Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Неистория
.pdf
го и объяснявшие что бы то ни было на основании исходной/
конечной логической схемы; ионийская наукофилософия есть
бесструктурное множество утверждений и идей, не выводимых
и не сводимых друг к другу, а просто рядополагаемых, и взаимосвязи между ними не больше, чем между Анаксимандровым
апейроном и его же Землей, имеющей форму барабана колонны. Что же касается права, то здесь аддитивность еще более выражена в казуистическом построении законодательств Залевка,
Харонда, Драконта, Гортинских законов, Законов XII таблиц и
др.: вместо общих юридических норм мы видим лишь списки
конкретных случаев судебной практики, практически не связанных друг с другом. Каждая «статья» построена по принципу:
если кто-то сделал что-то, то будет наказан так-то; среди наказаний нередок талион («Радамантово право» по Аристотелю:
«терпишь когда что содеял, то правда прямая родится»), когда
в силу отсутствия меры преступления, абстрагированной от отдельных правонарушений, происходит простое воспроизведение действия с противоположным вектором, где субъект и объект меняются местами.
Аддитивность и паратактивность характеризуют архаический язык и раннюю литературу. Гомеровские поэмы (особенно «Илиада») отличаются обилием конкретно-образной и недостатком абстрактной лексики, в них множество простых и
развернутых сравнений и мало общих суждений; что касается
синтаксиса, то паратаксис господствует в нем над гипотаксисом,
а предложения с несколькими придаточными выглядят не сложными, а сложенными, где переход от подчиненной к самостоятельной конструкции реализуется простым соположением. Архаическая латынь еще более архаична: лексика морфологически
примитивна, бедна формативами, отличается конкретизмом,
семантической слабосильностью, когда для передачи отвлеченных понятий (например, качеств) используются наименования
конкретных предметов. В синтаксисе сочинение преобладает
над подчинением, так что признак признака может быть отнесен
к самому предмету; иерархические конструкции редки, слова и
предложения связываются неуклюже и с трудом. Структурная
недостаточность, дефицит системности, нехватка субординированности свойственны и созданной на таком языке литературе.
У Гомера вещи, люди и события изображаются через рядоположности признаков и действий, что приводит к эффекту хронологической несовместимости, когда одновременное предстает
332
происходящим последовательно, и некоторым другим. Вещи и
акты описываются списками деталей и сравнений и сополагаются в цепочки перечислений; любая реалия настолько же мало
выглядит целым частей, насколько и частью целого. Многое из
этого присутствует и в более поздних памятниках: так, у Пиндара, «представлявшего себе мир прерывной цепью мгновенных
откровений» (Гаспаров), композиционность настолько уступает
ассоциативности, что тексты представляют собой нагромождения образов и символов, не имеющих между собой смысловой
связи и объединяемых простой последовательностью, а трагедии Эсхила (в первую очередь ранние) в структурном отношении суть ряды сцен, минимально связанных друг с другом
и сцепляемые в последовательность лишь внешним действием. Точно так же агломеративно-аддитивными выглядят истории историков, будь они греческие или римские: не только
логографы и хронисты с их сополагаемыми/прибавляемыми
по-годными записями, но и авторы типа Гекатея, Гелланика и
Геродота организуют свои труды как собрания анекдотов, где
нет ни общей идеи, ни конкретных примеров, а есть лишь суммативное множество описаний и повествований (особенно это
очевидно в сравнении с Фукидидом или Полибием). Аналогично смотрятся и другие ученые сочинения – например, труд
Катона о сельском хозяйстве представляет собой бессистемное
собрание высказываний и советов по самым разным предметам
и поводам, рядоположная структура которого разительно отличается от подлинного modo geometrico Варрона и Колумеллы
(один дает целый диалог с обсуждением деталей систематики,
другой указывает, что «наука не обязана блуждать среди бесчисленных видов: ее путь пролегает через роды, которые легче
охватить мыслью и словом»; у Катона же – именно виды без
родов, каковые в силу этого и не виды вовсе, а лишь внешнемеханически сополагаемые сингулярности). Во всем этом выражает себя мышление, где вместо общего и конкретного, целостного и частичного, вместо иерархически соподчиненного налицо лишь сочиненно-сложенная сумма несоизмеримостей – как у
Гомера, у которого, по Снеллю, нет общих названий для души и
тела (точнее, нет слов даже для обозначения рук и ног – фигурируют только кисти, плечи, предплечья, ступни, икры и бедра),
предстающих рыхлыми совокупностями членов и состояний.
Наконец, самые наглядные примеры аддитивно-паратак-
тивного минимума связности, отсутствия иерархии и суборди-
333
нации и присутствия характеристик прямо противоположных
предоставляет нам античное искусство. Монументальные комплексы архаики распланированы так, что отдельные сооружения просто приставлены друг к другу, образуя элементарные
последовательности. Декор соответствует тектонике: рельефы
метоп ранних храмов типа сокровищницы сикионян в Дельфах
являют картину отсутствия композиционной целостности –
здесь не только разнятся масштаб и количество фигур, но и
одно событие может быть изображено на нескольких соседних
метопах, а рядом на одной метопе могут быть изображены сразу несколько событий. Столь же составной характер имеют и
фронтонные группы: мастер не мыслит композиционно, не видит треугольную плоскость единым изобразительным полем, а
просто заполняет фронтон по отдельности выполненными фигурами – в центре большими, по углам маленькими. На фронтоне храма Артемиды на Керкире (Корфу) швы досок перерезают
фигуры, не связанных единством действия: в середине – огромная Медуза, окруженная пантерами (она бежит, они лежат), по
краям – сцены битвы богов с гигантами, причем последние даны
в совершенно ином масштабе, чем первые, так что сам Зевс на
несколько размеров меньше не только горгоны, но и чисто декоративных пантер. Та же разномасштабность налицо и на фронтоне из афинского Акрополя (560 г. до н.э.), где шов разрезает
изобразительное поле пополам: одну половину целиком заняла
Лернейская гидра, а всем остальным пришлось стесниться на
другой, так что Геракл получился в масштабе значительно меньшем, чем Иолай, а кони – и того меньше.
Круглая скульптура имела свои особенности, совокупность
которых с полным правом может быть обозначена как аддитивность/паратактивность. Статуэтки геометрического стиля как
бы собраны из различных частей – голова, корпус, бедра, икры,
с переходными утоньшениями между ними; особенно показательна известная композиция героя и кентавра середины
VIII в. до н.э., где кентавр буквально смонтирован из профильной фигуры человека и приставленной к нему столь же профильной задней половины лошади. Архаическая скульптура,
будь то мрамор или терракота, воплощает в себе ту же прибавляемость и суммативность, когда отдельные части, планы и
плоскости не образуют целого, а, оставаясь самостоятельными,
просто складываются друг с другом. Туловище в фас может быть
прибавлено к ногам в профиль; вообще, фас и профиль суще-
334
ствуют сами по себе, отношение между ними трудно назвать
даже механической связью, так как одно не переходит в другое,
а лишь добавлено к нему. Эта круглая скульптура выглядит «четырехфасадной» в силу того, что мастер обрабатывает разные
стороны прямоугольного блока по раздельности, поэтому получаются четыре плоскости (два фаса и два профиля, или то и
другое с двух сторон) вместо одного, так сказать, цилиндра, вместо пластической единицы выходит поверхност[ност]ная множественность. Еще выразительней лица этих куросов и кор: отдельные элементы – брови, глаза, нос, рот – живут сами по себе,
не будучи связаны друг с другом и не образуя целого (Аполлон
Тенейский). Что же касается многофигурных композиций, последнее слово чуть ли не всякий раз надо брать в кавычки: не
только Клеобис и Битон, но и Гармодий и Аристогитон просто
приставлены друг к другу, не являясь единой группой; их можно раздвигать и сдвигать, поворачивать под разными углами и
даже ставить на разную высоту – целостность ансамбля не будет
утрачена, ибо ее/его там нет изначально.
Не приходится удивляться, что и живопись не выбивается из
общего ряда: полосы и фризы геометрического и ориентализирующего стилей – это просто визуальные списки, а отсутствие
линии почвы и присутствие надписей между персонажами в
чернофигурной вазописи говорят об отсутствии единого изобразительного поля и декоративном по своему характеру заполнении поверхности фигурами. Любая изобразительная единица
паратактивно прибавляется к иной, и они составляют аддитивное множество, лишенное целостности, каковым в этом плане
предстает и весь социум в модальности единого.
Бытийность
Социально специфизированная качественность единого может быть выражена и с помощью такого понятия, как бытийность. Единство как неразличенность, неразличаемость и неразличимость есть характеристика вещи бытийствующей, т.е.
тотально-перманентно изменяющейся и потому не являющейся
собой в отличие от другой, предстающей не как нечто, а как ничто (не одно и не иное). Бытие есть изменение, но изменение
предполагает изменяющееся: не имея дело с чистым единым,
рассматривая его как нижний предел (математически бесконеч-
335
но отодвигающийся по мере приближения к нему, но тем самым
оконечивающий или, в данном случае, оначаливающий социумреалию как определиваемое/определяемое), мы берем его не как
субъект, а как предикат, качественность которого выявляется не
только через унитивность и аддитивность, но и через бытийность
в плане изменчивости, а изменчивость, в свою очередь, прежде
всего предстает как генеративность. Генерация суть порождение,
произведение единым из собственной ничтойности чтойности/
нечтойности одного и иного (нечто как одно, отличающееся от
иного), обретаемой последними через взаимное инаковение (отрицание полаганием и наоборот). Генеративность в этом смысле
выступает как порождаемость в обоих залогах: любое порождающее порождено в пределе непорожденного всепорождающего,
т.е. безначального начала, беспричинной причины, будь то хаос,
бог или любое иное название первопотенции.
Функция генерации в архаику находит своего носителя в
едином материально-потенциальном начале, имеющем две
ипостаси: это земля и женщина. Первая рождает, вторая рожает, обе заняты одним и потому слабо дифференцируемы: земля – женская, женщина – земляная (материально-плотская, а
потому эмоционально-иррациональная и пр.); плодородие одной и чадородие другой взаимно символизируют друг друга, а
учитывая унитивную нерасчлененность означаемого и означающего, это и то практически тождественны. Матриархальность
хтонична, хтонизм матриархален; для ранних тео/космогоний
присутствие всё- (или почти всё) порождающей матери-земли
есть практически conditio sine qua non. Конечно, здесь не без вариантов – скажем, гомеровская Тефида, чье имя восходит к индоевропейскому tēta – мать, имеет, скорее, водную природу, при
этом «матерь Тефиса» выступает супругой «древней реки Океана, от коего все родилося», но это, скорее, исключение (вообще
для Гомера теогония отнюдь не самоцель, и интерпретировать
соответствующую пару строк можно по-разному). Инвариант
же представлен у Гесиода, узнавшего от Муз, что «прежде всего во вселенной Хаос зародился, а следом /Широкогрудая Гея»:
Гея (в девичестве Хтония, по Ферекиду) не рождена, потому и
генерирует как непорожденно-порождающая первосила: самостоятельно производит на свет нимф, Понт и Урана, а с помощью последнего – много еще кого, в том числе и гомеровских
Океана с Тефидой. Конечно, в отличие от иных богинь-матерей,
Гея уже довольно специализирована – она порождает титанов
336
и, не без эксцессов, гигантов, а собственно богов рожает ее дочь
Рея (опять-таки имея проблемы с супругом); тем не менее даже
ужасные киклопы и гекатонхейры свидетельствуют о производительной мощи Земли, в почитании которой благоговение и
ужас, в духе архаики, неотделимы друг от друга.
Почти такой же страх божий внушают покровительницы
плодо- и чадородия типа архаической Артемиды, известной
своим свирепым нравом: она заведует еще даже не злаками и
скотом, а лесной растительностью и дичью, параллельно помогая роженицам в ипостаси Илифии. Более мирный характер у
ее римского аналога Дианы, зато Церера, будучи богиней урожая и материнства, обладает связью с подземным миром и насылает на людей безумие. Обрекая врагов подземным богам,
римлянин мог призвать Теллус (Tellus Mater или Terra Mater
– «мать-земля»), ведавшую плодородием, в знак чего ей в жертву приносили супоросных свиней и стельных коров; неудивительно, что к Теллус взывали и при заключении брака. У греков
дословной «землей-матерью» являлась Деметра, персонализировавшая плодородие и конкретно земледелие, а так как хтоническое неразрывно связывалось с подземным, ее дочь Персефона была похищена Аидом, который периодически предоставляет
жене продолжительный отпуск, после которого она все равно
должна возвращаться в царство смерти. И только оторвавшись
от земли и окончательно посвятив себя женским делам, хтонические богини становятся положительными во всех отношениях, как римская Фортуна, не только представлявшая урожай и
материнство (к чему имела отношение также Mater Matuta), но
и удачу/счастье (вспоминается Bona Dea – «добрая богиня»;
также вполне позитивными были связанная с садами и плодами
Венера и покровительствовавшая браку и материнству Юнона);
впрочем, греческая охранительница брака и родовспомогательница Гера при всем этом имела тяжелый характер и выступала
матерью если и не Тифона, то Ареса точно.
Более специализированными по сравнению с упомянутыми
являются божества, персонализирующие абстрагированную
функциональность – божества любви, причем отнюдь не платонической, а самой что ни на есть земной. Гесиодовская Афродита, действительно, до некоторой степени хтонична: когда
Крон оскопил Урана, из капель крови, упавших на землю, т.е.
оплодотворивших Гею, родились Эринии и Гиганты, выступающие как бы братьями и сестрами Киприды в силу обстоятельств
337
ее появления на свет («Член же отца детородный, отсеченный
острым железом, /По морю долгое время носился, и белая пена
/Взбилась вокруг от нетленного члена. И девушка в пене /
В той зародилась»). В раннюю эпоху Афродита сохраняла связь
с плодородием, браком, родами и детьми, олицетворяя не только сексуальность, но и плодовитость, однако быстро определилась с предпочтениями: «С самого было начала дано ей в удел
и владенье /Между земными людьми и богами бессмертными
вот что: /Девичий шепот любовный, улыбки, и смех, и обманы, /
Сладкая нега любви и пьянящая радость объятий». Но у любви
не [только] женское лицо: помимо легкомысленной Афродиты,
ее персонифицирует могучий Эрот – первобог одного ранга с
Геей, Тартаром и Хаосом (в дальнейшем, правда, и он не избежал
куртуазно-маньеристской регрессии). Что же касается Приапа,
то это и вовсе не что иное, как божественный фаллос такой величины, что сие олицетворение производительных сил природы
изначально почиталось под видом осла, а когда все же антропоморфизировалось, то обзавелось весьма характерной мифологией (по одной версии, Приап был основателем Лампсака, изгнанным из города за неимоверный размер члена; по другой, он был
сыном Афродиты от Диониса и Адониса одновременно, так что
обладал даже двумя фаллосами).
Таким образом, генерация подразумевала не только женское,
но и мужское начало, выступая результатом их взаимодействия.
В принципе без последнего можно было бы обойтись: Гея, как
уже говорилось, своими собственными силами породила море,
горы, нимф и даже сама родила себе мужа – Урана, Гера без помощи Зевса родила Гефеста, а Зевс в свою очередь сумел родить
Афину из головы и Диониса из бедра. Но все это случаи, скорее, экстраординарные; нормальным, нормативно-образцовым
был брак бога и богини, сочетание-соитие которых приводило к
благому генетическому результату – как в случае Деметры, сошедшейся на критской пашне в священном браке с Иасионом и
родившей Плутоса – бога богатства и изобилия. Люди по возможности стремились подражать богам (imitatio deis) и даже
помогать им в их нелегком деле, устраивая мистерии сакрального брака с участием жрецов и жриц, царей и цариц (если их
функции уже дифференцировались), где один или оба из партнеров исполняли роль божества. Так, в Афинах на Анфестерии
басилиса – супруга архонта-басилея, «сочеталась браком» с изображаемым царем Дионисом, в Элевсине иерофант вступал в
338
брак с Деметрой (исполнявшей ее роль жрицей; впрочем, здесь
речь шла лишь о символическом акте рождения-возрождения),
плодом которого служил хлебный колос. У римлян священный
брак был связан с культом Дианы/Эгерии в Неми, а в случае
Юпитера и Юноны воспроизводился жреческой парой – фламином Диалисом и его супругой-фламиникой (по Фрэзеру, изначально это были царь и царица); наконец, непорочные весталки, почитавшие фаллос, выступали невестами непосредственно
божества.
Вообще, генерация во всех ее ипостасях требовала людского
содействия и участия, что реализовывалось посредством разнообразных приемов и процедур. Получение урожая, приплода
и/или потомства не было ни автоматическим, ни гарантированным и требовало не только трудовых/физических, но и в первую очередь ритуальных/магических усилий (собственно, одно
здесь вполне унитивно не отделялось от другого). У греков беременные женщины обходили поля с целью поспособствовать
их плодородию; у римлян стимулировалась плодовитость самих
женщин, которых для этого жрецы Фавна (сельскохозяйственно-скотоводческий бог, подобие греческого Пана) луперки во
время своего праздника стегали ремнями из козлиной кожи.
Луперки при этом бегали голыми, а под конец луперкалий обнажались и женщины; гречанки практиковали нечто подобное на
празднике Фесмофорий. Ритуальное обнажение коррелировало
с ритуальным сквернословием; от этой «эсхрологии» у эллинов
произошла комедия, у римлян – сатура. Стимуляция генерации
реализовывалась через гиперактивацию сексуальности и выражалась в разнообразной фаллической обрядности. У греков на
Дионисиях устраивались процессии, где носили большое изображение фаллоса, причем участники обвешивались такими
же, но поменьше и исполняли итифаллические песни. Римляне устраивали похожие процессии в честь Либера (Liber Pater),
позднее отождествленного с Приапом; на Приапеях тоже носили немалых размеров fascinum (латинское название эрегированного члена), привязывали себе подобные к животу и распевали
«фесценнинские песни». Пластические изображения фаллов и
вульв подносили богам в качестве вотивов; графические изображения замысловатых сексуальных актов украшали стены
частных и общественных сооружений. Скульптурные приапы и
гермы стояли в садах и на перекрестках, способствуя изобилию
и отгоняя беду; о том, сколь серьезно к ним относились, свиде-
339
тельствует тот факт, что из-за обвинения в повреждении герм
Алкивиад попал под суд и был вынужден бежать, что стало не
последней причиной катастрофы сицилийской экспедиции и в
конечном счете поражения в Пелопоннесской войне тех самых
афинян, которые, по Геродоту, «первыми из эллинов стали делать изображение Гермеса с прямо стоящим членом». Фаллическая форма сама по себе была апотропеем и защищала от вредоносных сил и влияний, поэтому ее придавали ножкам столов
и ламп; наконец, амулеты fascinus (фаллы с колокольчиками и
т.п.) вешали не только над входом в дома и комнаты, но и на шею
(особенно детям) и носили не только на поясе, но и в ушах.
Все перечисленное стоит в причинном отношении к генерации, но у нее есть и следствия, причем выражающиеся не только
в религиозно-мифологически-мистических формах, но и в социальных и интеллектуальных. Прежде всего, родившийся рождается не единожды – за рождением физическим следует рождение социальное (и порой не одно): архаическая социализация
подразумевает инициацию, которая мыслится и ритуализуется
именно как новое рождение. (Недаром к инициационным действам непосредственное отношение имели женские божества, и
не только в случае девичьих инициаций, как то было с Юноной
и Bona Dea у римлян[ок], но и в случае юношеских: знаменитые
бичевания мальчиков в Спарте проходили под руководством
жрицы Артемиды.) Зато если уж человек родился, то он – человек; как мы уже говорили, «свой» – это ингенуй, рожденный
в сообществе, в отличие от недочеловеков-чужаков и нечеловеков-рабов. Именно такие «благорожденные» становятся «благородными» по мере разложения рода, именно у них доблестьдобродетель передается по наследству, статус определяется
генеалогией, да и сама идентичность, закрепленная в именной
формуле и родословии, накрепко привязана к происхождению.
Что касается не этой поздней, рудиментированной, а ранней,
собственно архаической гентильной социальности (впрочем,
касательно рудиментированности: у Юлия Павла – а это уже
III в. – дается терминология семи степеней родства: по восходящей, нисходящей и боковым линиям), то понятно, что здесь генеративность выражает себя тотально как в бытии, так и в мышлении; но и в позднейшие эпохи мышление бытия так же несет в
себе этот изначальный заряд, так как и fysis, и natura этимологически связаны с порождением, с семантикой ряда «рождаться»,
«возникать», «происходить».
340
Но бытийность не сводится к генеративности: что рождается,
то и живет, и эта жизненность-проживаемость, взятая как сенситивно-внерефлексивная в оппозиции интеллигибельности-промысливаемости, характеризует ее не меньше. Мир архаики есть
моноидальная сплошность жизнепроживания, в котором нет
ничего не-живого: любая сущность выступает существом, и персонами являются не только вещи, но и понятия (римляне, а частью и греки возводили храмы и приносили жертвы Доблести,
Верности, Справедливости, Надежде, Миру, Счастью, Победе,
Свободе, Здоровью и т.п.). Качества и категории здесь настолько живые и жизненные, что смотрятся материально-плотскими;
предметы одушевлены, а души опредмечены. Тем более одушевляются/обожествляются акты и состояния, дления и мгновения, при этом ритуал каждый раз предшествует мифу, наличное
действие – последующему объяснению. Крайняя бедность инструментария фиксации реальности делает ее более проживаемой, чем промысливаемой, что особенно хорошо видно в случае
попыток регуляции еще полубиотической социальности, когда
вместо кодекса наличествует табу, а любая норма недействительна без действия (буквально: legis actio от lege agere – действовать законно и тем дать закону действовать). Даже там, где
уже имеется письменность, стабилизируемые ее посредством
смыслы выступают подобно островкам посреди безбрежного
океана ороакустики. Достаточно вспомнить, что ничего не писал не только Пифагор, но и Сократ; да и у тех, кто не брезговал
письмом, оно оставалось не более чем техническим подспорьем –
как у ораторов, писавших свои речи, но затем заучивавших их
наизусть и выступавших без бумажки. Более того, чуть ли не до
самого конца античности читали всегда вслух: значение было
неотделимым от звучания, и «прочитать» не отличалось от
«проговорить». В любом случае устная коммуникация с ее неизбежными моторно-эмоциональными составляющими делала из
мира не текст, а ситуацию, где понимание и проживание были
тождественными (к примеру, если половина улиц не имеет названий, а на тех, что имеют, нет табличек, равно как и на домах –
номеров, попасть куда-то можно лишь с провожатым, а указать
дорогу означает показать ее).
Наконец, быть – это не только рождаться и жить, но и двигаться и изменяться (платоновский критерий жизни – способность к движению, гераклитовское понимание движения – неизбежность изменения). В архаическом мире, действительно,
341
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]