Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Неистория
.pdf
порядка в серьезно дестабилизированных (в том числе его собственными усилиями) отношениях между господами и слугами.
Растянувшиеся более чем на полстолетия социальные смуты, по словам Аппиана, привели к тому, что «исконный римский
народ перемешался с иностранцами, вольноотпущенник стал
равноправным гражданином, и у раба был тот же вид, что и у
господина; ибо, если исключить сенаторскую одежду, все прочее облачение было у них и у рабов одинаковое». Пока квириты
истребляли друг друга, их место занимали либерты; в год окончания гражданских войн Гораций издал «Эподы», в одном из
которых вывел типаж такого удачливого вольноотпущенника:
«Бичами бок твой весь прожжен испанскими, /А голени – железами. /Ходи ты, сколько хочешь, гордый деньгами, /Богатством
свой не скроешь род! /Ты видишь, идя улицей Священною,
/Одетый в тогу длинную, /Как сторонятся все тебя прохожие, /
Полны негодования? /“Плетьми запорот так он триумвирскими,
/Что и глашатай выдохся; /В Фалерне ж он помещик: иноходцами /Он бьет дорогу Аппия. /Как видный всадник в первых он
рядах сидит, /С Отоном не считаяся. /К чему же столько кораблей тяжелых нам /Вести с носами острыми /На шайки беглых,
на морских разбойников, /Коль он трибун наш воинский?”»
Праведный гнев поэта впечатляет; однако самое забавное, что
Гораций сам был сыном вольноотпущенника и служил военным
трибуном, так что его презрение в данном случае представляет
любопытный пример психологической проекции. Отпущенные на волю рабы на глазах становились основным классом,
растворяя в своей массе свободнорожденных, поэтому Август,
выдававший вновь установленный режим личной власти за res
publica restituta, силой вещей должен был принять соответствующие меры; и он их принял.
С одной стороны, целая серия изданных первым принцепсом
законов была призвана укрепить брак, семью и стимулировать
рождение детей среди граждан; с другой стороны, ограничивался отпуск рабов на волю и права вольноотпущенников. Согласно Светонию, «для рабов он поставил множество препятствий
на пути к свободе и еще больше – на пути к полноправной свободе: он тщательно предусмотрел и количество, и положение,
и состояние отпускаемых и особо постановил, чтобы раб, хоть
раз побывавший в оковах или под пыткой, уже не мог получить
гражданство ни при каком отпущении». В свою очередь, «вольноотпущенников он принимал в войска только для охраны Рима
252
от пожаров или от волнений при недостатке хлеба, а в остальных
случаях – всего два раза: в первый раз для укрепления колоний
на иллирийской границе, во второй раз для защиты берега Рейна. Но и этих он нанимал еще рабами у самых богатых хозяев
и хозяек и тотчас отпускал на волю, однако держал их под отдельным знаменем, не смешивал со свободнорожденными и вооружал по-особому».
Действительно, законы Фуфия Каниния, Элия Сентия и
Юния Норбана (правда, последний, кажется, был издан уже при
Тиберии) служили серьезными препятствиями на пути раба к
свободе и гражданству. Как указывается в «Институциях» Гая,
отпустить на волю по завещанию можно было лишь строго ограниченное количество невольников: «тому, у кого более двух и не
более 10 рабов, дозволяется отпускать на волю половину этого
числа; тому же, у кого будет более 10 и не более 30 рабов, дозволяется отпускать на волю не более трети этого. Имеющий от
30 до 100 рабов может по усмотрению отпустить на волю четвертую часть рабов. Наконец, тому, кто располагает от 100 до
500 рабами, дозволяется освободить пятую часть рабов. Большее
число не принимается в расчет, но закон предписывает, чтобы
никто не имел права отпускать на волю более сотни…». Господин мог отпустить раба, только если ему исполнилось двадцать,
а тому – тридцать лет, в противном случае требовалось решение
специальной комиссии. Получить права римского гражданина
мог далеко не всякий отпущенник, а лишь «лицо, удовлетворяющее следующим трем условиям: если оно старше 30 лет, было
у господина по праву квиритов и получило свободу вследствие
законного отпущения на волю, т.е. или посредством vindicta
(на основании юридического акта), или вследствие занесения
в цензорский список, или в силу завещания». Если какое-то из
этих условий не соблюдалось, отпущенник получал латинское
гражданство (по большей части это были рабы, отпущенные неформально, – inter amicos); латины не могли быть возвращены в
рабство, но при этом не имели права приобретать по завещанию
(только по фидеикомиссу), выступать наследодателями и опекунами, их имущество после смерти отходило патрону. Еще хуже
было положение дедитициев – рабов, подвергнутых наказанию,
которые в случае отпуска на волю уподоблялись безоговорочно
капитулировавшим военнопленным; законодатель установил,
что «рабы, которые в наказание были заключены господами в
оковы, клеймены горячим железом, допрашиваемы пытками за
253
преступление и изобличены в совершении такового, равно и те,
которые предназначены были бороться с дикими животными и
брошены были или на арену цирка, или в тюрьму, а затем были
отпущены на волю или тем же самым господином, или кем-либо
другим, пользовались теми правами, которые были предоставлены иностранцам, сдавшимся римскому народу». Какими бы
ни были эти «права», они не являлись гражданскими: «рабов,
подвергшихся такому бесчестию и отпущенных на волю в каком
бы то ни было возрасте и каким бы то ни было образом, никогда
не будем считать римскими или латинскими гражданами, хотя
бы они были в полной власти господ, но всегда будем их причислять к покоренным и сдавшимся римскому народу». Это
означало, что peregrini dediticii «никоим образом не могут ничего приобретать по завещанию, как каждый иностранец; и по
мнению большинства юристов они не могут также составлять
завещание. Таким образом свобода тех, которые поступили в
число покоренных, самая незавидная; никакой закон, никакое
сенатское постановление, никакой императорский указ не дает
им прав римского гражданства. Они даже не могут оставаться в
Риме или в округе его на сто миль, под страхом публичной продажи их самих вместе с имуществом…».
Впрочем, не все было так плохо, по крайней мере для того,
кому повезло избежать участи дедитиция. Отпущенник латинского права по закону Элия Сентия мог получить римское гражданство в случае брака с римской или латинской гражданкой по
достижении их сыном годовалого возраста. В дальнейшем доступ к гражданству для латинов-юниан был еще более упрощен.
«Латин может приобретать квиритское право, – пишет Гай, –
если построил морской корабль, вмещающий не менее десяти
тысяч мер хлеба в зерне, или если постарается приобрести другие корабли, или же если тот же самый корабль или другой, представленный вместо потонувшего, будет шесть лет доставлять
хлеб в Рим; это постановляется на основании эдикта блаженной
памяти Клавдия. Кроме того эдиктом Нерона постановляется,
чтобы латинянин получал квиритское право, когда будет иметь
имущество, перешедшее по наследству от отца, ценностью в
10 000 сестерций и коль скоро построит в Риме дом, на который
он израсходует не менее половины имущества, перешедшего от
отца. Наконец, Траян постановил, чтобы латину предоставлять
квиритское право, если он содержал в Риме в течение трех лет
мельницу, вырабатывавшую ежедневно не менее 100 мер хле-
254
ба». Гражданство также приобреталось вторичной виндикацией,
трехлетней службой в городских когортах и еще некоторыми путями (по Ульпиану, «латины получают квиритское право такими
способами: по милости принцепса, благодаря детям, вторичному торжественному отпуску на волю, военной службе, кораблю,
зданию, пекарне; кроме того, по сенатусконсульту – женщина,
трижды родившая»). Император мог дать отпущеннику «право
кольца», по которому он становился всадником: был во всем равен свободнорожденным, не имел никаких обязательств перед
патроном (за исключением завещания части имущества в пользу последнего), мог занимать магистратуры и т.д.
Был принят закон о браках между гражданами (кроме сенаторов) и отпущенниками; дочерям отпущенников дозволялось
становиться весталками. Либерты принимали активнейшее участие в культе Августа в составе провинциальных коллегий севиров-августалов, посредством чего прокладывали своим детям
(а иногда и себе) путь в муниципальные советы и к городским
земельным наделам, заведовали культом Ромы, Гения и Ларов
императора в столице, где исполняли административные функции квартальных начальников с правом на тогу-претексту и двух
ликторов по праздникам, занимали различные канцелярские,
полицейские и чиновнические должности. По понятным причинам не доверяя сенатской аристократии, сохранявшей немалое
влияние в унаследованной от Республики системе магистратур,
Август выстроил параллельную систему управления на началах
патроната-клиентеллы, весьма существенное значение в которой получили императорские рабы и отпущенники. (Первые
шаги в этом направлении сделал еще Юлий Цезарь; как сообщает Светоний, во время своего непродолжительного правления
«заведовать чеканкой монеты и государственными податями
он поставил собственных рабов, а управление и начальство над
оставленными в Александрии тремя легионами передал своему
любимчику Руфину, сыну своего вольноотпущенника».) Они
заняли чуть ли не все низшие и средние должности в провинциальной администрации (в первую очередь в императорских
провинциях), располагая не только широкими возможностями
личного обогащения, но и фактической неподконтрольностью.
Императорские рабы имели право жениться на свободнорожденных (жена в этом случае получала статус отпущенницы; напротив, императорская рабыня, родив пятерых детей, получала
свободу), распоряжались доходами своего пекулия, половину
255
которого могли передавать по наследству (частновладельческие
рабы завещали лишь треть), имели поместья и собственных рабов-викариев; доходило до того, что свободные граждане посвящали алтари здоровью императорских рабов и их супруг. Вольноотпущенники императора делали фантастические карьеры,
так как порядок прохождения должностей для них определялся
лишь волей патрона, становились казначеями, а то и прокураторами императорских провинций. (Здесь и частные отпущенники, и рабы выступали в большей степени в роли подданных;
так, в Египте частновладельческие рабы подлежали переписи
и налогообложению, но не подлежали вывозу за пределы страны без разрешения; признавались браки рабов со свободными,
при этом дети считались свободнорожденными; свободные, отпущенники и рабы могли быть членами одной семьи, а один и
тот же человек в условиях долевого рабовладения мог быть рабом, отпущенником и свободным одновременно, хотя и в разных
отношениях.)
При последующих принцепсах династии Юлиев-Клавдиев
описанные порядки продолжали укрепляться и развиваться.
Рабы, и не только императорские, все больше рассматривались
как низшая категория подданных, по отношению к которым интересы государства имеют приоритет перед правами владельца.
Еще Август дал храму Юлия Цезаря право убежища, ограничил
практику пытки рабов при допросах; согласно принятому в его
правление закону Петрония, если в суде возникло разногласие
по поводу статуса лица (является ли он/она свободным или рабом), дело должно было решаться в пользу свободы (принцип
favor libertatis). Клавдий пошел еще дальше: «так как иные, – говорит Светоний, – не желая тратиться на лечение больных и истощенных рабов, выбрасывали их на Эскулапов остров, то этих
выброшенных рабов он объявил свободными: если они выздоравливали, то не должны были возвращаться к хозяину, а если
хозяин хотел лучше убить их, чем выбросить, то он подлежал
обвинению в убийстве». Этот же прославившийся зависимостью от собственных отпущенников император (его фавориты
получали высокие должности, звания, почести и деньги, отчего
еще больше грабили казну) давал либертам всадничество и, «несмотря на то, что вначале он обещал выбирать в сенат только
тех, чьи предки до пятого колена были римскими гражданами,
однажды предоставил сенаторское достоинство даже сыну вольноотпущенника», доказывая правомерность этого историче-
256
скими примерами (можно сравнить свидетельство Светония с
Тацитом, у которого Клавдий в своей речи к сенату доказывает,
что «детям вольноотпущенников поручается отправление магистратур не с недавних пор, как многие ошибочно полагают, но не
раз так поступал народ и в давние времена»).
Еще более славный Нерон относился к либертам спокойнее
(«в сенат он долго не принимал сыновей вольноотпущенников, –
рассказывает Светоний, – а принятых его предшественниками
не допускал до высоких должностей»), однако и он последовал
велению времени, когда в сенате было выдвинуто предложение предоставить патронам право возвращать отпущенников в
прежнее состояние. Согласно Тациту, «некоторые с негодованием отмечали, что непочтительность вольноотпущенников вследствие обретенной ими свободы дошла до того, что иные дерзают
спрашивать у патрона, решать ли им возникшие между ними
споры насилием или в суде, и либо безнаказанно поднимают на
него руку, либо сами советуют, какое наказание ему применить
по отношению к ним. А что может дозволить себе пострадавший
патрон, кроме высылки вольноотпущенника за сотый милиарий
от Рима, куда-нибудь на побережье Кампании? Во всем остальном закон не знает между ними различия, и они пользуются
одинаковыми правами: вот почему патрону необходимо такое
оружие, с которым вольноотпущенникам придется считаться.
<...> Были и возражавшие против этого предложения: подлежат
каре лишь немногие провинившиеся, и не подобает урезывать в
правах остальных; ведь людей этого звания множество. Из них
в большинстве состоят трибы, декурии, из них набираются служащие у магистратов и жрецов, наконец городские когорты: и
немало всадников, немало сенаторов ведет свою родословную не
от кого другого, как от них; если обособить вольноотпущенников, станет очевидной малочисленность свободнорожденных».
Возражавшие были, безусловно, правы: к этому времени население Италии уже наполовину состояло из отпущенников, а
в самом Риме либерты-неиталийцы составляли три четверти
горожан, так что даже такой тиран и деспот, каким традиция
изображает Нерона, был вынужден отдать повеление сенату
«рассматривать дела обвиняемых своими патронами вольноотпущенников всякий раз по отдельности и не выносить общего постановления». Более того, буквально через несколько лет,
когда по делу об убийстве префекта Рима Педания Секунда его
рабом было решено в соответствии с законом (Силанианский
257
сенатусконсульт 10 г.) казнить всех проживавших под одним
кровом с хозяином слуг, а их оказалось четыре сотни, «сбежался
простой народ, вступившийся за стольких ни в чем не повинных,
и дело дошло до уличных беспорядков и сборищ перед сенатом,
в котором также нашлись решительные противники столь непомерной строгости». Очевидно, что этот populus romanus, по
большей части уже состоявший из вольноотпущенников, сочувствовал рабам как себе самому, являя тем разительное отличие
от квиритов былых времен. Правда, в курии еще нашлись суровые сторонники mores maiorum, настоявшие на казни, но «собравшаяся толпа угрожала взяться за камни и факелы», так что
пришлось вызывать войска, а вольноотпущенников убитого префекта, которых было предложено выслать из Италии, принцепс
решил не наказывать, «дабы древнему установлению, которого
не могло смягчить милосердие, жестокость не придала большую
беспощадность». Кстати, в том же году (61 г.) был принят еще
один lex Petronia, который запрещал хозяевам по собственному
усмотрению отдавать своих рабов на бой с дикими зверями –
и это при пресловутой кровожадности Нерона!
И Флавии, и Антонины, и Северы тоже в большей или меньшей степени проявляли в рабском вопросе похвальный гуманизм, хотелось им этого или нет. Особенно в этом плане отличились Адриан и Антонин Пий. Первый, как сообщает Элий
Спартиан, «запретил господам убивать рабов и предписал
судьям выносить приговор, если рабы того заслужили. Он запретил продавать без объяснения причин раба или служанку
своднику или содержателю гладиаторской школы. <...> Рабочие
тюрьмы для рабов и свободных людей он упразднил. <...> Согласно его предписанию, если господин был убит у себя в доме,
следствие производилось не обо всех рабах, а только о тех, которые, находясь поблизости, могли услышать». Об инициативах
второго читаем у Гая: «в настоящее время никому из подданных
римского народа не дозволяется чрезмерно жестоко поступать
с своими рабами без законной причины. Именно по постановлению императора Антонина Благочестивого тот, кто без причины убьет своего раба, подвергается не меньшей ответственности, чем тот, кто убил чужого раба. И даже излишняя суровость
господ обуздывается указом того же императора. Ибо Антонин,
получив запрос от некоторых наместников провинций, как поступать с теми рабами, которые ищут убежища в храмах или у
статуй императоров, предписал: в случае если бы жестокость го-
258
спод показалась невыносимою, их нужно принуждать продать
своих рабов в другие руки».
(Ульпиан рассказывает об этом более детально и даже приводит первоисточник: «Если господин свирепствует в отношении
рабов или принуждает их к бесстыдству и постыдным действиям, то на основании рескрипта божественного Пия проконсулу
Бетики Элию Марциану устанавливаются обязанности презеса провинции. Слова этого рескрипта таковы: “Нужно, чтобы
власть хозяев над их рабами была неограниченна и чтобы ни у
кого не отнималось его право; но для хозяев важно, чтобы не отказывалось в помощи против свирепости, или против голодания,
или против непереносимых обид тем, кто справедливо умоляет
(о помощи). Итак, произведи расследование по жалобам тех,
кто из дома Юлия Сабина прибежал к статуе (императора), и
если ты установишь, что с ними обращались более жестоко, чем
следует по справедливости, или что им причиняли постыдные
обиды, то прикажи, чтобы они не были возвращены под власть
хозяина. Если кто-нибудь будет действовать в нарушение моей
конституции, то пусть знает, что я поступлю более строго”.
И божественный Адриан сослал некую матрону из Умбрики на
пять лет по той причине, что она по незначительным причинам
жесточайше обращалась с рабынями».)
Другие императоры отличались меньшим человеколюбием
по отношению к рабам и отпущенникам. Например, Траян распространил действие senatusconsultum Silanianum так, что под
него попадали не только отпущенные по завещанию, но и освобожденные при жизни рабы, а также велел казнить рабов за проникновение на военную службу (на соответствующий запрос
Плиния Младшего, бывшего наместником Вифинии, император
ответил: «Если они взяты по набору, то это ошибка тех, кто производил набор; если они явились сами, зная о своем состоянии,
наказать смертью следует их»). Александр Север жестко боролся
с бегством рабов и, если верить Элию Лампридию (и если вообще верить, что авторы «Scriptores Historiae Augustae» являются
реальными историческими лицами), не жаловал отпущенников,
особенно евнухов, ни среди прислуги, ни среди советников, заявляя: «Я не позволяю рабам, купленным за деньги, распоряжаться головами префектов, консулов и сенаторов». Однако
сам факт, что государство взяло преследование беглых на себя,
парадоксально/диалектически означал умаление власти господ
и повышение статуса рабов (еще когда при Августе за грабеж
259
и мятеж стали карать не только инициаторов преступления, но
и помогавших им рабов, это уже значило то же самое); и чрезвычайно характерно, что префектом претория при Александре
Севере служил не кто иной, как Домиций Ульпиан, провозгласивший в рамках своей доктрины ius naturale равенство людей
по рождению. Это вам не какой-нибудь легкомысленный ритор
или безответственный софист: ближайший помощник владыки,
имеющий опыт заведования продовольственным ведомством
столицы и императорской канцелярией, vir prudentissimus, выписки из трудов которого составляют третью часть Дигест, этот
высокий сановник и видный ученый заявляет, дословно, что «по
естественному праву все рождаются свободными»! И рабство, и
отпущенничество происходят из ius gentium, ведь «не отмечалось отпущения на свободу, когда рабство было неизвестно; но
после того, как по праву народов наступило рабство, то за ним
последовало благодеяние отпущения из рабства». Из этого, конечно, не следует, что различие статусов есть искусственная условность: это норма права, так что dura lex, sed lex; но если закон
соблюден, то знатная леди и Джуди О’Греди во всем остальном
равны, и «если патрона настолько неблагородна, что для нее является достойным даже брак со своим вольноотпущенником,
[то это (вступление в брак) не должно быть запрещено узнавшим об этом по долгу службы судьей]».
Между тем закон все чаще становится на сторону рабства, т.е.
свободы, т.е. favor libertatis: во всех случаях, где есть сомнение в
определении статуса лица, выбор делается определенно и однозначно. Вот, к примеру, Юлий Павел: «Если рабыня зачнет, а затем, будучи отпущена, родит, то она рождает свободного. Если
свободная зачнет и, сделанная рабыней, родит, то рождает свободного, ибо того требует (принцип) поощрения свободы. Если
рабыня зачнет, в промежутке будет отпущена, но затем снова
станет рабыней и родит, она рождает свободного, ибо промежуточное время свободы может принести пользу, а не повредить.
Рожденный той женщиной, которая по фидеикомиссу должна
быть отпущена на свободу, если он родится после истечения назначенного срока, хотя бы освобождение было намеренно замедлено, рождается свободным». Ребенок рабыни, таким образом,
может родиться свободным; но даже если он раб, у него все равно есть мать, отец, братья, сестры и прочие родственники и даже
свойственники – дело в том, что закон теперь признает семейные
связи рабов, хотя бы и в специфическом смысле. На рабов рас-
260
пространяются законы об отцеубийстве и инцестуальном браке,
запрещающие им то и другое наравне с полноценными гражданами. «Следует обращать внимание и на рабское родство, –
говорит Павел. – Поэтому освобожденный из рабства не может
взять в жены свою мать; то же является правом в отношении сестры и дочери сестры. То же следует сказать о противоположном
случае, так что отец не может жениться на (своей) дочери, если
они (оба) освобождены от рабства, хотя бы было сомнение, что
он является отцом. И естественный отец не может взять в жены
(свою) внебрачную дочь, так как при заключении брака следует соблюдать естественное право и стыдливость: противоречит
стыдливости взять в жены свою дочь. И то же самое, что установлено в отношении рабского родства, следует соблюдать и в
отношении рабского свойства, например ту (женщину), которая
была в сожительстве с отцом, я не могу взять в жены, как если
бы она была (моей) мачехой, и наоборот, та (женщина), которая
была в сожительстве с сыном, не может быть взята в жены отцом, как если бы она была невесткой; равным образом (нельзя
взять в жены) мать той (рабыни), которую кто-либо, будучи рабом, имел женой, как если бы она была тещей».
Более того, рабов объединяют с гражданами не только запреты, они начинают уравниваться и в положительном смысле. Как
указывает все тот же Юлий Павел, «соображения справедливости свидетельствуют, что раба можно допрашивать относительно
его поступков; и тому не должно препятствовать, если кто-либо
через посредство раба что-либо поручил или отдал на хранение
без обеспечения. Судья, ведающий делами по опеке, а также и
центумвиры, если они не могут иным путем решить дело о наследственном имуществе или об обязательствах какого-нибудь
рода, могут допрашивать входящих в состав наследства рабов».
От этого уже рукой подать до замечательных статей кодекса
Гермогениана (около 325 г.) вроде: «рабам разрешается также
указывать, что господа виновны в недостаточной раздаче хлеба
римскому народу, в утайке пошлин, подделке монеты». Но поощряемые властями доносы рабов на господ, конечно, не новость; из
упомянутого сборника (точнее, по цитатам в Пандектах) можно
узнать куда более интересное, а именно, что «в силу определенных причин рабам разрешается предъявлять иск к господам; так,
если они утверждают, что уничтожено завещание, в котором, по
их заявлению, им была предоставлена свобода. <...> Кроме того,
(рабы) могут требовать от них (от господ) предоставленную им
261
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]