Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Неистория
.pdf
образны в своей дикости, они вызывают отвращение – вот они
какие («Андромаха»): «Род варваров, где с дочерью отец, /Сын
с матерью мешается, и с братом /Сестра живет, и кровь мечи багрит /У близких, а закон не прекословит». И уже риторически
звучит вопрос из «Гекубы»: «Но, жалкий между жалких, разве
варвар /Когда-нибудь для грека будет друг?»
Нет, не будет; варвар – не друг, и если даже не враг, то все равно чужой, и он сам об этом знает. У Эсхила в «Просительницах»
к аргосскому царю Пеласгу являются Данаиды. Их отец Данай –
правнук местной нимфы Ио, ставшей некогда возлюбленной
Зевса, что мало понравилось его супруге Гере, от преследований
которой Ио бежала в Египет. Там спустя определенное время сыновья одного из ее правнуков, тоже Египта, стали свататься к дочерям другого – Даная, что тех не устраивало, почему Данаиды
и направились в Аргос. Встречают их так: «Откуда эти иноземки
в варварских /Нарядах пышных, из каких чужих они /Земель?
Ведь в Арголиде, да и в Греции /Во всей не носят женщины таких одежд. /В толк не возьму я, как они отважились /Без всяких
провожатых и глашатаев /Незваными гостями к нам в страну
прийти?» Пеласгу не хочется портить отношений с Египтом, и
он советует Данаю обойти другие города и храмы, а тот в ответ
просит: «Проводников, однако, ты приставь ко мне /Из местных
уроженцев, чтоб дорогу я /К престолам градодержцев и к святилищам /Нашел, придя в столицу, и опасности /Меня нездешний вид мой не подверг в пути: /Кто Нилом вскормлен, непохож
на вскормленных /Инахом. Твердость взгляда может вызвать
страх /И друга может по ошибке друг убить».
Это, действительно, вещь вполне возможная, «ведь каждый
горазд чужеземцев бранить», особенно если они являются без
приглашения. С другой стороны, если у самого эллина вдруг возникнет необходимость отправиться в негостеприимные варварские земли, надо соблюдать крайнюю осторожность. В «Прометее прикованном» главный герой, описывая Ио предстоящий ей
путь, рассказав о скифах, предупреждает: «Не подходи к ним»;
сказав о халибах – «Этих опасайся ты: /Народ суровый, круты с
чужеземцами», и так далее. Наконец, в «Агамемноне» хор, повествуя об осаде и взятии Трои, говорит о судьбе погибших греков:
«А других схоронили /Возле стен Илиона. /Их земля ненавистная /Приняла, ненавидя»; таким образом, даже земля варваров
для греков – ненавистная, и наоборот, сама варварская земля
злобно ненавидит эллинов.
182
Однако эллины тоже бывают разные, среди них попадаются
нечистые – с примесью варварской крови, указание на что является расхожим поводом для обвинения и лучшим способом
для оскорбления и в литературе, и в жизни. Eсли в родню к
греку случайно затесался варвар, то это клеймо на всю жизнь,
бесчестье, дающее право каждому расово беспроблемному гражданину бросать упреки ему в лицо. Это прекрасно выражено в
диалоге между Агамемноном и Тевкром в трагедии Софокла
«Аякс», где первый поносит второго за несомненно сомнительное (Тевкр – сын троянской пленницы Гесионы) происхождение: «Возьмись за ум! Подумай, кем рожден ты, /И хоть свободного сюда поставь, /Чтоб за тебя у нас ответ держал он. /Твоя же
речь мне будет непонятна: /Я в варварском не сведущ языке».
А вот ответная реплика Тевкра: «Несчастный! Ты ль мне это
говоришь? /Не твой ли дед Пелоп, отца родитель, /Сам варвар был, фригийской сын земли, /Отец же твой, Атрей, в пиру
безбожном /Вкусить дал брату плоть его детей? /Не той ли ты
критянки сын, которой /Отец родной, застав с рабом на ложе, /
Назначил рыб быть пищею немых? /Вот слава рода твоего – и
ты же /Глумишься над рождением моим?» Ахейские мужи, таким образом, обвиняют друг друга в самом страшном, что только можно себе представить, – в примеси варварской крови; «ты
варвар», – презрительно бросает один, «сам ты варвар», – гневно восклицает другой. А вот для сравнения два других, уже не
трагических, а, скорее, трагикомических персонажа – вполне
себе реальные афинские ораторы Эсхин и Демосфен, которые,
обвиняя друг друга во всех смертных грехах, не забывают, разумеется, и об ultima ratio: Демосфен заявляет, что отец его оппонента – раб, мать – проститутка, а сам он лишь недавно получил афинское гражданство, Эсхин же прямо ругает противника
«скифом», бросая ему в лицо: «Ты, Демосфен, потомок по матери скифов кочевников» и злословя за глаза: «По материнской
линии он скиф, т.е. варвар, являющийся эллином лишь по языку. Отсюда и пороки его не местного происхождения».
В том-то и дело, что в Афинах, как, впрочем, и в любом другом
классическом полисе, чтобы быть гражданином, надо было быть
местного происхождения, ибо полноправность являлась коррелятом чистокровности. Пример Афин примечателен тем, что
здесь гражданская община предстала в логически совершенном
виде, т.е. как демократия, и эта демократия настолько кичилась
своей расовой чистотой, что явилась одной из самых, если не са-
183
мой националистически настроенной общиной во всей Элладе.
Афиняне на все лады склоняли миф о своем особом происхождении: по местному преданию, первым царем Афин был Кекроп –
«автохтон», т.е. «рожденный самой землей» получеловек-полузмея. Соответственно афиняне и себя считали автохтонами,
самыми греческими из всех греков, превосходящими всех прочих эллинов, общины которых вели свое происхождение по
большей части от разного рода «варварских» героев; теория
«крови и почвы» в самом буквальном своем выражении родилась здесь, в демократических Афинах, где ее идеологический
потенциал впервые был использован во всю мощь. Перикл у
Фукидида в речи на государственных похоронах первых жертв
Пелопоннесской войны, помянув предков, которые «всегда и
неизменно обитали в этой стране и, передавая ее в наследие от
поколения к поколению, сохранили ее, благодаря своей доблести, свободною до нашего времени», продолжает тем, что «наш
государственный строй не подражает чужим учреждениям» и
«называется этот строй демократическим». Лисий в надгробном
слове в честь афинян, павших в Коринфской войне, еще более
определенно связывает свободолюбие и демократизм граждан
Афин с их почвенничеством и чистотой крови: «Много было обстоятельств у наших предков, призывавших их единодушно бороться за правду. Прежде всего, начало их жизни было справедливо: они поселились не в чужой земле, подобно большинству
народов сойдясь со всех сторон и изгнав других, но они были
исконными жителями: одна и та же земля была их матерью и
отчизной. Они первые и единственные в то время изгнали бывших у них царей и установили у себя демократию, полагая, что
свобода всех производит величайшее единодушие». А Исократ,
призывая в «Панегирике» к объединению Афин и Спарты для
совместного покорения варваров, не может удержаться, чтобы
среди прочих восхвалений Афин (Деметра дала афинянам злаки
и мистерии, они научили остальных эллинов земледелию и священнодействиям; Афины помогли всем грекам с колонизацией;
Афины – родина законов и искусств, центр культуры, оплот
Эллады от варваров и т.д. и т.п.) не заявить громогласно: «Наш
город признается всеми самым древним, самым великим и самым прославленным в мире. <...> Мы не смешаны с другими,
не собраны из разных племен. Наше происхождение так чисто
и благородно, потому что землю, от которой мы родились, мы
заселяем испокон веков. Мы – автохтоны, и можем обращаться
184
к нашему городу с теми же именами, какими мы называем самых близких своих родственников. Из всех эллинов только мы
одни имеем право называть нашу землю кормилицей, родиной,
матерью». То же самое он провозглашает и в «Панафинейской
речи»: «Наши предки – не какая-нибудь смесь и не чужеземные
переселенцы, а единственные коренные жители среди эллинов».
Однако лучше всего три основные идеи – чистоты крови, демократии и превосходства над варварами – связал друг с другом
Платон в «Менексене», где Сократ передает речь второй жены
Перикла Аспазии. Это очередное выступление в похвалу павшим мужам, и «мне представляется, – говорит Сократ, – что воздавать им хвалу естественно в соответствии с их природой: они
родились людьми достойными. А родились они такими потому,
что произошли от достойных. <...> В основе их благородства
лежит происхождение их предков: они не были чужеземцами, и
потому их потомки не считались метеками в своей стране, детьми пришельцев издалека, но были подлинными жителями этой
земли, по праву обитающими на своей родине и вскормленными
не мачехой, как другие, а родимой страной, которую они населяли... Поскольку наши предшественники воспитывались в прекрасном государстве, то с необходимостью становится ясным,
что именно благодаря этому доблестны наши современники, к
числу которых принадлежат и павшие. <...> А власть в государстве преимущественно находится в руках большинства, которое
неизменно передает должности и полномочия тем, кто кажутся лучшими… В основе такого общественного устройства лежит равенство по рождению. В других городах собраны самые
различные люди, поэтому и их государственные устройства
отклоняются от нормы – таковы тирании и олигархии; города
эти населяют люди, считающие других либо своими господами,
либо рабами. Мы же и все наши люди, будучи братьями, детьми одной матери, не признаем отношений господства и рабства
между собою; равенство нашего происхождения заставляет нас
стремиться к равным правам для всех, основанным на законе, и
повиноваться друг другу лишь в силу авторитета доблести и разума. <...> Ведь мы – подлинные эллины, без капли варварской
крови. Среди нас нет ни Пелопов, ни Кадмов, ни Египтов, ни
Данаев, ни многих других, рожденных варварами и являющихся афинскими гражданами лишь по закону, но все мы, живущие
здесь, настоящие эллины, а не полукровки; отсюда городу присуща истинная ненависть к чужеземной природе». Итак, все вы-
185
текает одно из другого: если граждане равны, то политическое
устройство не может не быть демократическим; они равны по
природе – от рождения, так как все одной крови, одного происхождения; а раз так, то чистоту крови надо беречь и охранять от
инородных загрязнений, нужно держать дистанцию по отношению к инородцам, чужеземцам и всем и всяким варварам.
Более того: раз подлинно-правильные, нормально-нормативные эллины не признают отношений господства и рабства
между собою, то рабов им следует искать на стороне – стороне
«чужого». Платон доказывает, что эллину нельзя иметь рабом
эллина, и вообще, грекам не следует воевать друг с другом, когда
вокруг столько варваров. Собственно, столкновения греческих
полисов – это вообще не войны, ибо воевать «своим» можно – и
нужно – только против «чужих». «Я утверждаю, – провозглашает философ в “Государстве”, – что все эллины – близкие друг
другу люди и состоят между собою в родстве, а для варваров
они – иноземцы и чужаки. Если эллины сражаются с варварами, а варвары с эллинами, мы скажем, что они воюют, что они
по самой своей природе враги и эту их вражду надо называть
войной. Когда же нечто подобное происходит между эллинами,
надо сказать, что по природе своей они друзья, но Эллада в этом
случае больна и в ней царит междоусобица, и такую вражду следует называть раздором». Для Аристотеля («Политика») ситуация тем более очевидна: «варвар и раб по природе своей понятия тождественные», это подтверждается не только логикой, но
и элементарным наблюдением – «так как по своим природным
свойствам варвары более склонны к тому, чтобы переносить
рабство, нежели эллины, <…> то они и подчиняются деспотической власти, не обнаруживая при этом никаких признаков
неудовольствия». Соответственно естественно-справедливым,
нужным и должным поведением/деятельностью в отношении
варваров является даже не столько война, сколько охота: «Искусство охоты есть часть военного искусства: охотиться должно
как на диких животных, так и на тех людей, которые, будучи от
природы предназначенными к подчинению, не желают подчиняться; такая война по природе своей справедлива». Ведь варвары действительно предназначены к подчинению самой природой, ибо природа тех мест, где они живут, делает их естественно
неспособными к властвованию – это расовый признак варваров:
«Племена, обитающие в странах с холодным климатом, притом
в Европе, преисполнены мужества, но недостаточно наделены
186
умом и способностями к ремеслам. Поэтому они дольше сохраняют свою свободу, но не способны к государственной жизни и
не могут господствовать над своими соседями. Населяющие же
Азию в духовном отношении обладают умом и отличаются способностью к ремеслам, но им не хватает мужества, поэтому они
живут в подчинении и рабском состоянии. Эллинский же род,
занимая как бы срединное место, объединяет в себе те и другие
свойства: он обладает и мужественным характером, и умственными способностями; поэтому он сохраняет свою свободу, пользуется наилучшим государственным устройством и способен
властвовать над всеми».
Итак, по самой природе вещей эллины есть господа, варвары – рабы, а так как раб – это не человек или, по крайней мере,
недочеловек, то и варваров дегуманизируют обычным способом, ассоциируя с женщинами и животными. Оппозиция «греки – варвары» контаминирует с оппозициями «культура – природа» и «мужское – женское», сливаясь в единое целое, так
что комплекс «человек-грек-мужчина» противопоставляется
комплексу «животное-варвар-женщина»; популярные мифы
об амазоно- и кентавромахии в их скульптурном и живописном
воплощении с высочайшей наглядностью являют эту противоположность. Кентавры и амазонки на фризах Парфенона и расписной керамике выступали как носители природной дикости и
нечеловеческого варварства: кентавры, равно как и сатиры с их
получеловеческими-полузвериными телами, сверхмускулисты,
суперсексуальны и невоздержанны в пьянстве. В то же время
изображения сражений людей с кентаврами и амазонками на
метопах Парфенона, росписях Стои Пойкиле и сокровищницы
афинян в Дельфах прочитывались классическим греком как аллегория борьбы эллинов с варварами-персами.
Амазонки на вазовых росписях белокожи, а греки смуглы:
дело в том, что загорелые эллины считали белизну кожи персов, скрываемой под их пышными «варварскими» одеяниями, признаком слабости и изнеженности, и это с обычным для
коллективного сознания игнорированием противоречий контаминировало с амбивалентным комплексом «варварства», в
котором слой представлений о «варварском» как о по-женски
изнеженном лег на восприятие «варварского» как зверино-дикого и антикультурно-мощного. У Ксенофонта в «Анабасисе»
малоазиатское племя моссинойков описывается так: «Все, как
женщины, так и мужчины, у них белы». Последние «хотели на
187
виду у всех сойтись с гетерами, которых вели с собой эллины,
ибо таков у них обычай» (отрицание института брака), поэтому «эллины, совершавшие поход, говорили о моссинойках, что
это самый варварский из всех народов, через земли которых они
проходили, и наиболее чуждый греческим обычаям». У того же
Ксенофонта в «Греческой истории» встречаем и такой эпизод
из описания похода Агесилая в Персию: «Полагая также, что
презрение к силе врага побудит воинов охотнее и храбрее бросаться в бой, он приказал глашатаям на публичных аукционах
продавать пойманных при набегах на вражескую территорию
варваров голыми. Воины увидели, что кожа их бела, так как они
никогда не раздевались, что они изнеженны и не привыкли к тяжелой работе, так как они всегда совершали передвижения на
повозках. Заметив это, они решили, что война, которую им предстоит вести, ничем не отличается от войны с бабами».
Таким образом, внешне многообразная инаковость внутренне
едина, что и позволяет «звериному», «женскому», «варварскому», «рабскому» и т.д. свободно перетекать из одного в другое.
Точно так же тесно взаимосвязаны «человеческое», «мужское»,
«эллинское», «свободное». Эти ряды структурно-логически
предполагают друг друга, ибо в античном мире бытие есть отличие. Но тем самым предполагается и отличие от отличия, где/
когда одно и иное тождественны – тождественны как единое и
целое, которые, в свою очередь, различны. Мы рассмотрели различенность одного и иного в пределах тождества единого и целого; пора взглянуть на различенность единого и целого в пределах тождества одного и иного.
ПРЕДЕЛЫ РАЗЛИЧИЯ
Оппозиция I
Минимум α
Если реальность полиса обеспечивается его отличием от всего
иного, то пределы этой реальности заключаются в его тождестве
с последним. Понятно, что полис, тождественный не-полису, –
не полис; речь идет о сравнительном минимуме, – минимуме,
сравнительном с максимумом противопоставления коллектива граждан-ойкосовладельцев всем негражданам, начиная с
любимых жен и заканчивая ненавистными варварами. Взятый
логически единым, этот минимум хронологически различен, а
взятый хронологически единым – различен логически; другими
словами, он тождествен разновременно и одновременно различен, раздваиваясь на [условные] тождества, предшествующие и
последующие различению одного и иного, и оставаясь единым
в отличии от этого различия. Проще говоря, одно и иное минимально различены дважды – перед своим максимальным различением и за ним (топически; хронически это до и после, еще
и уже). Первый минимум отличается от второго, как единое от
целого, но и в том и другом одно и иное [до известной степени]
не отличаются друг от друга, и сейчас наша задача – показать
тождество одного и иного, после чего уже можно будет обратиться к различию единого и целого.
Раз описание реальности полиса было начато с демонстрации
максимума институциально-юридического противопоставления мужчин и женщин / ментально-идеологической оппозиции
«мужского» и «женского», то выявление ее/его пределов логично будет начать с указания минимума (минимумов) именно этих
контрарностей. Нижним структурно-хронологическим пределом гражданской организации является организация гентильная – род предшествует полису; соответственно в архаическом
протополисе/недополисе и том наборе правоповеденческих рудиментов, что богато представлен в ряде общин классического
периода, наблюдается картина сравнительно высокого положе-
189
ния женщины. При родовом строе, особенно что касается материнского рода (с матрилинейным счетом родства), женщина
располагает большим или меньшим рядом прав, и этот порядок
является реальным до тех пор и степени, до которых не является
окончательно и полностью реальным строй гражданский.
Если прибегнуть к обычной темпорально-девелопментаристской терминологии (полностью избежать чего даже при всем
желании мне не представляется возможным), то ситуацию можно обрисовать следующим образом: там и тогда, когда степень
развития гражданской общины была невысокой, статус женщины был относительно высок, а тогда и там, где полис находился на вершине своего развития, женщина являлась полностью
бесправной. Женщина не имела гражданства в полисе, однако
обладала определенным положением в роде, и там, где род еще
перевешивал полис, ее статус был более высоким, чем там, где
полис окончательно упразднял род. Поэтому наиболее высоким
в классическую эпоху было положение женщин в эолийских и
дорийских общинах с их еще не до конца изжитой архаикой, а
самый низкий статус женщина имела в полисах Ионии и в Афинах. Материалы ранней греческой лирики позволяют допустить,
что на эолийском Лесбосе и в дорическом Лакедемоне существовали женские возрастные объединения типа спартанских
агел (по крайней мере, в VII–VI вв. до н.э.); такие женские союзы (по аналогии и в противовес мужским) известны по данным
этнографии у многих народов. Более того, и в позднейшее время
праздник Фесмофорий в честь богинь плодородия Деметры и
Персефоны справлялся исключительно женщинами, в чем также можно видеть рудимент предшествующих патриархальному
строю институций, ибо религия в ранних обществах выполняет
роль аккумулятора и ретранслятора традиции и потому необходимо консервативна. Аристофан, обыгрывая в ряде своих комедий ситуацию некого женского антиполиса, дублирующего и
пародирующего полис нормальный, т.е. чисто мужской, должен
был иметь для этого определенную опору в реальности, – и такая опора имелась.
Дело в том, что положение спартанской женщины буквально шокировало привыкших к патриархальным порядкам афинян. Так, Аристотель в «Политике» замечает, что «женщины в
Лакедемоне в полном смысле ведут своевольный образ жизни и
предаются роскоши». И действительно, спартанки в отличие от
афинянок могли свободно отлучаться из дому, и это было далеко
190
не самое главное их право: спартанской женщине, кроме жены
царя, не вменялась в обязанность супружеская верность, более того – встречались временный обмен женами и даже полиандрия. Кроме того, в Спарте женщины (девушки) были допущены к гимнастическим упражнениям наряду и вместе с мужчинами (юношами), а это было частью права гражданина – илоты
или периэки к гимнастике не допускались. Вот как со свойственным ему красноречием описывает это Плутарх: «[Ликург]
укрепил и закалил девушек упражнениями в беге, борьбе, метании диска и копья, чтобы и зародыш в здоровом теле с самого
начала развивался здоровым, и сами женщины, рожая, просто
и легко справлялись с муками. Заставив девушек забыть об изнеженности, баловстве и всяких женских прихотях, он приучил
их не хуже, чем юношей, нагими принимать участие в торжественных шествиях, плясать и петь при исполнении некоторых
священных обрядов на глазах у молодых людей. Случалось им
и отпускать остроты, метко порицая провинности, и воздавать
в песнях похвалы достойным, пробуждая в юношах ревнивое
честолюбие. Кто удостаивался похвалы за доблесть и приобретал известность у девушек, удалялся, ликуя, а колкости, даже
шутливые и остроумные, жалили не менее больно, чем строгие
внушения: ведь поглядеть на это зрелище вместе с остальными
гражданами приходили и цари, и старейшины. При этом нагота
девушек не заключала в себе ничего дурного, ибо они сохраняли
стыдливость и не знали распущенности, напротив, она приучала
к простоте, к заботам о здоровье и крепости тела, и женщины
усваивали благородный образ мыслей, зная, что и они способны приобщиться к доблести и почету». (Разумеется, согласны
с этим были далеко не все – например, у Еврипида Пелей, пререкаясь с Менелаем по поводу Андромахи, поминает недобрым
словом его жену-изменницу Елену и указывает на причину
развратного поведения этой «твари последней»: «А впрочем,
/Спартанке как и скромной быть, когда /С девичества, покинув
терем, делит /Она палестру с юношей и пеплос /Ей бедра обнажает на бегах... /Невыносимо это...»)
К спортивным состязаниям имели доступ и женщины дорийских общин Крита, чей социально-правовой статус был так
же весьма высоким в силу сохранения многочисленных пережитков родового строя, таких как авункулат, кузенный брак,
матрилокальное поселение и др. (Среди прочего: эпиклера –
дочь-наследница, должна была передать надел сыновьям, чтобы
191
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]