я стал гражданином меропским: /Кос, что Зевса вскормил, дал мне желанный приют». В другой – уже определеннее: «Тир, окруженный водою, кормильцем мне был, а Гадара, /Аттика Сирии, – край, где появился на свет /Я, Мелеагр,
порожденный Евкратом... /Если сириец я, что же? Одна ведь у
всех нас отчизна – /Мир, и Хаосом одним смертные мы рождены». А в третьей автоэпитафии речь уже непосредственно идет
о равноценности лингвокультурных идентичностей: «Путник,
спокойно иди. Средь душ благочестиво умерших /Сном неизбежным для всех старый здесь спит Мелеагр. /<...> Вскормлен
божественным Тиром и почвой священной Гадары, /Край же,
меропам родной, Кос его старость призрел. /Если сириец ты,
молви “салам”; коль рожден финикийцем, /“Нэдиос” произнеси,
“хайре” скажи, если грек».
Таким образом, захолустный городок в палестинском Декаполисе – это «знаменитый город», «священная Гадара», финикийский Тир – тоже, естественно, «священный» и «божественный»; составитель «Венка» явно не испытывал никаких
комплексов по поводу своего происхождения – если раньше
люди его профессии стремились в Афины, как мухи на мед, то
он поступил проще: объявил свою Гадару, ни много ни мало –
«Аттикой Сирии». А почему бы и нет? – если, действительно,
придерживаться стоических взглядов на мир как единый космополис богов и людей. Основатель стоицизма Зенон призывал,
словами Плутарха, «чтобы мы жили не особыми городами и
308
общинами, управляемыми различными уставами, а считали бы
всех людей своими земляками и согражданами», вот Мелеагр и
считает своими согражданами не только гадарцев и тирийцев,
но и всех, кого только пожелает. Кстати, Зенон тоже был родом
из финикийского Кития на Кипре, и вот какую эпитафию посвятил философу его земляк Зенодот: «Ты, научивший своим
быть довольным, отринув богатство /Тщетное, с бровью седой
муж величавый, Зенон. /<...> Коль Финикия отчизна твоя, попрекнет кто? Ведь был же /Кадм финикийцем, а он эллинам дал
письмена». Помнится, Сократ похвалялся тем, что афиняне –
автохтоны, и среди их предков нет никаких Кадмов; для Зенодота же с Зеноном этот мифический герой есть предмет гордости,
ибо и он, и они – финикийцы (правда, скорее всего они были
настоящими пунийцами не больше, чем сам Кадм).
Подобные мотивы еще в большей степени, чем для стоиков,
характерны для киников, некоторые из которых имели вполне
«варварское» происхождение. Телет в одной из своих диатриб
писал: «Многие бранят тебя за то, что ты метек: “Ты здесь родился, вырос, но не раб ли ты?” – Ты восхищаешься основателем Фив Кадмом, а меня, если я не имею прав гражданства,
презираешь? Восхваляя Геракла как величайшего героя, разве
мы считаем позором то, что он метек, ибо, изгнанный из Аргоса, жил в Фивах как чужеземец». Демонакт спрашивал афинян,
«почему они запрещают варварам участвовать в мистериях,
в то время как эти мистерии установлены для них фракийцем
Эвмолпом, варваром». Еще в III в. до н.э. были написаны «Письма Анахарсиса», где этот пресловутый скифский мудрец тоже
задавал эллинам весьма нелицеприятные вопросы и давал
суровые оценки их традиционному отношению к варварам:
«Вы смеетесь над моим языком, который нечетко выговаривает звуки греческой речи. Анахарсис плохо говорит по-гречески,
афиняне – по-скифски. Когда речь идет о ценности людей, не
в языке дело, а в их взглядах. <...> Вы покупаете, не задумываясь, у варваров, лишь бы они продавали по справедливой цене.
<...> Почему вы так высоко цените варварские ткани, а язык варваров презираете? <...> Эллины – мудрый народ, но ни в каком
отношении не мудрее варваров, у которых боги не отняли способность познавать прекрасное». А в более поздних «Письмах
киников» Диоген обращается к эллинам со словами: «Вы варвары, и я желаю вам погибели, до тех пор пока вы, научившись
говорить по-гречески, станете истинными эллинами. А теперь
309
так называемые варвары для меня гораздо привлекательнее и
местом, где они живут, и нравами».
Наконец, третьей из самых влиятельных философских школ
эпохи эллинизма – эпикурейской, тоже было свойственно отсутствие чувства превосходства по отношению к варварам. Да
и трудно было бы испытывать это чувство в условиях, когда
под бдительным присмотром монархической власти и эллины,
и варвары должны были на деле осуществлять заветную мечту
Зенона Китийского – «чтобы у нас была общая жизнь и единый распорядок, как у стада, пасущегося на общем пастбище».
С государственно-монархической точки зрения греческие подданные не имели никаких принципиальных отличий от прочих,
поэтому эллинское или варварское происхождение само по себе
перестало что-либо значить. Вообще, эта тема настолько теряет
значение, что становится предметом остроумных шуток, примером которых может послужить диалог из эллинистического
«Жизнеописания Эзопа», завязавшийся между продаваемым на
рынке в качестве раба Эзопом и его покупателем, философом
Ксанфом: «Между тем Ксанф спрашивает: – Кто ты такой? –
Человек из плоти и крови, – отвечает Эзоп. – Не о том говорю, а
откуда ты родом? – Из утробы матери, – отвечает Эзоп. – Чтоб
ему пусто было! – говорит Ксанф. – Не о том я тебя спрашиваю,
а в каком месте ты родился? – Этого мне мать не говорила, – отвечает Эзоп. – Может быть, в спальне, а может быть, и в столовой. – Из какого ты племени, я тебя спрашиваю? – допытывается Ксанф. – Фригиец, – отвечает Эзоп».
Таким образом, оппозиция «свои – чужие» в эту позднюю
эпоху стала играть роль, главным образом, источника анекдотов; однако эллинистическая ойкумена вскоре оказалась под
властью римлян, чувство юмора которых не являлось их сильной стороной. Их силой была сила; они ощущали себя народом
господ, чья власть тождественна природной необходимости и
божественной справедливости. «Превращение римлян в чьих
бы то ни было слуг есть нарушение закона мироздания, – говорил Цицерон, – ибо по воле богов они созданы, чтобы повелевать всеми другими народами». Вергилий изложил этот символ
веры римлян в знаменитых строках «Энеиды»: «Смогут другие
создать изваянья живые из бронзы, /Иль обличье мужей повторить во мраморе лучше, /Тяжбы лучше вести и движения
неба искусней /Вычислят иль назовут восходящие звезды, – не
спорю: /Римлянин! Ты научись народами править державно –
310
/В этом искусство твое! – налагать условия мира, /Милость покорным являть и смирять войною надменных!» Кто же, однако,
эти другие, которые не могут и не должны повелевать народами,
зато искусны в ремеслах, искусствах, науках и судебных тяжбах? А это и есть те самые эллины – Graeculi, «гречишки», как
с чувством собственного превосходства и заметным оттенком
презрения называют вчерашних покорителей персов новые владыки ойкумены.
Эта ситуация, разумеется, стала возможной не сразу: еще столетие после смерти Александра материковые эллины смотрели
на римлян как на варваров, так что, когда последние отправили
посольство для дипломатической поддержки акарнанцев против этолян (30-е гг. III в. до н.э.), те, согласно Помпею Трогу, высказывали послам в лицо: «Да и что за народ эти римляне? Ведь
это пастухи, которые владеют землей, грабительски отнятой у
законных владельцев; они вследствие этого своего позорного
происхождения даже и жен не могли себе найти, им пришлось
их открыто похищать. Да и самый свой город они заложили на
братоубийстве и основание своих стен обрызгали кровью братской». Однако римляне, едва успев нейтрализовать Ганнибала,
вторглись в Македонию и наголову разбили Филиппа V в знаменитой битве при Киноскефалах (197 г. до н.э.), а через пять
лет нанесли поражение в Греции Антиоху Великому, который
еще два года спустя был полностью разгромлен при Магнесии;
таким образом, эти «пастухи» оказались способными на протяжении жизни одного поколения одержать победу над тремя
великими эллинистическими державами. Эллада в первый раз
увидела на своей земле римские легионы – в первый, но далеко не в последний; через четверть века началась Вторая Македонская война, и войска Луция Эмилия Павла еще раз промаршировали по Греции. Македонское царство было уничтожено;
двадцать лет спустя Андриск попытался восстановить независимость, но проиграл, и в 148 г. до н.э. родина великого Александра превратилась в римскую провинцию. Судьба Эллады была
предрешена: в том же году римляне вмешались в войну Ахейского союза против Спарты, а уже в 146 г. до н.э. Луций Муммий
сравнял с землей столицу ахейцев Коринф; Грецией и Македонией стали управлять римские проконсулы.
Именно в это время в Риме стали распространяться как эллинофильские, так и эллинофобские настроения, причем от самих
эллинов это ничуть не зависело. Дело в том, что определенные
311
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]