Неистория

и ты, сопротивляясь им, никаким образом не можешь стать сво­бодным и преодолеть их волю. <...> Почему твой раб больше рабствует тебе, чем сам ты Судьбе? Если ты можешь, поддав­шись гневу, послать его нагим работать на мельнице, то и она может раздеть тебя догола и послать к дверям богачей ждать от них подачки. <...> Видно, рабство исходит откуда-то свыше, и, может быть, с неба». С другой стороны, «какой же такой чрез­мерно тяжелой работой обременяет раба хозяин? Обязанность его как раба – прислуживать тому, кто его купил, за трапезой и в купальне, стирать одежду, запрягать лошадей и питаться либо остатками яств, либо другой пищей, которая, конечно, по изысканности не равна хозяйской, но зато и полезнее. Поэтому рабы в большинстве случаев здоровее своих господ: последние болеют от безделья, первых избавляет от недугов труд». Раб мо­жет бежать, а от собственных пороков и болезней не сбежишь; и вообще, «раба питает земля, даже не принесшая урожая, одеж­ду для него ткут, обувь шьют, пока он почивает, он вступает в брак, а заботиться ему ни о чем не надо, обо всем должен забо­титься хозяин, а от раба требуется одно – проявить свою силу на ложе. Если раб заболеет, у него одна печаль – сама его болезнь, а о лекарствах, врачах и заклинаниях должен хлопотать кто-то другой; на случай смерти ему тоже нечего думать о погребении; у него есть могильщик, тот, кого принято считать хозяином, но кто на самом деле является рабом».

известно, что многие из них отличились [как] верные, предусмо­трительные, храбрые [люди], [даже] как философы». Да этого и не нужно, ведь главное и без того ясно – «ты только обходись с рабом кротко и ласково», и «пусть твои рабы, поверь мне, лучше чтят тебя, чем боятся». Как говорится, dictum sapienti sat, к тому же bis repetita placent, а уж столько раз повторенное понравится любому inhumanus и дойдет до последнего insapiens. Повторюсь лишний раз и я: в отношении оппозиции «свобода – рабство» античность закончилась, как и начиналась, – минимумом, стре­мящимся к нулю.

полиса становятся проксенами – представителями и защитни­ками интересов граждан других полисов; кроме того, община могла предоставить права гражданства члену другого полиса, оказавшему ей какие-нибудь важные услуги. (Вообще ситуация относительного этнокультурного единства при абсолютной по­литической раздробленности позволяла грекам достаточно лег­ко переселяться из полиса в полис в качестве метеков, что было особенно характерно для лиц свободных профессий.) Наконец, в VI в. до н.э. начали складываться симмахии – военно-полити­ческие союзы полисов, такие как Пелопоннесский, Фиванский и другие. Все эти исходные элементы интеграционного процесса делали принципиально возможным противопоставление Элла­ды миру варварства, однако данная потенция актуализирова­лась долго и трудно, не получив сколь-нибудь значимого прак­тического выражения вплоть до эпохи греко-персидских войн, точнее – времени после их окончания.

среди прочих причин такого решения «наше кровное и языковое родство с другими эллинами, общие святилища богов, жертво­приношения на празднествах и общий образ жизни». А вот дру­гой эпизод: спартанский царь Павсаний, победитель персов при Платеях, вступил в сношения с персами с целью установить с их помощью власть над Элладой; он, как пишет Фукидид, «выходил из Византии, надевая на себя персидские уборы, на пути через Фракию его сопровождали копьеносцы из персов и египтян; он велел готовить себе персидский стол». Его намерения были рас­крыты, и эфоры уморили незадачливого царя голодом, замуро­вав в святилище, где он скрывался; этот случай показывает как силу аристократической традиции, в которой «чужое» считалось престижным (Ксеркс – это царь царей, и будь он хоть трижды варвар, социальная близость здесь важнее этнокультурной дис­танции), так и изменение общественного настроения по отноше­нию к персофилам и прочим поклонникам варваров (соответ­ственно и к самим варварам). В то же самое время аналогичному обвинению подвергся и герой Саламина афинянин Фемистокл; однако последний оказался удачливей Павсания – он бежал к персам, за год выучил язык, усвоил обычаи страны и стал совет­ником Артаксеркса (причем давал не какие-нибудь отвлеченные советы, а о том, как снова завоевать Элладу). Для аристократи­ческого мира с его феодальными представлениями о верности и службе это было совершенно нормальным, равно как и для дина­стического монархизма Ахеменидов: царь назначил Фемистокла, причинившего столько вреда персам, окружным наместником, пожаловав ему «Магнесию на хлеб, и она приносила ему еже­годного дохода пятьдесят талантов, Лампсак на вино... а Миунт на приправу». Артаксеркс был доволен, что приобрел в качестве нового вассала способного военачальника и дипломата, Феми­стокл был доволен, что поступил на службу к справедливому и щедрому властителю: все это было прямой противоположностью демократическому национализму полиса и полисной идеологии.