Неистория

эллинистические цари укрепляли их системами военных посе­лений-катойкий, где жили воины-македоняне, владевшие кле­рами на условии военной обязанности в роли своего рода служи­лого поместного дворянства. Всеми этими сообществами ведали чиновники военной, гражданской и налоговой администраций, рекрутировавшиеся из царских родственников и «друзей» (ге­тайров), составлявших свиту и совет династа, власть которого основывалась на «праве копья» и поддерживалась персональ­ным культом.

свободных, а свободные – часть обязанностей рабов, утрачивая различенность и обретая тождественность в общем лоне поддан­ства. Государство выступало верховным арбитром и всеобщим патроном, вмешиваясь в отношения между рабовладельцами и рабами, минимизируя своим контролем меру господства первых и степень подчинения последних. В частности, раба без санк­ции суда запрещалось пытать, клеймить и продавать на вывоз; он являлся субъектом права – мог владеть движимым имуще­ством, вчинять иск свободному, вступать в брак со свободной, совершать сделки на имя своего хозяина; на раба, так же как на свободного, возлагались литургии. Предоставляя храмам права убежища для беглых, государство одновременно требовало от хозяев регистрировать купленных и доморожденных рабов, за что взималась определенная сумма, и давало невольнику свобо­ду за донос на господина, уличающий того в нарушении царских декретов. Предоставляя рабу права юридического лица, госу­дарство взыскивало с личности свободного: в державе Птолеме­ев было узаконено долговое рабство, находившееся, однако, под строгим контролем властей, так что порабощение лаой могло быть аннулировано, а превращение гражданина в кабального – утверждено. В силу всего этого статусы свободного и раба стано­вились все более условными, и этими условностями все больше пренебрегали и те и другие; будь то членство в культовых со­обществах-фиасах или участие в общественных празднествах (и даже приватных вечеринках) – свободные и рабы, рабы и сво­бодные привычно перемешивались не только с отпущенниками, но и друг с другом, являя этим столь контрастирующую с клас­сикой эллинистическую норму жизни.

ного самосознания является эллинистическое «Жизнеописание Эзопа», где главный герой превосходит своего господина (фило­софа!) и его сограждан по всем статьям, кроме разве что внеш­ности («с виду он был урод уродом: для работы негож, брюхо вспученное, голова что котел, курносый, грязный, кожа темная, увечный, косноязычный, руки короткие, на спине – горб, губы толстые – такое чудовище, что и встретиться страшно», но при этом доказывал, что «не на вид надо смотреть, а на ум», которым наряду с даром речи наградили его боги). Эзоп получает сво­боду, зарабатывает своими поучениями большие деньги, разъ­езжает по свету, общается с царями – в общем, жизнь удалась, но при этом не забывает, кем был, и в наставлении приемному сыну подчеркивает: «Заботься о рабах, уделяй им от своего до­бра, пусть они не только покорствуют хозяину, но и почитают в тебе благодетеля». Сочувствие к рабам высказывается и во мно­гих баснях эзоповского сборника («среди рабов несчастнее всех те, кто в рабстве рождает детей»; «стоит рабам узнать своих но­вых хозяев, и они начинают жалеть о старых»; «иные рабы хоть и получают вольную, но от рабской своей доли избавиться не могут»). Таким образом, рабы стремятся к самоутверждению за счет хозяев, одновременно рассчитывая на их заботу и милость, – недурная стратегия, и хотя это всего лишь литература, ее попу­лярность свидетельствует о принципиальной возможности для эллинизма признать раба человеком, в моральном, интеллекту­альном и прочих отношениях равным своему господину, а то и превосходящим его.

их челядь в публичное пространство. Уже во время Союзниче­ской войны командиры италийцев, такие как Папий, Видаци­лий и другие, неоднократно рекрутировали рабов в свои войска. (Строго говоря, нечто подобное изредка случалось и прежде: так, после каннской катастрофы, по словам Ливия, «необходимость заставила прибегнуть к неслыханному виду набора: восемь ты­сяч молодых и сильных рабов расспрошены были поодиночке, хотят ли они быть солдатами – их выкупили и вооружили на государственный счет»; однако принципиальное отличие этого единичного эпизода от описываемых событий заключается не только в обусловленности экстремальной ситуацией, но и в том, что упомянутые добровольцы вступили в строй уже не рабами, а отпущенниками.) Не успела она закончиться, как к той же мере прибегли и выяснявшие отношения между собой победители: Марий – в большей, Сулла – в меньшей степени. Марианцы, словами Аппиана, «обещали свободу рабам, если они примут участие в бою», причем неоднократно, что существенно помогло им в военном отношении; сам Марий создал личную гвардию из таких рабов, именованных «бардиеями» по названию одного ил­лирийского племени, и активно использовал против своих про­тивников. Правда, судьба использованных орудий обычно бы­вает незавидной – так произошло и на этот раз. «Больше всего народ удручали бесчинства бардиеев, – рассказывает Плутарх. – Они убивали хозяев в их домах, бесчестили детей и насиловали жен, и до тех пор не удавалось положить конец грабежам и убий­ствам, пока Цинна и Серторий, сговорившись, не напали со сво­ими сторонниками на лагерь бардиеев и, захватив их во время сна, всех перебили». Упомянутый Цинна, будучи консулом, так же «стал сзывать к себе рабов, обещая им свободу» и после не­скольких попыток добился своего. Радость бывших невольни­ков была бурной, однако, как уже можно догадаться, недолгой – автор «Гражданских войн» рассказывает, что выступившие на стороне лидера популяров рабы, «согласно его объявлению по­лучившие свободу и служившие теперь в войске Цинны, втор­гались в дома, грабили их и убивали всех, кто попадался им под руку. Некоторые из рабов расправлялись преимущественно с своими бывшими господами. Цинна неоднократно запрещал им делать это, но они его не слушались. Тогда Цинна в одну ночь, когда рабы спали, окружил их отрядом, состоящим из галлов, которые всех рабов и перебили. Так рабы получили должное возмездие за проявленное ими неоднократное нарушение вер-

ности к своим господам». Больше повезло тем рабам, которых использовали оптиматы: Сулла, объявив проскрипции, назна­чил наградой за головы (в буквальном смысле) своих внесенных в списки оппонентов по два таланта; рабам в данном случае пла­тили меньше, зато им даровалась свобода. Причем эту высшую для раба награду получили не только непосредственные убий­цы своих господ, но и прочие невольники проскрибированных, в одночасье ставшие гражданами. Аппиан сообщает: «В состав народного собрания Сулла включил, даровав им свободу, свыше 10 000 наиболее молодых и крепких рабов, принадлежавших ранее убитым римлянам. Всех их Сулла объявил римскими гражданами, по своему родовому имени назвав их Корнелиями, чтобы тем самым иметь возможность пользоваться голосами 10 000 таких членов народного собрания, которые готовы были исполнять все его приказания».

Подобная политическая технология вскоре стала фактиче­ски стандартной: обещая рабам (и гладиаторам) свободу, про­тивоборствующие партии и отдельные деятели использовали их друг против друга. Так, не мог обойтись без этого Катилина, готовя мятеж вместе с Лентулом и Цетегом; правда, авантюрист патрицианского рода был не слишком рад данной перспекти­ве, о чем рассказывает Саллюстий. Лентул у него обращается к Катилине с резонными доводами: «Соображай, чего требуют твои интересы; ищи помощи у всех, даже и самых униженных. <...> Раз сенат объявил тебя врагом, по каким соображениям ты гнушаешься рабами?» Но тот все равно «отказывался от помощи со стороны рабов, которые вначале стекались к нему огромны­ми толпами; всемерно полагаясь на силы своих сообщников, он вместе с тем считал неподходящим для своих интересов созда­вать впечатление, что он допустил в деле, касающемся римских граждан, участие беглых рабов». Надо думать, эта брезгливость в не меньшей степени послужила причиной поражения Кати­лины, чем брутальность Цицерона. Сей столь же тщеславный, сколь и талантливый оратор был несколько трусоват, что выяс­нилось сразу, как только трибун Клодий выдвинул против него обвинение по поводу незаконной казни Лентула и Цетега, после чего Цицерон, не доводя дело до суда, добровольно удалился в изгнание. Клодий, будучи популяром, а точнее, человеком Цеза­ря, встретил себе достойного противника в коллеге по трибуна­ту Милоне, бывшем оптиматом, а точнее, человеком Помпея. И тот и другой, опираясь на ватаги рабов, устраивали беспорядки