Неистория

ковы, какими их представляет себе толпа, потому что толпа не сохраняет о них постоянно своего представления. Нечестив не тот, кто устраняет богов толпы, но тот, кто применяет к богам представления толпы: ибо высказывания толпы о богах явля­ются не естественными понятиями, но лживыми домыслами, согласно которым дурным людям боги посылают величайший вред, а хорошим – пользу». Философ, может, и не знает, каков бог, но точно знает, что он не таков, каким его представляют себе простецы-экстраинтенционалы, ибо для них он есть что-то внешнее, а для него – внутреннее.

Впрочем, мало-помалу интроинтенциализируется и массо­вая религия: уже в раннеэллинистическое время локальные и функциональные божества сливаются друг с другом, и эта про­грессирующая монотеизация оставляет от них лишь имена – разные имена одного бога, внутренне единого, внешне множе­ственного. Согласно Лаэрцию, стоики считали, что «бог есть жи­вое существо, бессмертное, разумное, совершенное или же умное в счастье, не приемлющее ничего дурного, а промысел его – над миром и над всем, что в мире; однако же он не человекоподобен. Он – творец целокупности и словно бы родитель всего: как в це­лом, так и в той своей части, которая проницает все; и по многим своим силам он носит многие имена. Он зовется Дием, потому что через него (dia) совершается все, и Зевсом, поскольку он – причина жизни (zēn) и проницает всю жизнь; он зовется Афи­ной, поскольку ведущая часть его души простирается по эфиру; Герой, поскольку по воздуху (aer); Гефестом, поскольку по ис­кусническому огню; Посидоном, поскольку по воде; Деметрой, поскольку по земле; и другие имена, даваемые ему людьми, точ­но так же обозначают какие-либо свойства». Божественные ипо­стаси не ограничиваются олимпийским пантеоном: поклоняясь одновременно Аполлону, Атаргате и Анубису, человек исповеду­ет веру в одну и ту же сущность. Культ Сераписа или/и Исиды вбирает в себя целые пантеоны: это уже не теория по Антисфену («По установленному обычаю существует много богов, по при­роде – один»), это сама жизнь по Апулею («Вот я пред тобою, Луций, твоими тронутая мольбами, мать природы, госпожа всех стихий, изначальное порождение времен, высшая из божеств, владычица душ усопших, единый образ всех богов и богинь, ма­новению которой подвластны небес лазурный свод, моря цели­тельные дуновенья, преисподней плачевное безмолвие. Единую владычицу, чтит меня под многообразными видами, под разными

себя больше никто не идентифицирует, чаще это язык «класси­ческий», т.е. рефлексивно зафиксированный, нормативно за­регулированный и в этом качестве спасенный от изменения/ обреченный на неизменность, на котором говорят люди знания и власти, когда хотят позиционировать себя именно таким об­разом, демонстрируя принадлежность к статусным стратам. Собственно, до появления литературного, административного и/или литургического канона о языке как таковом говорить не вполне правильно – вместо универсализированно-унифициро­ванного единства налицо неопределенное множество диалектов, и лишь некоторые из них, имеющие армию и флот и потому спо­собные навязать свою религию, право и культуру окружающим, становятся/считаются языками. В архаической Греции было свыше трех десятков диалектов, не считая отдельных говоров, но к началу эллинизма появился койнэ (аттический с включе­нием ионизмов), и через три-четыре века эпиграфика на ста­ринных диалектах исчезла. (В то же время – I в. – исчезли и надписи на италийских языках в Риме; последним был оскский – официальный язык антиримской федерации в Союзнической войне.) Сам койнэ оставался живым языком, но усилиями алек­сандрийских и пергамских грамматиков был создан канониче­ский аттический, фиксация которого на лексике и стилистике авторов V–IV вв. до н.э. с каждым столетием делала его все бо­лее искусственным, книжно-литературным и школьно-ритори­ческим, что ничуть не смущало, а, наоборот, воодушевляло ув­лекавшихся им элитариев (ритор Элий Аристид гордо заявлял: «Я не пользуюсь словами, не засвидетельствованными у древ­них»). Впрочем, не менее искусственными были и конкуриро­вавший с аттикизмом азианизм, при переносе на латинскую почву превратившийся в «современный стиль», и противосто­явший последнему архаизм. Характерно, что не кто иной, как архаист Авл Геллий, ввел понятие scriptor classicus: как он рас­сказывает, другой архаист, Фронтон, посоветовал некому сти­хотворцу обратиться за лексикографической справкой к кому­нибудь «из древней когорты ораторов или поэтов», чтобы это был «образцовый и хороший писатель, а не пролетарий». Клас­сичность классики есть функция ее неизменяемости и неизмен­ности, когда литературный язык, формировавшийся на основе usus, по мере застывания превращается в auctoritas, а продол­жающая перманентно изменяться живая речь воспринимается как vulgaris, и если, скажем, обычный язык уже не поддерживает