Добавил:

ivanov666 Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.

Вуз:

Башкирский Государственный Аграрный Университет

Предмет:

[НЕСОРТИРОВАННОЕ]

Файл:

Неистория

.pdf

Скачиваний:

Добавлен:

07.09.2026

Размер:

2 Мб

Скачать

☆

1 / 451 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 > Следующая >>>

Если мы утверждаем, что античное мышление отличалось выраженным аисторизмом, то не нужно писать историю античности; нужно писать не историю, а – неисторию, это и будет последовательный историзм. От установленной историческими исследованиями неисторичности мышления нам надо сделать шаг к конструированию модели социального бытия, соответствующего такому мышлению. Нужно представить себе социум неисторически, и именно в таком варианте неисторичности, какой характерен для интересующего нас общества.

А.В. Шипилов

НЕИСТОРИЯ

Прогресс-Традиция

МОСКВА

ББК 88,5 УДК 1/14

Ш 63

Шипилов А.В.

Ш 63 Неистория. – М.: Прогресс-Традиция, 2012. – 448 с.

ISBN 978-5-89826-399-7

В книге предпринята попытка разработать способ описания общества во времени, альтернативный традиционному историческому, что представляется важным в силу происходящего на наших глазах сближения постмодерна с премодерном. Взяв примером и материалом античность, чья неисторичность мышления обусловлена специфически пространственным мировосприятием, автор рассматривает социум в качестве вещи, для которой быть собой означает отличаться от иной, при этом особое внимание уделяется пределам этого различия и различию этих пределов. Уподобление дления протяжению и репрезентация социалий как реалий позволяет выйти за границы девелопментаристской парадигмы и расширить круг возможных вариантов понимания темпоральности.

Для философов, историков, социологов, культурологов.

ISBN 978-5-89826-399-7 © Прогресс-Традиция, 2012

УДК 1/14 ББК 88,5

ПРЕДИСЛОВИЕ

Книга, которую вы держите в руках, – ученая, но не научная. То, что ждет вас на ее страницах, скорее, можно обозначить как метанауку, к которой собственно наука имеет такое же отношение, как физика к метафизике: первая предшествует второй, вторая следует за первой. В данном случае автор – не ученый, а ученый писатель: в этом словосочетании «ученый» – не существительное, а прилагательное. Ученость здесь не более чем [печальная] необходимость, вызывающая [серьезную] озабоченность; в самом деле, сколько можно рассуждать ссылками, рефлексировать сносками и мыслить цитатами?

У Толстого в эпилоге «Войны и мира» упоминается условный «профессор, смолоду занимающийся наукой, т.е. чтением книжек, лекций и списыванием этих книжек и лекций в одну тетрадку»; так вот, лучше классика не скажешь – разве что увидишь, смущенный и раздраженный, в этом персонаже себя самого. Речь не об оригинальности: если после пяти тысяч лет существования письменности тебе кажется, что придумал нечто самостоятельно, то ты либо еще не успел прочитать об этом, либо уже забыл, где это вычитал. В этом плане важен не результат, а процесс, не продукт, а практика письма как длящейся попытки организации мира, нечасто увенчивающейся успехом, но обладающей несомненным аутотерапевтическим эффектом. И все же ситуация, когда ученость есть главный враг ученого, когда знание препятствует мышлению и любое исследование останавливается перед дурной бесконечностью недоначитанной литературы, видится мне если не угрозой, то уж точно проблемой.

Как выбраться из этого тупика? Как добиться того, чтобы творчество и невежество, эрудиция и импотенция перестали отождествляться друг с другом? Как написать что-то большее, чем реферат?

Представляемый вашему вниманию жанровый эксперимент и есть попытка ответить на эти вопросы. Я решил, что если надо писать о том, что писать не надо, то быть серьезным – несе-

рьезно, и отказался от ссылочного аппарата, предпочтя трактат монографии. Возможно, что в результате этого решения работа стала напоминать прихотливый кунштюк, где содержание слилось с формой, – возможно; я в свете вышесказанного склонен видеть в этом скорее преимущество, нежели недостаток. Стиль – это неплохо, если это, конечно, не плохой стиль; но тут уж слово за читателем. Мне же хотелось бы сказать о другом – о том, о чем эта книга.

Еще в детстве у меня возникло, и чем дальше, тем больше крепло, некое странное ощущение. Я никак не мог понять, как это чего-то сначала нет, потом оно есть, а затем его снова нет; вещи, люди, события – как они могут появляться из ниоткуда и тут же исчезать в никуда? В этом чувствовался если не обман, то подвох, какая-то неправда и несправедливость. Этого просто не может быть, решил я, и под влиянием своих интимных недоразумений с временем обратился к профессиональным занятиям историей. Однако вскоре выяснилось, что история уже закончилась, тогда как прояснение моих с ней отношений еще и не начиналось. И вот четверть века спустя я наконец-то решился оформить свои давние интуиции концептуально и фактуально, совершив пробный выход за границы исторического. Так и случилось, что историк написал о неистории – для историков и неисториков; надеюсь, что и те и другие получат удовольствие от чтения.

О ЧЕМ ИДЕТ РЕЧЬ

Неистория

Неистория – это рабочее название для предпринимаемой в книге попытки найти способ описания общества во времени, альтернативный истории, но не тождественный мифу, хронике или риторике. В самом первом приближении это своего рода экспериментальная историческая социология, которая не объясняет те или иные черты конкретных обществ, а вырабатывает новый способ исторического представления, но делает это на вполне определенном фактическом материале. Речь идет не о культурологическом вчувствовании в аисторическое мышление, а о социологическом моделировании аисторического бытия. Мы отталкиваемся не от того, что общество о себе думало, а от того, как оно это делало, – чтобы понять, чем оно было.

Гносеологическая рискованность такого предприятия очевидна. Старый добрый позитивизм стремился узнать то, что было на самом деле; новый недобрый конструктивизм указывает, что на самом деле нет никакого «на самом деле» – мы не открываем действительность, а конструируем, создаем для себя ее сами. Отсюда неизбежные мотивы прагматизма, конвенционализма, релятивизма, скептицизма, агностицизма и так далее вплоть до солипсизма: мы видим не более того, что можем увидеть, живем в мире своих представлений о мире и не способны познать себя, не говоря уже о прочем. Всякая познавательная активность определена бесконечным количеством привходящих факторов, как то: класс, гендер, язык, менталитет и тому подобное, каждый из которых формирует/деформирует наше восприятие и мышление. Пессимистический вывод из этого таков, что познание – это искажение, а неискаженное непознаваемо – ни для других, ни для себя самого. Мы во всем видим себя, но себя мы не видим; никого, кроме себя, мы не видим, но себя мы не видим тем более. Каждая культура закрыта от других, но она еще и непрозрачна для себя, так что мы не можем [адекватно] познать ее и себя, а она – себя и нас (так сказать, шпенглеровские мотивы в отсутствие лумановского наблюдателя второго порядка).

В то же время оптимист заметит, что стакан наполовину полон: дело в том, что «слепое пятно» каждой данной культуры открыто для любой другой, поэтому, как ни странно, у нас есть шанс узнать ее лучше, чем она сама знает себя.

Действительно, иное «как» может стать нашим «что», способ чужого мышления мы можем сделать предметом своего; мы не способны на противоположное, но это нам вполне доступно. Понятно, что то, чем мы познаем, не может стать тем, что мы познаем; но в данном случае этого и не требуется – требуется совсем другое, ибо это другое мы и познаем. Нельзя не согласиться с идеей, что для того, чтобы увидеть что-то, надо остраниться, очужиться, избавиться от себя: попытаться максимально отрефлексировать свой способ видения, разгрузиться от ценностей, мыслительных навыков, менталитета/эпистемы/парадигмы и т.п., зато вчувствоваться, вдуматься, эмпатически интуировать в то, что является предметом рассмотрения. Чтобы увидеть мир так, как видели его, например, древние греки, нам нужно стать греками; это так, но тогда мы не увидим греков – то в них, чего они не могли видеть. Если уподобиться тому, о ком хочешь узнать, можно узнать то, что он знает, но не узнаешь того, что он не знает, – себя. Так, как культура знала себя, мы ее не узнаем; но мы можем узнать ее так, как она себя не знала, потому что собой была.

Получается такая диалектика: другой не знает тебя, потому что ты – не он, но только другой знает тебя, потому что он – не ты (бытие собой и знание себя связаны обратной связью – чем больше одного, тем меньше другого). Что можно предпринять в этой непростой ситуации? Мне видится следующее: сначала нужно реконструировать другого для нас, а потом сконструировать его для него; сперва реконструкция, тождественная конструкции, затем конструкция, тождественная реконструкции. Имеется в виду, что сегодня, к радости или сожалению, нельзя оставаться «наивным реалистом», уверенным в том, что, установив факты, мы восстановим события, но и быть продвинутым конструктивистом, у которого любая история есть история историографии (историческая реальность – это тексты о текстах по текстам в контексте; детерминированные своим временем историки изучают детерминированные своим временем источники; ангажированность встречается с неадекватностью, проекции умножаются друг на друга и т.п.), означает пребывать в тупиковой бесконечности, занимаясь изысканиями изысканий изысканий… Пора двигаться дальше: у нас есть реконструкции, о которых мы знаем,

что это конструкции, и теперь нам нужны конструкции, которые станут реконструкциями – реконструкциями второго порядка.

Имеется в виду реконструкция не в значении восстановления чего-то по сохранившимся остаткам, а как перестройка, переделка, пересборка уже «восстановленного» в первом смысле. С точки зрения реализма гносеологический статус таких римейков, конечно, довольно сомнителен, ибо какое отношение претендующие на реконструктивность конструкции имеют к объективной исторической действительности, насколько они адекватны или, проще говоря, истинны? Однако мы не находимся в ситуации стороннего наблюдения/описания/объяснения чего-то внеположного нам, а самым непосредственным образом участвуем в производстве истории путем так или иначе обосновываемого конфигурирования фактуальных совокупностей, определяемых в качестве таковых, опять-таки, нами. (Собственно, в этом случае любой и всякий зазор между знанием и действительностью, гносеологией и онтологией исчезает – такова установка радикального конструктивизма.) Для позитивистской исторической науки – а историческая наука и не может быть иной – данная позиция неприемлема, но мы в данном случае практикуем, так сказать, историологию, размышляя над способами представления истории (в отличие от историософии, занятой поисками ее смысла), а потому вместо понимания истины как корреспонденции, т.е. соответствия высказывания действительности, можем использовать понимание истины как когеренции, т.е. взаимосогласованности и непротиворечивости утверждений в рамках определенной системы. Нас интересует не внешнее отношение концептуальной конструкции к некой проблематичногипотетичной объективной реальности, а ее внутренняя органичность и экспликативный потенциал.

Резонный вопрос: а что эти конструкции объясняют? Что это дает? И вообще, зачем это нужно?

Если придерживаться здравого смысла, т.е. традиционной реалистической установки, любой теоретический инструмент есть средство познания существующей вне нас и от нас не зависящей реальности и должен оцениваться по количеству и качеству обеспечиваемых им в этом процессе результатов. Любые рассуждения о социальном конструировании реальности, разного рода соблазнительные теории о том, как мы сами создаем мир своими суждениями о нем, для нормального, безо всяких кавычек (разве что с указанием на привязку к наличному хронотопу),

человека суть именно соблазны, которыми можно увлекаться, но нельзя жить. Ничто человеческое, понятно, не чуждо и мне, поэтому найти ответ на поставленный таким образом вопрос не составит большого труда: да, мне кажется, что попытка промыслить общество, культуру/эпоху на основе ее собственных интуиций способна принести положительный результат. Если попробовать помыслить античность антично, можно получить о ней представление более адекватное и менее анахроничное, чем если пользоваться представлениями и методами, возникшими на почве иного мироощущения, мировидения, мировоззрения. Речь идет не об имитации или стилизации, не об исторической реконструкции как ролевой игре; мы стремимся не уподобиться древним грекам, а понять, как бы те представляли себя, если бы знали, что они – древние греки. Понятно, что ни один грек или римлянин, какими бы рефлексивными способностями он ни отличался, именно на это способен не был, точно так же, как и мы не можем увидеть свое «слепое пятно», ибо как раз им и смотрим. Зато мы можем сконструировать/реконструировать не тот мир, какой знали люди античности, а тот, который они не знали, потому что им – были.

Мы можем реконструировать то, как они представляли себя, но то, что они представляли собой, мы можем только сконструировать, и эта конструкция будет реконструкцией второго порядка. Реконструкция первого порядка отправляется от «что» к «как», второго – от «как» к «что»; одна движется от бытия к мышлению (какое мышление могло быть при таком бытии?), вторая – от мышления к бытию (какое бытие предполагается таким мышлением?). В первом случае мы думаем, что реконструируем, а оказывается – конструируем; во втором случае мы конструируем, дабы оказалось, что реконструируем. Когда мы осознанно реконструируем, неосознанно мы конструируем, когда же мы осознанно начнем конструировать, то неосознанно станем реконструировать; если реконструкция – это конструкция, то конструкция – это реконструкция. Или вот так: когда задача – реконструкция, способом оказывается конструкция; когда задача – конструкция, способом станет реконструкция. Иными словами, следует попробовать инверсию, задействовать не индукцию, а дедукцию и тем самым вывернуть традиционную исследовательскую процедуру наизнанку – не выводить заключения из фактов, а подводить факты под предположения, в роли которых выступят те самые заключения. Собственно, этим и занимается историческая

социология, в нашем случае являющаяся социологией исторического, а точнее – неисторического как преобладающего в истории и требующего к себе соответствующего отношения.

Я имею в виду, что дописьменные общества не знали истории, а домодерные – историзма, поэтому по отношению к ним историческая реконструкция должна стать конструкцией неисторического, если уж мы действительно стремимся к «познанию того, что было на самом деле». Если мы утверждаем, что античное мышление отличалось выраженным аисторизмом, то не нужно писать историю античности; нужно писать не историю, а – неисторию, это и будет последовательный историзм. От установленной историческими исследованиями неисторичности мышления нам надо сделать шаг к конструированию [модели] социального бытия, соответствующего такому мышлению. Нужно представить себе социум не-исторически, и именно в таком варианте неисторичности, какой характерен для интересующего нас общества. Но делать это следует, оставаясь собой, не пытаясь вчувствоваться/вживаться в представляемое, иначе мы окажемся внутри того, что пытаемся представить, тогда как это можно сделать лишь извне. Если мы хотим понять античность, то нам нужно думать не квазиантично, а гиперантично, пользуясь этим способом мышления не как собственным орудием, а как отправной точкой для представления коррелирующего ему способа бытия. Чтобы не навязывать себя античности, не следует навязывать античность себе; нам нужен третий мир, который нельзя открыть, но можно – и нужно – создать.

Возвращаясь к вопросу, зачем это нужно, я бы переформулировал его в вопрос: почему это возможно? Дело в том, что на современном этапе развития мышление в терминологии развития («исторического развития») ощутимо утрачивает адекватность, зато поиск альтернатив истории приобретает прямо-таки диссертационную «актуальность». Речь не об исторических альтернативах, а об альтернативах историческому, и как ни избита сегодня тема конца истории, обратиться нам к ней придется.

Опять the end of history

Как известно, фукуямовский «конец истории» подразумевает гегельянское понимание последней: абсолютная идея движется от себя к себе, расставаясь с собой по дороге и производя

1 / 451 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 > Следующая >>>

Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]