Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Неистория
.pdf
бы злом для меня, а не угодно было богу, чтобы я мог быть несчастлив от кого-либо, кроме себя самого». Каждый страдает за
себя и от себя, так как в его власти признать или не признать
нечто страданием, поэтому не стоит ни жалеть, ни жаловаться.
«В чужом ведущем твоей беды нет, как нет ее, конечно, и в том
или ином развороте внешнего. Но где же? Там, где происходит
признание беды. Так вот: пусть не идет оттуда признание, и все
у тебя хорошо. И если даже это твое тело режут и жгут, если оно
гноится, гниет, пусть та доля, которая ведает признанием этого, будет покойна, то есть пусть так рассудит, что это ни добро,
ни беда, раз может такое случиться и с хорошим человеком, и
с дурным». Поступать надо прямо противоположным образом:
«Люби только то, что случается с тобой и предопределено тебе.
Ибо что могло бы более соответствовать тебе?» Внешний мир
не властен над внутренним, скорее уж наоборот: «Вещи сами по
себе ничуть даже не затрагивают души, нет им входа в душу, и
не могут они поворачивать душу или приводить ее в движение,
а поворачивает и в движение приводит она себя самое, и какие
суждения найдет достойными себя, таковы для нее и будут существующие вещи». Поэтому достойно человека и необходимо
для философа «двигаться и покоиться согласно собственному
строю», быть «свободным, самодостаточным, нестрастным»,
а если захочется отдохнуть, то «можно пожелать только и сей
же час уединиться в себе». «Нигде человек не уединяется тише
и спокойнее, чем у себя в душе»; «сделаешь себя похожим на
Эмпедоклов “сфер округленный, покоем своим и в движении
гордый”» (а вот сам Аврелий: «сфера – самоточнейший образ
души») – и сразу «вещи души не касаются и стоят недвижно
вне ее». (Кстати, ассоциация мудрости с самодостаточной шарообразностью к этому времени уже если не избитое сравнение, то
общее место; сравни, например, с Горацием: «Кто же свободен? –
Мудрец, который владеет собою; /Тот лишь, кого не страшат ни
бедность, ни смерть, ни оковы; /Тот, кто, противясь страстям,
и почесть и власть презирает; /Кто совмещен сам себе; кто как
шар, и круглый и гладкий, /Внешних не знает препон; перед кем
бессильна Фортуна!»)
Разумная душа «самое себя видит, себя расчленяет, делает
себя такой, какой хочет, плод свой сама же пожинает», и это
благое самодовление, а не достойный порицания эгоизм. Между
любовью к себе и любовью к ближнему нет никакого противоречия («свойственны также душе разумной и любовь к ближ-
62
нему, и правда, и стыд, и то, чтобы не предпочитать ничего себе
самой, как это свойственно и закону»), ибо «все мы служим единому назначению», и «тот, всем управляющий, в любом случае
распорядится тобой прекрасно и примет тебя как некую часть
в сотрудничество и содействие». При всей своей самодостаточности душа человеческая в то же время – часть души божественной, логос каждого единороден Логосу, поэтому речь идет не о
том, чтобы инкапсулироваться в автаркии вплоть до выпадения
из космоса, а о том, чтобы понять-принять судьбу даже не как
причастность целому, но как снятие самих дихотомий «внутреннее – внешнее», «я – не-я» и тому подобных. «Все мне пригодно, мир, что угодно тебе; ничто мне не рано и не поздно, что
вовремя тебе, все мне плод, что приносят твои, природа, сроки.
Все от тебя, все в тебе, все к тебе»: читая подобное, вспоминается не только неоплатонизм, но и шпенглеровская «магическая
душа» – такое чувство, как будто мы приближаемся к пределам
античности и свойственного ей тактильно-телесного мироощущения/мировоззрения.
Впрочем, поговорить о пределах у нас еще будет время, пока
же достаточно того, что с помощью вышеприведенных примеров
я постарался показать, что имею в виду под пространственной,
а не темпоральной ассоциативностью мышления античности, в
основе которой лежит интуиция осязающего тела с его пересекаемой-непересекаемой границей (ощущая иное – не ощущаем
себя, ощущая себя – не ощущаем иное, отсюда взаимное полагание через отрицание и прочая диалектика). Я допускаю, что
центоны из порой довольно абстрактных метафизических текстов могут не обладать должной степенью наглядности, поэтому
предлагаю взглянуть на ту же корреляцию специфического топического мировосприятия и примечательной аксиологической
конфигурации, представленную в материале несколько более
плотном, чем умозрительная спекуляция.
Хороший крестьянин и плохой ремесленник
Труд есть дистанция усилия между желанием и его удовлетворением и в этом качестве – мера несамодостаточности. Для
античного сознания, отождествляющего самодовление и благо,
трудовая деятельность в принципе представляется недостойной, унижающей достоинство свободного/господствующего
63
человека/гражданина. Трудиться – значит испытывать нужду
в чем-либо, помимо себя, находиться в зависимости от внешнего; напротив, политический человек – собственно, единственно
подлинный человек – может и должен заниматься лишь ненеобходимым, тем, что требуется не для выживания, а для достойной/благой жизни. Аристотель в «Политике» прямо указывает, что деятельность – это лишь средство для досуга как цели
и самоцели. Досуг «есть определяющее начало для всего»; он
«заключает уже в самом себе и удовольствие, и счастье, и блаженство, и все это выпадает на долю не занятых людей, а людей,
пользующихся досугом. Ведь занимающийся чем-либо занимается этим ради чего-либо, так как цель им еще не достигнута,
между тем как счастье само по себе есть цель, и оно соединяется,
в представлении всех людей, не с огорчением, а с удовольствием». Лишь человек досужий – приличный человек, все прочие –
в известном смысле недочеловеки, ибо не имеют способности/
возможности существовать самостоятельно, т.е. в полной мере.
«Уважением пользуются люди щедрые, мужественные и справедливые, – констатирует Стагирит, – а такими считаются люди,
не живущие в зависимости от других, каковы люди, существующие трудами рук своих, и из них в особенности люди, добывающие себе пропитание обработкой земли и другими ремеслами»
(это в «Риторике», при обсуждении вопроса: «кого люди любят и
кого ненавидят и почему»). Человек – это zoon politicon, и лишь
полноценные люди-граждане составляют полис, остальные же
только обеспечивают его существование: «хотя землепашцы,
ремесленники и всякого рода поденщики необходимо должны
иметься в государстве, но собственно частями государства являются тяжеловооруженные и совещающиеся». Членам политического сообщества не следует заниматься ни земледелием, ни ремеслом, ни торговлей – для этого предназначены рабы/варвары.
Они должны быть лишь воинами и законодателями (судьями,
жрецами и т.п.; полное тождество гражданина с господином):
«в государстве, пользующемся прекраснейшим устройством и
объединяющем в себе мужей в полном смысле справедливых,
а не условно справедливых, граждане не должны вести жизнь,
какую ведут ремесленники или торговцы (такая жизнь неблагородна и идет вразрез с добродетелью); граждане проектируемого
нами государства не должны быть и землепашцами, так как они
будут нуждаться в досуге и для развития добродетели, и для политической деятельности».
64
Эллинистические философы в силу известных причин считают достойной и добродетельной жизнь уже не активного гражданина, а частного лица; идеал самодовления остается тем же, но
меняет залог – это не столько действовать самому, сколько не
страдать от других. Тем не менее и пассивная автаркия предполагает само собой разумеющееся общее негативное отношение
к труду как причине, следствию и свидетельству несамодостаточности. Киники предпочитали жить подаянием; эпикурейцы,
в общем, тоже, хотя называли это другими словами – так, Филодем, полемизируя с разными авторами и школами, в сочинении
«Об экономике» пишет: «Но очень смешно также получение
доходов от коневодства считать хорошим делом; а “от добычи
металлов посредством труда рабов” – это не счастливый удел; а
“от того и другого, действуя самому”, – безрассудство; мучение
и “заниматься земледелием таким образом, чтобы самому работать”; а “когда другие работают, если самому иметь землю” – это
подходит мудрому человеку: в этом случае у него меньше всего
связей с людьми, от которых происходит много неприятностей,
у него образ жизни, доставляющий удовольствие, уединение и
досуг в кругу друзей, и самый достойный, с точки зрения разумных людей, доход. Не зазорен и доход от домов с наемными
квартирами, также ни в коей мере не недостоен доход от рабов,
владеющих какими-нибудь навыками или ремеслами. Но все
это – второстепенное и третьестепенное дело. А самое главное
и самое лучшее – это получать в ответ на философские беседы
с восприимчивыми людьми благодарность вместе со всяческим
почитанием, как это было с Эпикуром». Мудрец, если он соответствует этому названию, не должен заниматься ни физическим трудом, ни менеджментом, его счастливый удел – «получать благодарность», но при этом ничто не мешает ему быть
рантье, земле-, домо- и рабовладельцем, который может минимизировать всякую зависимость от [неприятных] людей и предаться досугу, пусть и не в гражданском, а в идиотическом его
понимании. Стоики к труду по большей части тоже относились
прохладно и, более того, доказывали, что мудрость чужда сфере
материального производства, что техника и технологии существуют не по природе. «Все это придумано ничтожными рабами,
– заявляет Сенека. – Мудрость же стоит выше: она не обучает
работать руками, она – наставница душ». По его мнению, бесполезны в отношении добродетели не только низкие ремесла, но и
artes liberales: «Ты желаешь знать, что я думаю о свободных нау-
65
ках и искусствах. Ни одно из них я не уважаю, ни одно не считаю
благом, если плод его – деньги. Тогда они – продажные ремесла и хороши до тех пор, пока подготавливают ум, не удерживая
его дольше. <...> Впрочем, есть только одно подлинное свободное искусство – то, что дает свободу: мудрость, самое высокое,
мужественное и благородное из них, а все прочие – пустяки, годные для детей».
Таким образом, всякий труд, да еще за деньги, есть то, что
унижает человека, лишает его мудрости и достоинства, препятствует полноте бытия/блага. Это общее мнение античности, и
лишь отдельные лица и течения оппозиционной направленности эпизодически прибегают к очевидно контркультурной аргументации в пользу труда, эпатируя тем самым добропорядочных
бюргеров и привлекая к себе внимание. Так, Апулей во «Флоридах» рассказывает о софисте Гиппии, который однажды прибыл
на Олимпийские игры, «привлекая любопытные взоры своим
нарядом и вызывая восхищение историей его изготовления.
Из всего, что было на нем, ни одной вещи он не покупал, но все
сделал себе своими собственными руками – и одежду, в которую
был одет, и обувь, в которую был обут, и украшения, которыми
обращал на себя внимание. На теле у него была надета нижняя
туника из тончайшей материи, сотканной в три нити и дважды
окрашенной пурпуром; он сам, в одиночку сделал себе дома эту
тунику. Опоясан он был поясом, разукрашенным вавилонскими
узорами удивительно ярких расцветок; и в этом деле он обошелся без чужой помощи. На плечи был у него накинут белоснежный
плащ, служивший верхней одеждой; плащ этот, как доподлинно
мне известно, был тоже его собственной работы. Даже сандалии,
защищавшие его подошвы, он сшил себе сам; даже золотое кольцо на левой руке, с искусно сделанною печатью, которым он так
гордился, – ведь это он сам придал форму кольца металлу, сам
закрепил камень в оправе, сам вырезал гемму. Но и это еще не
все, и, право же, я не постесняюсь рассказать о том, чем Гиппий
не постыдился хвастаться: перед многолюдным собранием он
объявил во всеуслышание, что кроме всего прочего сам сделал
себе флакон для масла, который носит с собою, <…> и изящную
чесалочку с прямою от начала до конца ручкою, с изогнутой
желобком ложечкой; такую чесалочку и в руке держать удобно, и пот из-под нее ручейком стекает». Это, разумеется, пиар
в чистом виде – бесстыдно хвастаться своей политехнией; для
софистов, понимавших знание как многознание и конкуриро-
66
вавших с сократическими философами в борьбе за юношество
(если Платон утверждал, что высшее образование дает философия, то Исократ выдвигал на это место риторику: по его мнению
(«Об обмене имуществом»), как натурфилософия, так и метафизика имеют лишь пропедевтическое значение, будучи совершенно бесполезными сами по себе, – «все эти странные измышления подобны трюкам фокусников, которыми, хотя в них нет
никакой пользы, восхищаются глупцы»), подобное поведение
было осознанной и продуманной саморекламой – зарабатывать
себе на жизнь ремеслом никто из них не собирался (в то же время можно заметить, что идея независимости/самодовления в
этом анекдоте присутствует в полной мере).
Точно так же производительным трудом не утруждались киники с их показной переоценкой ценностей и кинизирующие
стоики типа Диона Хрисостома, который в «Эвбейской речи» в
пику богатым хвалит бедность и наемный труд: «Не следует обращать внимание на возражения тех людей, которые нередко с
презрением отзываются о некоторых профессиях, не имеющих
в себе ничего непристойного, причем порицают не только того,
кто сам занят таким трудом, но ставят ему в вину и занятие его
родителей; например, если его мать была наемной служанкой,
или сборщицей винограда, или кормилицей осиротевшего ребенка, или нянькой в богатой семье, а также если отец его был
учителем или воспитателем. Всего этого не надо стыдиться и
спокойно делать свое дело; ведь порицатели этих занятий считают их признаком бедности и порицают, собственно, не профессию, а бедность как таковую, которая представляется им большим злом и бедствием. Но поскольку мы не признаем бедность
столь страшным злом и несчастьем и, более того, полагаем, что
для многих людей она является более благоприятным условием
жизни, чем богатство, то и насмешки над перечисленными занятиями следует пропускать мимо ушей так же, как и насмешки
над самой бедностью». Здесь, собственно, речь идет о том, что
именно бедность способствует жизни в соответствии с природой, тогда как богатство препятствует последней, поэтому вслед
за советом не стыдиться родителей, работавших по найму, следует пространное порицание всевозможных профессий и видов
деятельности, обвиняемых в обслуживании пороков (изготовление предметов роскоши, косметики, декоративно-прикладное
искусство, скульптура, пластические искусства вообще, музыка,
занятия глашатаев, писарей, сутяг, сводников и т.п.).
67
Но никакой, даже самый радикальный нонконформизм не
ставил под сомнение основополагающий постулат античной аксиологии: лицо, работающее на лицо, теряет лицо; оно утрачивает достоинство, понимаемое как независимость, уподобляется
несвободному-несамодостаточному, негосподину-негражданину – рабу. У Ксенофонта в «Меморабилиях» Сократ предлагает
разорившемуся из-за войны Евферу стать наемным управляющим: «обратиться к какому-нибудь состоятельному человеку,
которому нужен помощник по управлению хозяйством, смотреть за полевыми работами, помогать в уборке хлеба и охране
имущества и, таким образом принося ему пользу, получать ее и
самому. – Тяжко будет мне, Сократ, – отвечал тот, – нести такую
рабскую службу». В чеканной формулировке Пакувия, «жалованье делает человека рабом»: работать на другого за деньги,
брать плату за свой труд – это наглядно демонстрировать собственную неполноценность-несамодостаточность. Как иронизирует Сократ в «Гиппии Большем» над софистами, берущими
плату за свои интеллектуальные услуги! Как великолепно его
благородное презрение к простоватому Гиппию, этому «буржуазному профессионалу», хвастающемуся своими честно зарабо-
танными деньгами!
«Сократ. Ты, Гиппий, по-моему, прекрасно говоришь и
рассуждаешь, и я могу подтвердить правильность твоих слов.
Действительно, ваше искусство сделало успехи в том, что дает
возможность заниматься и общественными делами наряду с
частными. Ведь вот Горгий, леонтинский софист, прибыл сюда
со своей родины в общественном порядке, как посол и как человек, наиболее способный из всех леонтинян к общественной
деятельности; он и в Народном собрании оказался отличным
оратором, и частным образом, выступая с показательными речами и занимаясь с молодыми людьми, заработал и собрал с нашего города большие деньги. Если угодно, то и наш приятель,
известный Продик, часто и раньше приезжал сюда по общественным делам, а в последний раз, недавно, приехав с Кеоса
по такого же рода делам, очень отличился своей речью в Совете, да и частным образом, выступая с показательными речами
и занимаясь с молодыми людьми, получил удивительно много
денег. А из тех, древних, никто никогда не считал возможным
требовать денежного вознаграждения и выставлять напоказ
свою мудрость предо всякого рода людьми. Вот как они были
просты! Не заметили, что деньги имеют большую цену. Из этих
68
же двух мужей каждый заработал своей мудростью больше денег, чем другие мастера каким угодно искусством, а еще раньше
них – Протагор.
Гиппий. Ничего-то ты, Сократ, об этом по-настоящему
не знаешь! Если бы ты знал, сколько денег заработал я, ты бы
изумился! Не говоря об остальном, когда я однажды прибыл в
Сицилию, в то время как там находился Протагор, человек прославленный и старший меня по возрасту, я все-таки, будучи много его моложе, в короткое время заработал гораздо больше ста
пятидесяти мин, да притом в одном только совсем маленьком
местечке, Инике, больше двадцати мин. Прибыв с этими деньгами домой, я отдал их отцу, так что и он, и все остальные граждане
удивлялись и были поражены. Я думаю, что заработал, пожалуй,
больше денег, чем любые два других софиста, вместе взятые.
Сократ. Ты, Гиппий, приводишь прекрасное и важное доказательство мудрости и своей собственной, и вообще нынешних людей, – насколько же они отличаются ею от древних! Велико было, по твоим словам, невежество людей, живших прежде.
С Анаксагором произошло, говорят, обратное тому, что случается с вами: ему достались по наследству большие деньги, а он
по беззаботности все потерял – вот каким неразумным мудрецом он был! Да и об остальных живших в старину рассказывали
подобные же вещи. Итак, мне кажется, ты приводишь прекрасное доказательство мудрости нынешних людей по сравнению
с прежними. Многие согласны в том, что мудрец должен быть
прежде всего мудрым для себя самого. Определяется же это так:
мудр тот, кто заработал больше денег».
Нет, для сократиков зарабатывание денег есть занятие унизительное и унижающее; для их утрированно-гипертрофированного гражданского аристократизма значимы специфически
антибуржуазные ценности, в контексте которых только и способны иметь смысл пассажи вроде следующего места из аристотелевской «Риторики»: «прекраснее также собственность, не
приносящая дохода, как более соответствующая достоинству
свободного человека». В «Этике» о «наживе» каждый раз говорится если не с открытым презрением, то с тем или иным оттенком порицания; вообще, в античности «буржуа», как правило,
не жалуют (достаточно вспомнить бесподобного петрониевского Трималхиона, который «вышел из маленьких людей, оставил
тридцать миллионов сестерций и никогда не слушал ни одного философа»), зато приветствуют подлинно барские образцы
69
поведения – как Плутарх, одобряющий Полигнота, что, по его
словам, «не принадлежал к числу художников-ремесленников и
расписывал портик не из корысти, а безвозмездно, желая отличиться перед согражданами», и восхваляющий Цицерона – ведь,
несмотря на сравнительно скромное состояние, «ни платы ни
подарков за свои выступления в суде он не брал, вызывая восхищение».
Платы Цицерон действительно не брал, ибо плата делала человека презренным наемным работником, но насчет подарков
дело обстояло несколько иначе. Римские адвокаты, наследовавшие представлявшим дела своих клиентов в суде патронам,
за что те были обязаны им определенными услугами, получали honorarium. Это слово происходит от honor (honos) – честь,
почесть, почет, уважение: сама этимология указывает на принципиальное противопоставление гонорара как выражения уважения – плате за труд, по факту свидетельствующей о некой неполноценности. Причем даже к гонорару как почетному подарку
отношение было неоднозначным: закон Цинция 204 г. до н.э.
«О дарах и приношениях» запрещал адвокатам принимать подарки – правда, неясно, то ли вообще, то ли до окончания процесса; но и в последнем случае гонорар оставался добровольным
приношением, размер которого не был заранее обусловленным
и которое не подлежало взысканию в судебном порядке. Август
подтвердил закон Цинция: адвокат, уличенный во взимании платы, приговаривался к штрафу в четырехкратном размере; Клавдий решил иначе и дозволил получение гонорара, но на сумму
не более 10 000 сестерций; Нерон сначала восстановил прежний
порядок, затем вернулся к максимуму Клавдия; наконец, при
Траяне постановили – стороны должны поклясться перед судом,
что ничего не давали и не обещали адвокату, но по окончании
процесса тот мог потребовать десятитысячный гонорар.
Примерно так же обстояло дело с юрисконсультами и вообще с лицами, занимавшимися, как считалось, общественными
видами деятельности. Res publica и заработная плата исключали друг друга, и недаром магистратуры назывались в Риме
honores – почести: исполнение выборных общественных должностей было принципиально безвозмездным, так что честь и
плата оставались понятиями диаметрально противоположными. Даже легионеры стали получать жалованье лишь на триста
сорок восьмой год ab urbe condita, а до того в течение более века
даже после установления Республики ходили практически в
70
ежегодные походы в качестве ополченцев, вооружаясь и продовольствуясь за свой счет (собственно, большая часть введенного в 406 г. до н.э. жалованья вычиталась за одежду, оружие
и провиант, поставляемые государством). Для изыскания необходимых на это средств пришлось ввести tributum – принудительный военный заем (Тит Ливий в конце IV книги красочно
расписывает, как патриции и богатые плебеи подали пример
прочим гражданам, раньше всех внеся свою долю), который
выплачивался потом из добычи; но в 187 г. до н.э., после победы над Антиохом III Великим, все остатки трибута вернули
гражданам, а еще через двадцать лет, после победы в III Македонской войне, его отменили окончательно (только италики
продолжали платить), так что презренный металл покинул священную сферу отношений гражданина со своим государством.
Действительно, для гражданина полиса государство не есть
нечто внешнее и чуждое; граждане – это и есть государство,
гражданский коллектив – это и есть полис (существует даже
точка зрения, согласно которой классическая античность не
знала государственности как таковой, если определяющим признаком государства считать дифференциацию аппарата управления от населения). Государство – это мы, служить государству – это служить себе, собственно, просто быть собой в качестве гражданина; отношение гражданина к государству не
есть отношение одного к иному, это отношение части к целому,
в котором больше тождества, чем различия. Полис самоцелен и
самоценен, автономичен и автаркичен, самодостаточен и самодовлеющ; гражданин полиса суть его модуль и микрокосм, они
изоморфны и изогильны, соотнесены друг с другом как единое
многого и многое единого, поэтому получение гражданином государственного жалованья (а это не только военные, но и – во
времена империи – учителя наук и искусств и некоторые другие категории гражданских служащих, впрочем, довольно немногочисленные) ни в коей мере не уравнивает его с презренным наемным работником. [Государственное] жалованье – это
не [приватная] зарплата: частный заработок свидетельствует о
невозможности для получающего его человека самостоятельного существования, самодовлеющего/благого бытия, тогда как
официальное жалованье есть выражение почета, оказываемого
гражданину за исполнение им своего/общественного долга.
У греков разница между почетным жалованьем и позорной
зарплатой тоже прекрасно осознавалась, хотя и была выражена
71
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]