Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Неистория
.pdf
еще заслужить: режим геронтократии не в последнюю очередь
базировался на том, что полноправными спартиатами молодые
люди становились в двадцать лет, но голосовать в апелле могли
лишь по достижении тридцатилетия. Таким образом, правовой
статус гражданина прямо определялся возрастом и становился
тем выше, чем он становился старше, и неудивительно, что, по
рассказам того же Плутарха («Древние обычаи спартанцев»),
«молодые спартанцы должны были не только почитать и слушаться собственных отцов, но заботиться и обо всех пожилых
людях; при встречах уступать им дорогу, вставать, освобождая
место, а также не подымать шум в их присутствии».
Афинские обычаи, как известно, сильно отличались от спартанских, однако оппозиция «взрослые – дети» реализовывалась
в них с не меньшей определенностью, а локальная специфика
сводилась к тому, что здесь имели место не только соответствующие практики, но и обосновывающие их фундированные теории.
Афинский отец тоже поступал с новорожденным по собственному усмотрению (например, мог оставить его на обочине дороги)
и имел на это полное право; согласно Сексту Эмпирику, «Солон
дал афинянам закон “о неосуждаемых”, по которому он разрешил каждому убивать своего собственного ребенка». Однако
если спартанцы обходились в подобных случаях без теоретических рассуждений и юридических предписаний, то Аристотель
в «Политике» особо оговаривал: «Относительно выращивания
новорожденных детей и отказа от их выращивания пусть будет
закон: ни одного калеку выращивать не следует». Платон в «Законах» не только провозглашал: «лучшие люди выше худших,
старики вообще выше юношей, поэтому и родители выше детей,
мужчины выше женщин и детей, правители выше подвластных», но и предлагал детально разработанный комплекс мер
правового характера с целью обеспечения почитания старших.
Если уж кто не боится наказания богов, которые всегда «внимают мольбам родителей, обращенным против детей», – говорит Платон, – «то на этот случай правильно было бы установить
следующий закон: если кто в нашем государстве пренебрежет
своим долгом по отношению к родителям и не станет поощрять
и исполнять все их желания скорее, чем желания своих сыновей,
всех своих детей и даже чем свои собственные, пусть пострадавший известит, сам или через посланного, трех самых престарелых стражей законов, а также трех женщин – попечительниц
браков. Они уж позаботятся и накажут обидчиков побоями и
152
тюрьмой, если те молоды: это касается мужчин до тридцати лет,
а женщин же можно подвергать тем же наказаниям, если они
еще на десять лет старше. Коль скоро люди, перешедшие за этот
возраст, не оставят небрежности в отношении к родителям, но
станут причинять им зло, они привлекаются к суду самых престарелых граждан числом сто один человек. Суд этот решит, какому наказанию должен подвергнуться виновный; при этом не
запрещаются никакие взыскания и пени из тех, которым только
можно подвергнуть человека. Если же терпящие зло родители
не в силах известить стражей законов, пусть всякий узнавший
об этом гражданин из числа свободнорожденных людей их уведомит. В противном случае он будет признан плохим гражданином, и всякий желающий может привлечь его к суду за вредный
образ действия. Если донесет об этом раб, он получает свободу.
Если раб этот принадлежит обидчику или обиженному, власти
просто отпускают его на волю; если же он принадлежит комуто другому из граждан, государственная казна выплачивает его
стоимость владельцу. Пусть правители позаботятся, чтобы никто не обидел его, мстя за донос».
Аристотель в «Никомаховой этике» и «Политике» доказывает, что несовершеннолетний сын суть не что иное, как часть
отца (см. выше), поэтому между ними не может быть правовых отношений – разве что отношение господства-подчинения
(«Сама природа установила это различие: она сделала одно и то
же по своему происхождению существо более молодым и более
зрелым. Одним из них подобает быть в подчинении, другим –
властвовать»), однако в данном случае оно не имеет правового характера. «Право господ и отцов не то же, [что правосудие
граждан], хотя и подобно ему», – утверждает Стагирит, – ведь
«в отношении самого себя не бывает неправосудноcти. Следовательно, здесь, [между рабом и господином, детьми и отцом],
нет ни нарушения, ни соблюдения государственного права, ибо
мы видим, что [последнее] основано на законе и бывает у тех,
кому по природе присуще иметь закон, а это те, кто поровну участвуют и в начальстве, и в подчинении. Поэтому право[судие]
существует, скорее, в отношении к жене, а не к детям и приобретениям, [т.е. рабам]; это и есть семейное право, но и оно разнится от государственного». Иными словами, у детей нет и не
может быть в принципе никаких прав, ибо они не выступают ни
субъектом, ни даже объектом государственного или хотя бы семейного права, так что их положение еще показательней, чем у
153
женщин: «Власть мужа над женой можно сравнить с властью политического деятеля, власть отца над детьми – с властью царя».
«Отношение отца к сыновьям имеет облик царской власти», –
повторяет Аристотель. А так как царь отличается от тирана, то
уподобление царской власти отеческой, а отцовской – царской
для философа означает положительную оценку обеих. Значение/положение отца по отношению к детям даже выше царского, ибо отец – «виновник самого существования, что уже почитается величайшим благом, а кроме того, еще и воспитания, и
образования. Даже предкам за это воздается, и отношение между отцом и сыном, предками и потомками, царем и подданными
есть по природе [отношение] власти [и подчинения]». Царь заботится о подданных, а глава семейства – о детях, но при этом
«любовь отца к сыну основана на неравенстве», так что первый
по собственному усмотрению располагает жизнью и свободой
последнего (продажа детей в рабство почти по всей Греции была
столь же распространена, как и убийство новорожденных; даже
в Аттике в досолоновские времена отец имел полное право продать сына или дочь, как, впрочем, и брат – сестру).
Точно так же и римский pater familias произвольно распоряжался не только свободой, но и жизнью и смертью своих сыновей. Законы XII таблиц санкционировали убийство новорожденного, отличающегося физическим уродством; но и вполне
здорового младенца можно было оставить умирать – это право
называлось ius exponendi. Вообще говоря, ценностный статус
(о правовом просто нет речи) малолетнего в глазах римлян был
нулевым: по свидетельству Плутарха, согласно понтификальному праву «нельзя было носить траур по ребенку, которому не
было еще трех лет. По покойникам старше этого возраста можно
было носить траур столько месяцев, сколько лет ребенок жил».
Ребенок, таким образом, есть недочеловек, и относиться к нему
как к человеку было бы не только нарушением закона, но и очевидным абсурдом, как то доказывает даже такой поздний и некоторым образом декадентский автор, как Сенека: «Младенец
не больше способен воспринять благо, чем способно дерево или
бессловесное животное. А почему нет блага ни в дереве, ни в
бессловесном животном? Потому что нет разума. Потому же нет
блага и в младенце: ведь и у него разум еще отсутствует». Ну, а
раз в младенце нет блага, то и горевать, если он вдруг скончается, нечего, и философ утешает своего чересчур чувствительного
адресата: «Умер сын, чье будущее неясно, совсем крохотный; за-
154
гублен самый короткий век. Мы ищем причин для страдания и
хотим сетовать на судьбу даже неоправданно, когда она не дает
нам повода к справедливым жалобам».
Но и во взрослом сыне римское право/идеология/психология видело не самостоятельную личность, а объект собственности и власти отца (patria potestas). По замечанию Секста Эмпирика, «римские законодатели повелевают, чтобы дети были
подчиненными и рабами отцов и чтобы имущество детей принадлежало не детям, а отцам, пока дети не достигнут свободы,
наподобие купленных за деньги [рабов]». И действительно, положение детей весьма напоминало положение рабов, а в некоторых отношениях было даже худшим. Отцу принадлежала полная безраздельная власть над личностью и имуществом сына, он
мог и продать его в рабство, и осудить на смерть; сын остается
во власти отца даже тогда, когда находится на военной службе или занимает публичную должность, и хотя у него есть ius
commercium, т.е. право совершения сделок от своего имени, все
приобретаемое им становится собственностью отца. Даже если
подвластному сыну выделяется какое-то имущество в самостоятельное управление, такой peculium предоставляется именно в
управление и пользование, а собственником остается отец (точно такой же пекулий может быть дан и рабу, о чем хорошо сказано у Помпония: «В пекулий входит не то, чему раб ведет счет
отдельно от господина, но то, что господин сам отделил, различая свой счет и счет раба. Ибо так как и господин может отнять
весь пекулий от раба, или увеличить пекулий, или уменьшить
его, то следует обращать внимание не на действия раба, но на то,
что сделал господин для установления пекулия раба»). В силу
неправоспособности сына ответственность за совершенные им
правонарушения возлагалась на отца, который мог отвечать
лично или выдать сына истцу головой (в соответствующих ноксальных исках лицо не отличалось от имущества, так что сын
отождествлялся не только с рабом, но и с животным); по той же
причине сын и отец не могли вступать в правовые взаимоотношения, не могли совершать никаких сделок, будь то даже сделка
дарения. По отношению к отцу сын – никто, и ему не может принадлежать ничего, ибо он сам принадлежность суть; он не вправе ничего передать своим детям, ибо не обладает ни властью, ни
собственностью; как говорит Ульпиан, «сын, состоявший под
властью отца, не может составлять завещания, поскольку не
имеет ничего своего, что им могло бы быть завещано».
155
Конец подвластному положению сына могла положить только смерть отца, утрата одним из них гражданства (словами того
же Ульпиана, «если отца или сына лишают огня и воды, отцовская власть прекращается, ибо тот, кто лишен огня и воды, становится перегрином, а ни перегрин римского гражданина, ни
римский гражданин перегрина не могут иметь под своей властью») или специальная процедура эмансипации. Относительно последней еще Моммзен в своей «Истории Рима» заметил
(в пятой главе первой книги), что «по римскому праву, рабу
было легче освободиться из-под власти господина, чем сыну
из-под власти отца»: дело в том, что раб становился свободным
после однократной, а сын – только после троекратной эмансипации. В Законах XII таблиц указывалось: «Если отец трижды
продаст сына, то пусть сын будет свободен [от власти] отца».
Более подробно описывает это Гай, повествующий, что «отец
продает сына кому-либо как бы в кабалу, тот его освобождает
из кабалы посредством виндикационной формы. После этого
сын возвращается под власть отца. Отец его вторично манципирует или тому же лицу, или другому (но обыкновенно тому
же), а этот мнимый покупатель опять его отпускает на свободу
в виндикационной форме, вследствие чего сын снова возвращается под власть отца, и наконец, отец в третий раз манципирует
сына… и после этой манципации сын перестает быть во власти
отца». Однако освобождение сына еще не означает освобождения его собственных сыновей и даже сыновей сыновей: «имеющий в своей власти сына и от него внука вправе сына отпускать,
а внука удержать в своей власти, или наоборот, удержать в своей
власти сына, а внука отпустить, или всех сделать самовластными. То же разумеется и о правнуке». Пока сын не прошел всю
процедуру эмансипации, его дети остаются под властью его же
отца, и только pater familias вправе их освободить: «тот, кто был
зачат от сына, раз или два раза манципированного, остается под
властью своего деда, хотя бы он и родился после третьей манципации своего отца, и таким образом может быть дедом и освобожден из-под отеческой власти, и отдаваем в усыновление».
Так что для сына гражданина приобрести свободу/правоспособность было, кажется, действительно сложнее, чем для раба, и
если еще вспомнить, что даже после эмансипации отец сохранял право на пользование половиной имущества сына, то можно
признать сущностную аутентичность рассуждений Цицеронова
Катона, провозглашавшего, что «старость внушает к себе уваже-
156
ние, если защищается сама, если охраняет свои права, если не
перешла ни под чью власть, если она до своего последнего вздоха главенствует над окружающими ее близкими».
Свободные и рабы
При всем этом оппозиции взрослого – детского и мужского –
женского все же не столь принципиальны/фундаментальны, как
оппозиция свободы – рабства. Свободный, т.е. гражданин, – это
господин, господин раба; рабство есть иное свободы, и один тем
больше является свободным, чем больше его другой является рабом. Классическое рабство выступает неизбежно-необходимым
коррелятом гражданской общины, они предполагают друг друга
и друг без друга не существуют. Свобода нуждается в рабстве;
быть свободным, т.е. обладать всей совокупностью гражданских
(полисно-политических) прав, означает предельно отличаться
от раба, у которого никаких прав нет и быть не может, ибо он не
лицо, а имущество и/или товар. Для жены и детей глава ойкоса, отец семейства есть владыка, для раба – владелец. Раб – это
тело, используемое как инструмент, обладающее в этом качестве
стоимостью и являющееся собственностью – частной собственностью гражданина. Раб лишь соматически («сома» – тело),
морфологически-физиологически напоминает человека, он в
лучшем случае пара- и квази-, но в любом случае псевдочеловек, ведь быть человеком означает обладать правами человека,
а раб – это «живой убитый», у него с юридической точки зрения нет и не может быть семьи, детей, собственности, и даже
имя-кличку ему дает хозяин (не иметь имени = не иметь души/
личности, именовать = осуществлять и маркировать господство,
быть номинированным = перейти в подчинение). Как самодвижущееся тело раб представляет собой сочетание свойств вещи
и животного: его положение определяется законами, регулирующими собственность на вещи, а за причиненный рабом ущерб
отвечает хозяин, на которого падает ответственность за вред, нанесенный принадлежащим ему животным.
Этот фактический порядок не нуждался в специальной легитимации, но тем не менее не был обойден вниманием афинских
любомудров. Для Платона («Государство», «Федон», «Горгий»,
«Законы») совершенно очевидно, что «без пастуха не могут
жить ни овцы, ни другие животные; так и дети не могут обой-
157
тись без каких-то руководителей, а рабы без господ». Господин
властвует рабом, как душа – телом («божественное создано для
власти и руководительства, а смертное – для подчинения и рабства»), это естественно и справедливо, а главное – так лучше для
самого раба, который, не обладая разумным началом, ради собственного и всеобщего блага должен подчиняться тому, у кого
это начало в наличии. Ведь у раба нет ни мудрости, ни мужества,
этих добродетелей философов и воинов, разум и воля у него отсутствуют либо стремятся к нулю, потому-то ему и приходится
испытывать все тяготы удела, невыносимого для свободного:
«Ежели ты доподлинно муж, то не станешь терпеть страдание,
переносить несправедливость – это дело раба, которому лучше
умереть, чем жить, который терпит несправедливости и поношения потому, что не в силах защитить ни себя самого, ни того, кто
ему дорог. <…> Может ли в самом деле быть счастлив человек,
если он раб и кому-то повинуется? Нет». Понятно, что «рабы
никогда не станут друзьями господ»; в античной традиции присутствует немалое количество историй, рассказывающих о том,
как рабы в ходе разного рода революций и тираний делались господами, а их бывшие хозяева испытывали неимоверные страдания в силу неожиданной утраты статуса/идентичности. (Только
один пример: у Юстина, составившего эпитомы к труду Помпея
Трога, в свою очередь переложившего Тимагена, описана тирания Клеарха в Гераклее (его правление примерно соответствует
времени, когда основатель Академии писал «Законы»), и вот о
чем там сообщается: «Клеарх отпускает на свободу рабов бежавших сенаторов и, чтобы довести до крайнего предела несчастья благороднейшие семейства, принуждает их жен и дочерей
выходить замуж за своих бывших рабов, чтобы эти рабы стали
как можно более верны ему и возможно более враждебны своим господам; в случае отказа он угрожает [женщинам] смертью.
Но для матрон столь печальный брак был страшнее внезапной
смерти. Поэтому многие из них кончают самоубийством – одни
еще до свадьбы, другие во время самой свадьбы, убив сперва
своих новых мужей, – и избавляются, таким образом, движимые
благородной стыдливостью, от такого ужасающего несчастья».
Если историки писали о былом, то литераторы – о должном, и,
по мнению Еврипида, вот что должно и чего не должно быть:
если в рабство попадает свободный/благородный (обычно это
всякого рода царицы и царевны, вроде Гекубы, Поликсены и
пр.), то хор поет: «О рабство! Сколько зла в тебе, увы!» («Геку-
158
ба»), когда же речь идет о рабе природном («Елена»), то он всем
доволен, более того – «за господ на смерть согласен», служение
хозяину не за страх, а за совесть составляет, буквально-платонически, смысл его жизни, и этот восторженно-преданный слуга еще и поучает других: «Да, плох тот раб, /Которому дела его
хозяев /Не дороги, который мук семьи и /Радостей не делит».)
По мнению Аристотеля («Никомахова этика», «Политика»),
между господами и рабами не может быть не то что дружбы, но
и правовых отношений: «если у властвующего и подчиненного нет ничего общего, нет и дружбы, потому что и правосудия
нет, как, например, в отношениях мастера к его орудию, души
к телу, господина к рабу. В самом деле, о всех этих вещах заботится тот, кто их использует, но ни дружбы, ни права не может
быть по отношению к неодушевленным предметам. Невозможна
дружба и с конем или быком или с рабом в качестве раба. Ведь
[тут] ничего общего быть не может, потому что раб – одушевленное орудие, а орудие – неодушевленный раб, так что как с
рабом дружба с ним невозможна». Между господином и рабом
«нет ни нарушения, ни соблюдения государственного права,
ибо мы видим, что [последнее] основано на законе и бывает у
тех, кому по природе присуще иметь закон, а это те, кто поровну
участвуют и в господстве, и в подчинении»; рабы же участвуют лишь в подчинении, хозяин властвует ими как тиран, «ибо
при этой власти делается то, что нужно господину. Но данное
отношение представляется правильным». Да и как может быть
иначе: власть господина – это не просто господство, это властьсобственность, его отношение к рабу есть отношение к неограниченно используемому и свободно отчуждаемому имуществу.
«Раб – некая одушевленная собственность», – указывает Стагирит и объясняет, как это возможно: «человек… принадлежит
другому в том случае, если он, оставаясь человеком, становится
собственностью; последнее представляет собой орудие активное
и отдельно существующее».
Рабство – феномен естественный: это не то, что по установлению, а то, что по природе. «Прямо от рождения некоторые существа различаются [в том отношении, что одни из них как бы
предназначены] к подчинению, другие – к властвованию»; господа и рабы разнятся внутренне и внешне, душевно и телесно, и
не надо быть философом, чтобы это заметить. «Раб по природе –
тот, кто может принадлежать другому (поэтому он и принадлежит другому) и кто причастен к рассудку в такой мере, что
159
способен понимать его приказания, но сам рассудком не обладает»; с другой стороны, «природа желает, чтобы и физическая
организация людей отличалась от физической организации рабов: у последних тело мощное, пригодное для выполнения необходимых физических трудов; свободные же люди держатся
прямо и не способны к выполнению подобного рода работ, зато
они пригодны для политической жизни». Как ни аргументируй,
«очевидно, во всяком случае, что одни люди по природе свободны, другие – рабы, и этим последним быть рабами и полезно, и
справедливо». Стагирит, таким образом, вполне гуманен, а его
забота о пользе раба просто трогательна; он даже готов признать
за невольником какую-то минимальную часть человеческой
сущности, допуская, что между хозяином и его собственностью
«и дружба возможна в той мере, в какой раб – человек», и вообще, «полезно господину и рабу взаимное дружеское отношение,
раз их взаимоотношения покоятся на естественных началах».
Начала же эти, действительно, безыскусственны: одушевленное
орудие должно работать, и если для повышения производительности его труда требуется слегка отступить от теоретических
принципов, ими можно и поступиться: «Мы установили, что
раб полезен для повседневных потребностей. Отсюда ясно, что
он должен обладать и добродетелью в слабой степени, именно
в такой, чтобы его своеволие и вялость не наносили ущерба исполняемым работам».
Еще доступнее объясняет это не Аристотель, а укрывшийся
за его именем аноним, автор «Экономики». Этот примечательно
трезвомыслящий экономист резонно констатирует: «Из имущества главное и самое необходимое – это то, что лучше всего и
пригоднее всего в хозяйстве – человек. Поэтому прежде всего от
рабов надо добиваться усердия». А дабы они работали усердней,
«общение с рабами должно быть таким, чтобы не позволять им
дерзко вести себя и не быть жестоким с ними, и по отношению
к тем, кто ближе по своему положению к свободным, нужно выказывать уважение, а работникам давать вдоволь еды». Кроме
корма, следует использовать и другие, так сказать, моральные
стимулы, не исключая и главного: «Нужно, чтобы для всех была
установлена и конечная цель: справедливо и полезно, чтобы наградой была свобода. Они работают охотно, когда назначена награда и определенный срок».
Обещая рабу освобождение, хозяин мало что терял, так как
вольноотпущенник мало что приобретал. В классическую эпо-
160
ху отпуск раба производился простым объявлением господина
при свидетелях. Это не было официальным актом, не фиксировалось документально и вообще являлось исключительно частным делом, что приводило к отсутствию всяких гарантий от вторичного порабощения бывшим хозяином или третьим лицом.
В обязанности отпущенного раба входило платить подати, в то
же время он не получал прав гражданина – права голоса, владения недвижимостью, права оставлять завещание и т.п. Для того
чтобы вести дела в суде, отпущенник должен был иметь простата – патрона, которым чаще всего становился бывший хозяин.
Он мог попытаться избавиться от патронажа, возбудив в суде
дело об апостасии (отступничестве) – несоблюдении патроном
его обязательств; но то же самое мог сделать и простат, и если
последний выигрывал, то отпущенник снова становился рабом,
если же выигрывал отпущенник, он получал освобождение от
клиентской зависимости и переходил в сословие метеков –
переселенцев без гражданства. Гражданские права отпущеннику могло дать только народное собрание в составе не менее
6000 граждан (мы говорим об афинской экклесии); понятно, что
такого почти что не случалось. И даже если это невероятное событие все же происходило, то и тогда свежеиспеченный гражданин не становился стопроцентным членом полиса – он не мог
претендовать на архонтство и жреческие должности, и только
его дети от свободной местной уроженки могли этого добиться.
(Для примера: Лисий в речи против секретаря законодательной
комиссии Никомаха среди прочих аргументов использует то,
что отец обвиняемого был государственным рабом, получившим свободу. «Вы выбрали Никомаха редактировать законы
отцов, – восклицает оратор, – Никомаха, который по отцу своему не имеет никакого отношения к государству», так что «ему
следует за себя быть казненным, а за предков проданным»; и это
при том, что государственные рабы, в отличие от частных, находились в Афинах на особом положении, исполняя полицейские
и канцелярские функции.)
Таким образом, участь бывшего раба была не слишком завидной, что не мешало господам-гражданам рассуждать о том,
как сделать ее еще хуже. По крайней мере, Платон в «Законах»
разработал целый дисциплинарный устав, предлагая поступать
с отпущенниками как с беглыми рабами, «если кто из них недостаточно или совсем не заботится об отпустивших их на свободу. Забота же эта заключается вот в чем: вольноотпущенник
161
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]