Неистория

по природе первичнее отношения, последнее походит на отро­сток, на вторичное свойство сущего»; это из «Никомаховой эти­ки».) Здесь все сущее предстает как целость и последователь­ность, и главной частью первой и исходным пунктом второй названа сущность. За ней следует качество, за ним – количество, что до прочего, то «остальное, вообще говоря, не сущее [в соб­ственном смысле]», «а кроме того, из остального ничто не суще­ствует отдельно». Первая сущность характеризуется как вечная и неподвижная, причем описывается это в рамках и терминах примечательной метафизической физики: «В самом деле, сущ­ности суть первое среди сущего, а если все они преходящи, то все преходяще. Однако невозможно, чтобы движение либо воз­никло, либо уничтожилось (ибо оно существовало всегда), так же и время не может возникнуть или уничтожиться: ведь если нет времени, то не может быть и “раньше”, и “после”. И движе­ние, значит, непрерывно таким же образом, как и время: ведь время – или то же самое, что движение, или некоторое свойство движения. А непрерывного движения, кроме пространственно­го, не бывает, из пространственного же непрерывно круговое движение». Вечность времени (в этом концепте ощущается если не атемпоральность как таковая, то совершенно точно нечто внеположное историчности ощущения хронического) гаранти­рована непрерывностью кругового движения, и это не движе­ние по кругу, а движение круга, предельно замкнутое в себе и на себя. Собственно, вращающийся круг остается на месте и в этом плане никуда не «движется» (в нашем бытовом понимании/ словоупотреблении), игнорируя внешние точки отсчета; репер здесь внутри, и именно эта «блестящая изоляция» расценива­ется античным мировосприятием/мировоззрением как высшее доступное движению совершенство, ибо движение как таковое уже не есть благо.

Таким образом, первая сущность, приводящая в движение все, оставаясь неподвижной, ибо движет она как цель и ценность («природа всегда стремится к лучшему»), есть бог, а бог есть ум, который, естественно, мыслит, но не что-нибудь, а самого себя. «В самом деле, если он ничего не мыслит, а подобен спящему, то в чем его достоинство? Если же он мыслит, но это зависит от чего-то другого (ибо тогда то, что составляет его сущность, было бы не мыслью, а способностью [мыслить]), то он не лучшая сущ­ность: ведь ценность придает ему мышление». Ум, выступающий «наиболее божественным из всего являющегося нам», – самое первое, главное и ценное из всего существующего. Под умом по­нимается непрерывная деятельность мышления, предмет кото­рого должен ему соответствовать, – «ясно, что ум мыслит самое божественное и самое достойное», а это, как сказано выше, и есть ум; «следовательно, ум мыслит сам себя, если только он превос­ходнейшее и мышление его есть мышление о мышлении». Но ум как раз таков, и так как «постигаемое мыслью и ум не отличны друг от друга у того, что не имеет материи, то они будут одно и то же, и мысль будет составлять одно с постигаемым мыслью»; именно так «обстоит дело с [божественным] мышлением, кото­рое направлено на само себя, на протяжении всей вечности».

только свободен, но и царь, ибо царствование есть неподотчет­ная власть, а она существует лишь для мудрых»; наконец, фило­соф не только «любим богами, потому что он свят и праведен перед ними», но и прямо «божествен, потому что как бы имеет в себе бога», так что «мудрецам принадлежит все на свете, ибо закон дал им всесовершенное обладание».

есть безразличное – то, что вовне, вне нашей власти и оценки. «В жизни имеющее главное значение дело – это: раздели и раз­граничь вещи и скажи: “То, что вне меня, не зависит от меня. Свобода воли зависит от меня. Где мне искать благо и зло? Внутри, в моем”. А все то, что в чужом, никогда не называй ни благом, ни злом, ни пользой, ни вредом, и вообще ничем подоб­ным». Все, что не твое, – чужое. «А что – чужое? Все то, что не от нас зависит ни иметь, ни не иметь, ни иметь каким-то опре­деленным образом иначе, чем имеется. Следовательно, тело – чужое, части его – чужое, имущество – чужое. Значит, если ты станешь испытывать привязанность к чему-нибудь из этого как к своему, то понесешь наказание, которого заслуживает домо­гающийся чужого». Наоборот, нужно, «чтобы человек, целыми днями приучая себя к этому, не испытывал привязанности ни к чему чужому, ни к другу, ни к месту, ни к гимнасиям, и даже к своему телу»; следует «не держаться за бренное тело, его части, способности, имущество, добрую славу, должности, почести, детей, братьев, друзей, все это счесть чужим». Боги дали тебе великий дар – «не быть ответственным за родителей, и за бра­тьев, и за тело, имущество, смерть, жизнь», ты в ответе лишь за самого себя (собственно, «только за то, что зависит от тебя, – за пользование, как должно, представлениями»). «Это не себялю­бие. Такова ведь природа живого существа: оно все делает для себя. Ведь и солнце все делает для себя, да в конце концов – и сам Зевс». (Впрочем, наша совесть может быть спокойной – бог «устроил природу обладающего разумом существа такою, что­бы оно не могло осуществлять ни одного личного блага без того, чтобы не приносилась какая-то польза для общего блага. Таким образом, все делать для себя уже тем самым не становится не­общественным».) Будь собой, заботься о себе, отвечай за себя и игнорируй то, что не ты, тогда оно тебя не достанет – вот заветы Эпиктета.