Неистория

вали свободную любовь. Впрочем, Антисфен брак еще, кажет­ся, признавал (его мудрец, согласно Лаэрцию, «женится, чтобы иметь детей, притом от самых красивых женщин», но при этом «не будет избегать и любовных связей – ибо только мудрец зна­ет, кого стоит любить»), однако настаивал, что «добродетель и для мужчины, и для женщины одна». (Сравни с Аристотелем, у которого «дела с самого начала распределены [между супру­гами] так, что у мужа одни дела, а у жены другие… у каждого из них [своя] добродетель и оба будут такому радоваться».) Зато Диоген в этом отношении был ригорист: «Он говорил, что жены должны быть общими, и отрицал законный брак: кто какую скло­нит, тот с тою и сожительствует; поэтому же и сыновья должны быть общими». (Эти идеи до некоторой степени напоминают Платона; следует заметить, что то же самое проповедовали и ранние стоики. «Они полагают, – сообщает Лаэрций, – что у му­дрецов и жены должны быть общие, чтобы сходились, кто с кем случится (так говорят Зенон в “Государстве” и Хрисипп в книге “О государстве”); тогда всех детей мы будем одинаково любить, по-отечески, и не станет больше ревности из-за прелюбодея­ний». Впрочем, в поздних «Письмах киников» Диоген обраща­ется к Зенону с еще более радикальными наставлениями: «Не следует ни жениться, ни воспитывать детей, так как род люд­ской немощен, а брак и дети обременяют человеческую слабость всякими огорчениями».) Примерно так – по любви и сошлись Кратет и Гиппархия, а точнее, Гиппархия и Кратет: она так влю­билась в следующего путем добровольной бедности мудреца, что пригрозила родителям наложить на себя руки. «Родители позвали самого Кратета, – рассказывает Диоген Лаэртский, – чтобы он отговорил их дочь, – он сделал все, что мог, но не убе­дил ее. Тогда он встал перед нею, сбросил с себя все, что было на нем, и сказал: “Вот твой жених, вот его добро, решайся на это: не быть тебе со мною, если не станешь тем же, что и я”. Она сделала свой выбор: оделась так же, как он, и стала сопровождать мужа повсюду, ложиться с ним у всех на глазах и побираться по чу­жим застольям». На одном из таких застолий наша философиня сразила ловким софизмом киренаика Феодора Безбожника; тот «не нашелся ничего возразить на это и только разодрал на ней плащ, но Гиппархия не показала ни смущения, ни женского сты­да. А когда он ей сказал: “Вот она, что покидает свой станок и свой челнок!” (цитата из “Вакханок” Еврипида. – А.Ш.), она от­ветила: “Да, это я, Феодор; но разве, по-твоему, плохо я рассуди-

самостоятельность. Patria potestas в отношении замужней доче­ри позднее, в эпоху принципата, была ограничена: как указывает Юлий Павел, «Божественный Пий запретил отцам расторгать правильно заключенный брак; то же касается патрона в отноше­нии отпущенника, родителей – в отношении сына и дочери»; и еще: «По закону брак тех, кто состоит под властью отца, без его согласия не заключается, но, будучи заключенным, не растор­гается: ибо соблюдение общественной пользы предпочитается выгодам частных лиц». В случае если женщина до брака была самостоятельна, то в браке она сохраняла свое имущество за со­бой и все приобретенное ею в замужестве ей и принадлежало; жена могла вступать с мужем в любые имущественные сделки (кроме дарения).

приданые женщин, так как [для появления потомства и для по­полнения государства детьми] весьма необходимо, чтобы жен­щины имели приданое».

ется претором давать соизволение»; у Ульпиана также читаем: «Опекуны подопечных и ведут дела, и удостоверяют соверше­ние юридических актов; опекуны же женщин только удостове­ряют совершение юридических актов». Жене или дочери, на­ходящейся под властью мужа/отца, опекунство, конечно, могло быть назначено, но, по распространившемуся обычаю, они име­ли право самостоятельно выбрать опекуна – однократно или даже многократно (по Гаю, «той женщине, которая имеет пол­ный выбор, можно один и два, и три раза, и даже чаще избирать себе опекуна; а той, которая имеет выбор ограниченный, более одного раза нельзя избирать, если ей предоставлен только одно­кратный выбор; если выбор предоставлен только на два раза, то более двух раз она не имеет права избирать»). Следует заметить, что если по Законам XII таблиц опекунами назначали агнатов, то при Клавдии такой порядок был упразднен, так что понятие «опекун» на практике означало не более чем специализирован­ного дамского адвоката. Но даже этой псевдоопеки при желании можно было избежать с помощью такой юридической фикции, как фидуциарная коэмция. Coemptio – «купля», могла быть со­вершена не только с мужем, но и с посторонним лицом: «если женщина заключает коэмцию со своим супругом, чтобы у него занимать место дочери, то говорят, что она заключала coemptio ради брака; если же она вступила в coemptio с своим мужем, или с третьим лицом, для какой-нибудь другой цели или пользы, на­пример для устранения опеки, то говорят, что она совершила ко­эмцию ради фидуции (т.е. без намерения совершения брачного союза)» (Гай). Совершив коэмцию, женщина выходила из-под отеческой власти, после чего фиктивный муж-коэмционатор эмансипировал ее (если по отношению к сыну, как мы помним, требовалась троекратная эмансипация, то по отношению к жене с ее filiae loco было достаточно однократной) и она получала са­мостоятельность. Эмансипация не зависела от желания/воли фидуциария: как говорит автор «Институций», «через мнимую продажу в кабалу женщины выходят из-под власти мужа, и если они из этой манципации будут отпущены на волю, то делаются самовластными; притом та, которая заключает брак фидуциар­ным образом (т.е. для известных целей без намерения соверше­ния брачного союза) с посторонним лицом, может этого фик­тивного мужа принудить к реманципации».