Неистория

Более того, природа сама создана так, что низшее служит в ней высшему: аристотелевская биология настолько пропитана телеологизмом-финализмом, что на современного читателя та­кие сочинения, как «О частях животных» и «О возникновении животных», производят чуть ли не шоковое впечатление. Здесь практически нет привычных нам причинных объяснений – на­оборот, все подчинено цели (или, лучше сказать, целевая причи­на безоговорочно подчиняет себе остальные, и в первую очередь материальную); «что это» означает не «из чего это», но «для чего это», а «почему» преобразуется в «зачем». Морфология произ­водна от функциональности, устройство – от предназначения: всевозможные зубы, клювы, кости таковы, каковы они есть, ни по какой иной причине, как по цели своего существования. Аристотель постоянно критикует Эмпедокла, Демокрита и про­чих фюсиологов за то, что они, по его мнению, объясняли сущ­ности возникновением (причиной/необходимостью), тогда как именно «возникновение происходит ради сущности вещи, а не сущность ради возникновения». У Стагирита актуальное пред­шествует потенциальному, поэтому и в своей зоологии он раз за разом повторяет: «Каждый предмет из числа упорядоченных и определенных произведений природы не потому обладает такими-то качествами, что он возник таким-то, а скорее благо­даря тому, что он есть то-то, возникают такие-то качества, ибо

дены ради людей. Действительно, к чему иному овцы, если не к тому, чтобы их шерстью, обработанной и сотканной, одевались люди? Ведь сами овцы без человеческого ухода и заботы не мог­ли бы ни прокормиться, ни поддержать свое существование, ни давать какого-нибудь дохода. А собаки? Их верность в охране имущества, их любовь, с которой они ластятся к своим госпо­дам, их ненависть к чужим, невероятная тонкость их чутья при выслеживании добычи, быстрота бега на охоте, о чем другом это свидетельствует, как не о том, что они созданы для пользы лю­дей? А что сказать о быках? Сами спины их своей формой разве не говорят о том, что они созданы для принятия на себя тяжелой ноши? Так же как их шеи – для наложения на них ига, а сильные и широкие плечи – для того, чтобы тащить плуг?».

В такого рода фрагментах лейтмотивом является то, что пользование/потребление выступает целью творения/произ­водства (тем, ради чего) и потому имеет качественный приори- тет перед последним. Использование выше созидания, высшее же искусство жизни заключается в том, чтобы правильно поль­зоваться вещами, существами и представлениями. «Благо – не в самой вещи, а в ее выборе, – говорит Сенека. – Ведь когда я беру одежду, какую мне подобает, когда гуляю, сколько положе­но, когда ужинаю, как мне должно, то не ужин, не прогулка, не одежда суть блага, а мое обращение с ними, мое умение соблю­сти в каждом деле отвечающую разуму меру». «Я думаю, мы с тобою согласны в том, – обращается он к Луцилию, – что все внешнее приобретается ради тела, о теле пекутся во имя души, что в душе есть части прислуживающие, – благодаря им мы дви­жемся и питаемся, но даны они нам ради главного. А главное в ней состоит из разумной и неразумной части, которая в под­чинении у разумной, она же одна ни с чем не соотносится и все соотносит с собою» (письмо ХСII).

Если за одно и иное мы берем общества, то единое и целое суть их изменение и инаковение, тождество и различие, бытие и сущее; в противоположном случае роли меняются. Бытие и сущее, различенные в настоящем, дают одно и иное, различен­ные в прошлом и будущем; различенные в настоящем одно и иное дают бытие и сущее, различенные в прошлом и будущем. Бытие как изменение при этом оказывается в прошлом по от­ношению к сущему как инаковению, оказывающемуся в буду­щем: вектор изменения направлен от прошлого к будущему, вектор инаковения – от будущего к прошлому. Отличить что бы то ни было можно только от того, что уже есть, измениться же чему угодно можно лишь в то, чего еще нет, ибо нельзя от­личиться от того, чего еще нет, и измениться в то, что уже есть. Пребывая в условном настоящем, мы отличаем наличное от предшествующего, для которого оно – последующее; из того же настоящего изменение предстает превращением того, что уже есть, в то, чего еще нет. Всякая реалия, и общество в том числе, от прошлого к будущему становится другой, а от будущего к прошлому становится собой; существование и бытийствование параллельны, но противоположно направлены, так что, начи­ная существовать, общество заканчивает бытийствовать, а на­чало бытия есть конец сущего. (Бытийное начало – это быть, но не существовать, сущный конец – существовать, но не быть; в рамках распространенного словоупотребления, начало – это быть, но не собой, конец – собой, но не быть.) На отрезке, где бытие и сущее накладываются или совпадают друг с другом, общества отличаются друг от друга, там же, где бытие и сущее

Правда, это только половина картины, которая выглядит та­ким образом, если двигаться от прошлого к будущему. Двигаясь от будущего к прошлому, мы получим сущное начало и бытий­ный конец: общество начнется с отличия и закончится измене­нием. Чем больше общество становится собой, тем меньше оно может стать другим; чем больше оно отличается от других, тем меньше оно отличается от себя. Предельно отличным от иных оно является тогда, когда предельно неотличимо от себя – мак­симум инаковения есть минимум изменения. Здесь движение идет не от себя к не-себе, а от не-себя к себе – общество сущно полностью станет собой, когда бытийно оно станет полностью другим, оно начнется тогда, когда закончится – начнет отли­чаться, когда закончит изменяться. В этом случае (точнее, на­правлении) общество начинается с идентичности без людей, а заканчивается людьми без идентичности (напомню, что здесь мы движемся от будущего к прошлому).