Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Неистория
.pdf
сделает! Захотелось ему оплакать сына – оплакивает, как никто;
захотелось иметь как можно больше его портретов и статуй: по
всем мастерским заказываются изображения; их делают в красках, делают из воска, из бронзы, из серебра, из золота, из слоновой кости, из мрамора. Недавно перед огромной аудиторией
он читал его биографию, биографию мальчика! – прочел и разослал тысячи переписанных экземпляров по всей Италии и провинциям с официальным обращением: пусть декурионы выберут из своей среды самого голосистого прочесть эту биографию
народу. Было сделано. Если бы эту силу, или, как еще назвать,
эту целеустремленность, он обратил на хорошее, сколько добра
мог бы он сделать!»)
Ребенком теперь интересуется, заботится о нем не только семья и родня, но и государство. Еще Нерва учредил специальный
алиментарный фонд, проценты с которого шли на содержание
детей бедных родителей. Такие фонды поддерживались или
вновь создавались и позднее – при Траяне, Адриане, Антонине
Пие, Марке Аврелии, Александре Севере, Константине I и т.д.
(Часто алиментарные фонды носили имя императрицы: так, в
правление Антонина Пия содержание от государства получали
«фаустинианские девочки», при Александре Севере – «маммеинские девочки» и «маммеинские мальчики».) Государственная
помощь детям стала привычной и практически обязательной,
так что даже сомнительные личности типа Диадумена, сына и
соправителя узурпатора Макрина, стремились к увеличению
своей популярности путем назначения детских пособий. И одними пособиями дело не ограничивалось – например, Александр
Север создал целую систему государственного образования для
детей малоимущих: «Он установил содержание риторам, грамматикам, врачам, гаруспикам, астрологам, механикам, архитекторам и назначил им аудитории. Он приказал дать им учеников
из сыновей бедняков с назначением этим ученикам продовольственного пайка» (Элий Лампридий).
Государство ограничивает право домовладыки на продажу своих детей, поддерживая в то же время права последних.
У Юлия Павла читаем: «Если кто-нибудь по причине крайней
нужды или ради пропитания продал своих детей, то он этим не
нанес ущерба их статусу свободнорожденных, ибо свободного
человека нельзя оценить никакой стоимостью. Не могут они
также быть даны (родителями) в залог или обеспечение долга;
если кредитор заведомо это допустит, он высылается». Государ-
222
ство не просто стоит на страже свободы, оно способствует в приобретении самостоятельности: со II в. сын мог прибегать к помощи властей для принуждения отца к отказу от patria potestas,
а в эпоху Юстиниана эмансипация совершалась не только по
воле домовладыки (причем он должен был подать заявление,
регистрировавшееся судом), но и императорским рескриптом и
даже по факту предоставления подвластному самостоятельного
положения в течение длительного времени. Причастность к публично-официальной сфере настолько нивелировала подвластное положение в сфере семейно-приватной (по Помпонию, «сын
семейства в государственных делах занимает такое же место, как
отец семейства, как, например, когда он занимает должность магистрата, когда его назначают опекуном»), что, начиная с определенного ранга, государственный служащий мог вывести себя
из-под власти родителя; как указывает Павел, «претор может
самого себя освободить из-под отцовской власти или совершить
усыновление себя», а также «если сын семейства является консулом или презесом, то он может самого себя освободить из-под
власти или совершить усыновление себя».
Повышению правоспособности соответствует рост экономической независимости детей от родителей. Раньше имущество,
предоставленное домохозяином в управление подвластному
лицу (для сына это был peculium profecticium), оставалось его
собственностью; собственного имущества у сына быть не могло
и никаких обязательств внутри familia не существовало. Но с
началом принципата появился новый вид пекулия – военный
(peculium castrense), в который входило имущество, приобретенное сыном на военной службе или в связи с нею (жалованье, военная добыча, подарки при поступлении на службу
и т.п.). Лагерный пекулий находился не только в управлении,
но и в собственности подвластного сына; получить права на это
имущество домовладыка мог только в случае смерти сына, не
оставившего завещания. Право завещательного распоряжения
относительно peculium castrense было введено создателем режима принципата: «Божественный Август, – говорит Ульпиан, –
установил на основании обычного права, чтобы находящийся
под властью отца сын-солдат мог составлять завещания касательно того пекулия, который он приобрел в лагерях». (А вот
Юлий Павел: «Сын, состоящий под властью отца, если он находится или находился на военной службе, может составить
завещание, касающееся его лагерного пекулия, как по общему
223
праву, так и по частному. Лагерный же пекулий – это то, что он
приобрел в лагере или что было ему дано, когда он уходил на
военную службу».)
Благодаря появлению такого вида собственности было разрушено старое положение, согласно которому ни между домовладыкой и подвластными, ни между самими последними не
могли быть заключены никакие сделки, что, скрепя сердце, признавали имперские юристы (например, Гай пишет: «Никакого
спора не может быть у нас с теми, кого мы имеем в нашей власти,
разве что дело шло бы об имуществе, приобретенном на военной службе»). Теперь стало возможным и то, и другое: Ульпиан
указывает, что «между отцом и сыном договор купли не может
быть заключен, но может быть заключен о военном имуществе
(сына)», и у него же идет речь о прежде совершенно исключавшихся, а теперь ставших реальностью сделках дарения: «если
мать совершает дарение в пользу сына, который находится во
власти отца, то дарение не имеет никакого значения, так как это
приобретается отцом; но если она совершила дарение в пользу
сына, идущего на военную службу, то дарение рассматривается
как действительное, так как это приобретается сыном и входит
в его военный пекулий. Поэтому если сын, или пасынок, или
кто-либо другой, подчиненный власти мужа, совершил дарение
из своего военного пекулия, то дарение не является недействительным».
Этим дело не ограничилось: при Константине I к лагерному пекулию были приравнены любые приобретения сына, сделанные на государственной, придворной и духовной службе,
а также в качестве адвоката; этот вид собственности называли
peculium quasi-castrense. В то же время матери получили право
завещать наследство детям, соответственно данное имущество
в качестве peculium adventicium regulare стало рассматриваться
как собственность детей, находящаяся только в пользовании и
управлении отца. Наконец, при Юстиниане был введен peculium
adventicium irregulare: под эту категорию попадало имущество,
подаренное или завещанное подвластным детям третьими лицами, на которое pater familias не имел прав пользования и управления, так что теперь все, приобретенное сыном или дочерью не
на средства отца, становилось их собственностью, чем было фактически достигнуто имущественное равноправие между главой
фамилии и домочадцами.
224
Оппозиция III
Минимум α
Как мы знаем, к последним относились не только дети, но
и рабы. Оппозиция свободы – рабства для полисной социальности фундаментальна; соответственно там, где ее нет или она
минимальна и где тем самым отсутствуют или минимизированы сами статусы свободного/гражданина/господина и его иного,
данная социалия утрачивает реальность и приобретает предельность, что и наблюдается до/перед и за/после классической
гражданской общины. Классическая гражданская община имеет своим необходимо-неизбежным оппонентом классическое
же античное рабство, они предполагают друг друга и потому
присутствуют и отсутствуют строго корреляционным образом,
синхронно начинаясь и оканчиваясь в институциальности, синтонно нарастая и снижаясь в ментальности. Проще говоря, там/
тогда, где/когда (и насколько) имеется полис, имеется и рабство, и наоборот. Под давлением обычного словоупотребления
приходится использовать последний термин для обозначения
широкого спектра видов и степеней зависимости и эксплуатации, наблюдающихся, с одной стороны, в эпохи греческой и
римской архаики, и эллинизма и Империи – с другой, но нужно помнить об условности такой практики. Проторабство и пострабство как квазирабство суть, конечно, псевдорабство, еще не
и уже не рабство, если иметь в виду его классический референт,
и то же самое касается свободы/господства; возможно, здесь не
помешала бы пара пар новых понятий, но в ситуации выбора
между умножением без необходимости и упоминанием всуе я,
пожалуй, предпочту упрощение уточнению, так что пусть будет
«рабство», но не забывая о его «пара-» и «квази-», равно как о
«пост-» и «про-».
Начнем с последнего. Во время дорийского завоевания часть
местного населения попала в вассально-данническую зависимость от пришельцев, до определенной степени сохранив при
этом собственную социальную структуру и элементы самоуправления (в традиции встречаются сведения даже о каких-то
договорах между завоевателями и покоренными туземцами).
Это перребы, магнеты, фтиотийские ахейцы, долопы, энианы,
малийцы в Фессалии, ахейцы Лакедемона и некоторые другие
племена/общины, которые оказались на положении периэков;
225
они платили оброк и выставляли по требованию вспомогательные воинские соединения, чем их зависимость и ограничивалась. Фессалийские племена-данники являлись членами
Дельфийской амфиктионии, лаконские периэки имели допуск
на Олимпийские игры, что свидетельствует о сравнительно высоком статусе. Впрочем, не обходилось и без попыток покоренных восстановить независимость или/и получить равноправие.
Так, в Лакедемоне связанные с ахейскими Амиклами парфении
во главе с Фаланфом в конце VIII в. до н.э. составили заговор с
целью добиться полноты гражданских прав, необходимых для
получения земельных наделов в новозавоеванной Мессении, но
вместо этого были колонистами отправлены за море, где и основали Тарент. Подобные движения происходили и позднее –
например, в Аргосе после нападения на него спартанского царя
Клеомена (см. выше), в результате чего город ослаб, додорийские туземцы решили поквитаться и добились некоторого временного успеха: по Геродоту, «Аргос… настолько опустел, что
рабы захватили там верховную власть и управляли всеми делами до тех пор, пока сыновья погибших не возмужали. Тогда они
вновь отвоевали Аргос и изгнали рабов. Изгнанные же рабы силой оружия овладели Тиринфом. Некоторое время у аргосцев с
изгнанниками-рабами были дружественные отношения. Затем к
рабам пришел прорицатель Клеандр, родом из Фигалии, в Аркадии. Этот человек убедил рабов напасть на своих господ. С тех
пор началась у них долгая война, пока наконец аргосцы с трудом
не одолели врага».
Понятно, что эти «рабы» далеко не рабы; данничество как
форма межобщинной эксплуатации и классическое рабство как
частная собственность на instrumentum vocale имеют между собой мало общего. Почти то же самое можно сказать и об илотии –
еще одной форме коллективной зависимости, широко распространенной в архаической и раннеклассической Греции. Илоты –
это крепостные из числа местного населения, будь то ахейцы и
эолийцы на материке или негреческие аборигены в колониях.
Захваченные земли дорийцы делили на участки вместе с людьми, эти земли обрабатывающими, и так как земля была собственностью общины, то и илоты являлись точно такой же общинной собственностью. К этому типу зависимых относились
спартанские илоты, фессалийские пенесты, критские клароты,
кониподы в Эпидамне, кинофилы в Коринфе, коринефоры в
Сикионе, гимнеты в Аргосе, кравгаллиды в Дельфах, киллирии
226
в Сиракузах, килликраны в Гераклее Трахинской, мариандины
в Гераклее Понтийской, гергифы в Милете, мигроны и долионы в Кизике, педиеи в Приене и др. Такой крепостной, будь его
владельцем община в целом или входящий в ее состав род, имел
усеченные собственнические права, а часто и некоторую часть
гражданских.
Например, в Лакедемоне илоты представляли собой покоренных туземцев, чьи земли были экспроприированы спартиатами и поделены на клеры, к каждому из которых прикреплялось по нескольку илотских семейств, обязанных обрабатывать
этот участок с выплатой фиксированной части урожая своему
господину. Илоты являлись собственностью спартиатской общины, их нельзя было ни продать, ни отпустить на свободу,
равно как и клер, за которым они закреплялись, нельзя было
отчуждать и передавать. Илоты жили отдельными селениями,
имели свое хозяйство и семьи; их часто использовали в армии в
качестве легковооруженных и вспомогательных войск. Из того,
что илоты участвовали в некоторых государственных богослужениях, можно предположить, что в доликурговские времена
к этой категории причислялись разорившиеся и закабаленные
единоплеменники завоевателей. В то же время (до окончания
Второй Мессенской войны и последовавших за этим реформ) и
какая-то часть илотов могла быть уравнена в правах со спартанцами, о чем свидетельствуют сохраненные традицией рассказы
об эпевнактах («сопостельниках») – крепостных, взятых в армию и получивших за это не только эпигамию, но и гражданские
права в целом. (Согласно Помпею Трогу, после ряда поражений
спартанцы «стали отпускать на свободу своих рабов для пополнения войска, обещая им в жены вдов убитых воинов, причем
эти рабы должны были не только заместить павших граждан
по числу, но и унаследовать причитающиеся им почести»; по
Феопомпу у Афинея, «когда многие лакедемоняне погибли во
время войны с мессенцами, то оставшиеся в живых в качестве
меры предосторожности возвели некоторых из илотов на брачное ложе тех, кто погиб; а позже, сделав их даже гражданами,
они прозвали их эпевнактами, потому что те были помещены
на ложа вместо погибших».) Ничего невозможного в этом нет,
так как даже во время Пелопоннесской войны илотов неоднократно призывали в гоплиты, после чего они становились неодамодами – «новогражданами», по своему статусу напоминавшими римских либертов и сближавшимися с гипомейонами
227
(«пониженными»: в этот разряд попадали лица, утратившие земельные наделы вместе с большей частью гражданских прав).
Еще выше был статус фессалийских пенестов – потомков
местных эолийских и иллирийских племен, сдавшихся завоевателям-дорийцам по договору, в соответствии с которым их нельзя было убивать (в отличие от спартанских илотов, в отношении
которых применялись криптии – легальные террористические
акции с целью устрашения) и вывозить за пределы страны. Это
были крепостные отдельных родов; они владели инвентарем,
платили установленные подати (причем пенест мог быть богаче
своего господина) и участвовали в войнах в качестве вооруженных слуг, за что могли получать свободу (становиться клиентами). Будучи недовольны своим положением, пенесты время
от времени бунтовали, но без особого успеха; бо1льшие перспективы открылись для них в классический период, когда сначала
городские общины, а затем тиран Ясон Ферский в борьбе с аристократией привлекали пенестов на свою сторону обещанием
дарования гражданства, что в некоторых случаях действительно
происходило.
На Крите аналогом илотов и пенестов были клароты, афамиоты и войкеи – завоеванные дорийцами туземцы, прикрепленные к земельным наделам. Они принадлежали общине в целом,
сами владели жилищами, скотом и инвентарем, их брак признавался законом, и, более того, законным являлся брак крепостного и свободной, дети от которого в определенных случаях тоже
являлись свободными. Закон защищал личность крепостного
(войкеи в Гортинском законодательстве четко отделяются от домашних рабов, с одной стороны, и от граждан и апетайров, т.е.
свободных с поражением в правах, вроде отпущенников, метеков и безземельных младших сыновей, – с другой; различие выражается в размере штрафов за те или иные правонарушения);
он давал показания не под пыткой, свидетельствовал в суде и, в
общем, выступал как личностью, так и лицом.
Еще одной разновидностью неполноправия являлось государственное рабство. Принадлежавшие общине в целом дмои в
Беотии и мнойты на Крите обрабатывали неразделенные земли; в Афинах они исполняли должности помощников выборных
магистратов, писцов, рассыльных, сторожей, тюремщиков, палачей, рабочих монетного двора. Кроме того, государственными рабами здесь были скифы-стрелки (токсархи, т.е. лучники),
несшие полицейскую службу: они поддерживали порядок в на-
228
родном собрании и судах, производили аресты, исполняли наказания. Этот отряд был создан, возможно, еще тираном Писистратом; в классическое время численность скифских стрелков
увеличилась с трехсот до тысячи или тысячи двухсот человек.
Государственные рабы не могли быть проданы частным лицам;
они получали жалованье, имели семьи, владели домами и движимым имуществом, участвовали в процессиях и присутствовали при жертвоприношениях; в целом их положение мало чем
отличалось от положения метеков.
Кроме интеробщинных форм зависимости и эксплуатации
существовали и интраобщинные (иногда даже интрафамильные, как в случае с адопцией – усыновлением с целью приобретения рабочей силы; впрочем, этот институт был не очень распространен). Прежде всего это клиентство: в архаическую эпоху
земельная собственность хоть и не выходила за пределы рода,
но значительно перегруппировывалась внутри его, наделы там,
где не было майората, дробились с каждым новым поколением,
поэтому малоземельные и утратившие наделы крестьяне были
вынуждены обрабатывать участки своих более состоятельных/
знатных сородичей и соплеменников, отдавая им определенную
часть урожая. При этом у клиента оставался дом, инвентарь, часто и скот, и вообще все выглядело так, как будто ничего не изменилось, – он продолжал обрабатывать землю, но только земля
эта была уже не его, а сам он из хозяина превращался в батрака.
Переход в клиентскую зависимость означал и ряд других обязательств правового и личного характера по отношению к патрону –
сопровождать его на войну, поддерживать в суде и т.п. Со своей
стороны и господин считал необходимым поддерживать клиентов в том или ином отношении: кроме того, что это были «его
люди», они были еще и «свои люди» – сородичи и соплеменники. Так, даже в столь дегентизированном обществе, каким стали Афины после реформ Солона и Клисфена, деградирующая
аристократия продолжала следовать старинным представлениям о том, какими должны быть отношения между сородичами.
Об одном из таких аристократов, Кимоне, Плутарх рассказывает, что тот «снял ограды со своих садов и кормил у себя дома
обедами своих земляков из дема Лакиады». Более ранний историк – Корнелий Непот, повествует не только об этом рудименте
потлача, но и о других формах демонстрации Кимоном статуса
бигмена: «В самом деле щедрость этого человека была такова,
что, имея во многих местах поместья и сады, он никогда не ста-
229
вил в них сторожей для охраны урожая, чтобы каждый желающий мог брать у него все что угодно. Слуги всегда таскали за ним
деньги на случай, если кто-нибудь попросит у него милостыню;
он подавал тотчас, не желая, чтобы отсрочку приняли за отказ.
Встретив случайно какого-нибудь плохо одетого горемыку, он
отдавал ему свой плащ. И обед у него каждый день стряпался
с расчетом на то, что он позовет к себе с площади всех, оставшихся без приглашения; этому обычаю он не изменил ни разу».
Позже традиции аристократической помощи «маленьким», но
«своим» людям отлились в институт литургии (по законам Солона эту повинность несли пентакосиомедимны – фактически
старая знать).
Эндогенной формой эксплуатации являлось и так называемое долговое рабство – кабала. Как и клиентство, это было некое промежуточное состояние полусвободы-полузависимости,
как правило, временное (правда, на Крите в классическое время кабала была бессрочной – точнее, заканчивалась лишь по
полной отработке долга) и регулируемое обычаем и обычным
правом. В архаическую эпоху должничество было распространено по всей Греции, а в отсталых областях продолжало существовать и гораздо позже, в V–IV вв. до н.э. Конкретные формы и разновидности долговой зависимости различались между
собой: например, самозаклад отличался от обращения в кабалу
по суду и т.д. Однако в любом случае должник оставался членом общины, построенной на основе кровнородственных связей, – от того, что он попал в долговую зависимость, человек
не переставал быть родственником, сородичем других членов
общины, в том числе своего кредитора/господина. Община не
могла в полной мере эксплуатировать своих собственных членов – они всегда оставались «своими». В крайнем случае, если
долг никак не мог быть выплачен, неоплатного должника продавали за пределы общины (так было в досолоновских Афинах),
ибо, по обычаю, кабала не могла продолжаться вечно. Кабальный сохранял право брака со свободной, мог владеть имуществом, давать показания в суде, принимать участие в культе; ему
нельзя было нанести какой-либо вред или ущерб, его личность
защищалась законом.
Лишь с упразднением института кабалы, маркирующим
становление полиса как гражданской общины, возникало однозначное противопоставление свободы и рабства; свобода в
этом случае означала гражданство, а рабство необходимо ста-
230
новилось эндогенным. Только покупной раб есть раб в полном
смысле этого слова (doulos), и только тогда, когда запрет кабалы сочетался с необходимостью в рабочей силе и возможностью
приобрести ее на стороне, как на винодельческом и торгово-ремесленном Хиосе рубежа VII–VI вв. до н.э. или в Афинах после солоновской сисахфии (реформа 594 г. до н.э., в результате
которой с кабальных были списаны долги и проценты по ним,
запрещен самозаклад и выкуплены проданные за пределы Аттики неоплатные должники), устанавливалась система классического античного рабства. Во времена, когда гомеровские цари и
царицы могли трудиться вместе с рабами, а то и вместо них, но
так же, как они (Одиссей пашет, Навсикая стирает, Арета прядет, Пенелопа ткет и т.д.), покупные рабы были дороги и встречались редко (настолько, что история их приобретения каждый
раз особо описывается, и если для Евриклеи хватает нескольких строк, то «свинопас богоравный» Евмей, рассказывая свою
историю, едва умещается в сотню). Соответственно отношение
хозяев к ним было примерно таким же, как к младшим членам
семьи, и эта традиция до определенной степени сохранялась
даже в позднейшую/классическую эпоху. Приобретенного раба
приобщали к домашним культам Гестии (олицетворение сакрального очага) и Зевса Геркея, осыпая сладостями, чтобы им
«слаще» жилось у новых хозяев, и окропляя освященной водой.
В ряде случаев рабы участвовали и в общественном культе – допускались как зрители к жертвоприношениям, посвящались в
Элевсинские мистерии; у некоторых храмов, как у Тесейона в
Афинах, было право убежища, куда мог обратиться раб в качестве умоляющего, после чего жрец либо возвращал его старому
господину, либо продавал новому. В Афинах убийство раба преследовалось в судебном порядке (закон Драконта 621 г. до н.э.
указывал, что преступник «точно так же подлежит обвинению в
убийстве, раз убьет раба или свободного»); раба, умершего своей
смертью, хозяин должен был похоронить.
Таким образом, для архаической Греции оппозиция «свободный – раб» нехарактерна; характерно это и для синстадиального римского общества. Само основание Рима в традиции
связано с некоторыми существенными элементами «рабского»
содержания. По одной из версий, представленных у Плутарха,
матерью Ромула и Рема была рабыня, посланная дочерью альбанского царя Тархетия вместо себя на предписанное оракулом
оплодотворение чудесным фаллосом (у царя «случилось во
231
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]