Добавил:
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз: Предмет: Файл:

Неистория

.pdf
Скачиваний:
0
Добавлен:
07.09.2026
Размер:
2 Мб
Скачать
не столь ярко. Логографов, писавших за плату судебные речи для тяжущихся (порой для обеих сторон сразу), не уважали до такой степени, что многие из них должны были попросту врать, что не занимаются этим презренным делом (так поступали и Исократ, и Демосфен). Выборные должности, равно как и во­енная служба, первоначально никак не оплачивались, и даже в торгово-промышленных Афинах плата для гоплитов и матро­сов была введена только после создания Афинской архэ. Впро­чем, когда афиняне перенесли казну союза к себе и получили возможность бесконтрольного распоряжения ею, положение столичного гражданства существенно улучшилось. Еще до этого Перикл в борьбе с аристократической партией Кимона ввел вы­плату суточных булевтам и гелиастам, т.е. членам Совета и Cуда (он же установил и феорикон – театральные деньги, но это не жалованье, а раздача, превратившаяся в регулярную); стали по­лучать жалованье и другие должностные лица. Олигархия Четы­рехсот попыталась отменить выплату жалованья, но не удержа­лась у власти, равно как и тирания Тридцати, после свержения которой была введена даже плата за посещение народных собра­ний. Во времена Аристотеля деньги от государства выдавались эфебам, их воспитателям и учителям, а также различным долж­ностным лицам. «Жалованье получает, – сообщает “Афинская полития”, – во-первых, народ за рядовые народные собрания по драхме, а за главные – по девяти оболов. Затем, в судах получают по три обола; далее, члены Совета – по пяти оболов, а тем из них, которые несут обязанности пританов, прибавляется на продо­вольствие один обол. Кроме того, девять архонтов получают на продовольствие по четыре обола каждый, причем они содержат глашатая и флейтиста; затем, архонт, назначаемый на Саламин, получает по одной драхме в день. <...> Амфиктионы, назначае­мые на Делос, получают по драхме ежедневно с Делоса. Наконец, и все должностные лица, которые посылаются на Самос, Ски­рос, Лемнос или Имброс, тоже получают деньги на продоволь­ствие». Деньги это не очень большие: разнорабочий на государ­ственном строительстве получал в это время полторы драхмы в день, квалифицированный рабочий – от двух до двух с полови­ной, т.е. 12–15 оболов, по сравнению с чем 6 оболов притана, 5 – булевта, 4 – архонта и 3 – гелиаста, выглядят весьма скромно. Но жалованье и не должно быть большим: это не плата за труд, это свидетельство принадлежности к гражданскому коллективу, и монета здесь не столько денежный знак, сколько знак почета.
72
Именно работающих за зарплату ремесленников, равно как и торговцев, изначально не допускали не только к общественным должностям, но и к самому членству в гражданском коллек­тиве. Община первопоселенцев монополизировала земельный фонд и благодаря этому через несколько поколений превраща­лась в аристократию; тем, кто позже приходил со стороны, зем­ли не доставалось, потому они были вынуждены обращаться к ремеслу и торговле – занятиям чужаков-ксенов, презираемых «не-наших» (с другой стороны, архаическая экономика была в высокой степени натуральной, поэтому обслуживающий знать торгово-ремесленный элемент за узостью спроса на свои услуги постоянно перемещался, сохраняя тем самым статус «чужого/ низшего»). Даже возникшая со временем практика земельной аренды не меняла положения, так как на общественную землю могли претендовать только граждане, а переселенцы-метеки арендовали частную, что считалось не менее постыдным, чем работа на частное лицо, ибо воспринималось в качестве разно­видности последней. В Афинах ремесленников-демиургов нача­ли включать в состав гражданства только при Солоне: они, как правило, попадали в низший цензовый класс фетов, которым в результате реформ разрешили участвовать в экклесии и из­бираться в гелиею. Однако занимать какую-либо государствен­ную должность им запрещалось вплоть до времен Перикла, да и позднее, получив на это формальное право, феты магистратур практически не занимали. (Фетами, кстати говоря, называли не только лиц с годовым доходом меньше 200 медимнов/драхм, которые в силу этого не призывались как гоплиты, участвуя в войнах лишь в качестве легковооруженных и гребцов, чем вы­ражался их неполноценный гражданский статус (классический гражданин – это тяжеловооруженный); так называли и всех сво­бодных граждан, нанимавшихся на работу, так что ремесленник или тем более поденщик с любой стороны оказывался объектом уничижительного отношения.) И это еще была Аттика, бедные почвы которой рано вынудили афинян обратиться к торгово­промышленной деятельности; что же касается земледельческих областей, то в некоторых полисах и много позже гражданам прямо запрещалось заниматься ремеслами и торговлей. Доста­точно вспомнить Спарту, где вся производственная, торговая и финансовая деятельность была выведена за пределы «общины равных» и возложена на неполноправных периэков и крепост­ных илотов (словами Плутарха, «занятия ремеслами Ликург
73
презрительно и брезгливо поручает рабам и пришельцам, а гражданам оставляет только щит и копье, делая их мастерами войны и слугами Ареса, знающими одну лишь науку и одну лишь заботу – повиноваться начальникам и побеждать врагов. Свободным не разрешалось и наживать богатство – дабы они были совершенно свободны; денежные дела были отданы рабам и илотам, точно так же как прислуживание за обедом и приго­товление кушаний»). В Беотии же лицо, занимавшееся более четырех лет ремесленным трудом, теряло полные гражданские права, а на магистратуру могли претендовать лишь те, кто по­следние десять лет не имел отношения к торговле (Аристотель сообщает: «В Фивах был закон: кто в течение десяти лет не воз­держивался от рыночной торговли, тот не имел права занимать государственную должность»).
Таким образом, наличной или хотя бы долженствующей нормой античности было положение/представление, что граж­данин – это земледелец/землевладелец, а ремесленник/торго­вец – не гражданин. Первый обеспечивает себя сам, работает на себя, сам собой управляет, он – замкнутый на себя самодовлею­щий субъект; второй наоборот, – работает на другого, существу­ет через другого как его предикат, разомкнут, не самостоятелен экономически и политически, а потому неполноценен этически и онтологически (человек – это zoon politicon, соответственно, ремесленник/негражданин – не человек или, во всяком случае, недочеловек). Восприятие мира как совокупности осязаемых поверхностей, понимание бытия/блага как полноты не имеющей разрывов тактильной плоскости, обращающее любое в полном смысле существующее в самодовлеющий сфайрос, вся эта чрез­вычайно специфическая пространственная ассоциативность античного мышления имела своим неизбежным коррелятом пренебрежительно-презрительное отношение к производствен­но-промышленной деятельности как лишающей ремесленника положительно необходимой самодостаточности (как сказано в аристотелевской «Риторике», «прекрасно также не занимать­ся никаким низким ремеслом, так как свободному человеку не свойственно жить в зависимости от других»).
Свидетельств этого более чем достаточно – возьмем лишь не­сколько наиболее показательных. У Ксенофонта в «Домострое» Сократ утверждает, что «занятие так называемыми ремеслами зазорно и, естественно, пользуется очень дурной славой в го­родах. Ведь ремесло вредит телу и рабочих, и надсмотрщиков,
74
заставляя их жить сидя, без солнца, а при некоторых ремеслах приходится проводить целый день у огня. А когда тело изнежи­вается, то и душа становится гораздо слабее. К тому же ремесло оставляет очень мало свободного времени для заботы еще о дру­зьях и родном городе. Поэтому ремесленники считаются непри­годными для дружеского сообщества и плохими защитниками отечества. А в некоторых городах, особенно в тех, которые сла­вятся военным делом, даже не дозволяется никому из граждан заниматься ремеслами».
Платон в «Государстве» ставит ремесленников в один ряд с негодяями, перечисляя тех и других через запятую («нужду во врачах и искусных судьях испытывают не только худшие люди и ремесленники…» – примерно так) и рассматривая их как «лю­дей, несовершенных по своей природе: тело у них покалечено ремеслом и производством, да и души их сломлены и изнурены грубым трудом». Ремесленник – человек низкой души, души, в которой низшее вожделеющее начало преобладает над высшим разумным: «Почему, как ты думаешь, ставятся человеку в упрек занятия ремеслами и ручным трудом? Не потому ли, что, когда у человека лучшая его часть ослаблена, так что ему не под силу справиться с теми тварями, которые находятся у него внутри, он способен лишь угождать им? Как их ублажать – вот един­ственное, в чем он знает толк». Соответственно, «для того что­бы и такой человек управлялся началом, подобным тому, каким управляются лучшие люди, мы скажем, что ему надлежит быть рабом лучшего человека, в котором господствующее начало – божественное»: в идеальном государстве ремесленник ради собственного и всеобщего блага должен быть рабом философа («всякому человеку лучше быть под властью божественного и разумного начала, особенно если имеешь его в себе как нечто свое; если же этого нет, тогда пусть оно воздействует извне, что­бы по мере сил между всеми нами было сходство и дружба и все мы управлялись бы одним и тем же началом»).
Аристотель в «Политике» прямо заявляет, что «ремесленник, занимающийся низшим ремеслом, находится в состоянии неко­его ограниченного рабства», поэтому приличному человеку за­ниматься ремеслом не подобает: «Поскольку все занятия делят­ся на такие, которые приличны для свободнорожденных людей, и на такие, которые свойственны несвободным, то, очевидно, следует участвовать лишь в тех полезных занятиях, которые не обратят человека, участвующего в них, в ремесленника. Ремес-
75
ленными же нужно считать такие занятия, такие искусства и та­кие предметы обучения, которые делают тело и душу свободно­рожденных людей непригодными для применения добродетели и для связанной с нею деятельности. Оттого мы и называем ре­месленными такие искусства и занятия, которые исполняются за плату: они лишают людей необходимого досуга и принижают их». Ремесло унижает, ибо ремесленник делает то, что он делает в качестве ремесленника, не для себя и собственного удоволь­ствия, а для других и их удовольствия, он несамодостаточен, а потому неполноценен. Вообще, профессионал, специалист – это антигражданин; свободнорожденному не следует ничем зани­маться профессионально, чтобы не превратиться в подлого про­столюдина, будь то даже свободные искусства: «у поэтов Зевс сам не поет и не играет на кифаре. Больше того, кто занимается этим, мы называем ремесленниками и занятия эти считаем не подобающими мужу, если только он не навеселе и не забавляет­ся». Не следует и учить этому детей, если ставить перед собой задачу воспитания граждан: «мы исключаем профессиональное обучение как по части инструментов, так и по части исполнения. Под профессиональным мы понимаем такое обучение, которое готовит для выступления в состязаниях, ведь при этом исполни­тель занимается музыкой не ради своего усовершенствования в добродетели, но для удовольствия слушателей, притом удоволь­ствия грубого; поэтому мы и считаем такие занятия делом не свободнорожденных людей, а наемников; эти исполнители об­ращаются в ремесленников…».
«Мы утверждаем, – говорит Стагирит, – что есть разные виды рабов, так как существует и много видов работ. Одну часть этих работ исполняют ремесленники, именно те, которые, как пока­зывает и самое наименование их, живут “от рук своих”; к числу их принадлежат и мастера. Поэтому в некоторых государствах в древнее время, пока там не была установлена крайняя демокра­тия, ремесленники не имели доступа к государственным долж­ностям. Итак, ни хороший человек, ни хороший государствен­ный муж, ни добрый гражданин не должны обучаться таким работам, которые подобают людям, предназначенным к подчи­нению, за исключением разве того, когда вследствие нужды при­ходится исполнять эти работы для самого себя; в таком случае не приходится быть то господином, то рабом». Иными словами, ремесленники трудятся не для себя, а для других, что противо­речит идеалу самодовления и обращает человека в раба – в того,
76
кто принадлежит не самому себе, а другому. Ремесленник и раб, даже если это не одно и то же, тождественны в своем антиавтар­кизме, они противоположны принципиальной автономии polis, воплощенной в polites (и наоборот: гражданин есть подобие го­сударства, государство – подобие гражданина). Ремесленнику не место в полисе – так было и должно быть всегда: «В древние времена у некоторых ремесленниками были рабы или чуже­странцы, почему и в настоящее время большинство их именно таково. Но наилучшее государство не даст ремесленнику граж­данских прав; если же и он – гражданин, то нужно признать, что… гражданская добродетель… подходит не ко всем, даже не ко всем свободнорожденным, но только к тем, кто избавлен от ра­бот, необходимых для насущного пропитания. Те, кто исполняет подобного рода работы для одного человека, – рабы, на общую пользу – ремесленники и поденщики».
Ремесленник – подлый плебей, и уподобиться ему хоть в чем-то – значит унизиться, поэтому всякий уважающий себя любомудр стремится держаться подальше от техники и техни­тов. Плутарх рассказывает, как негодовал Платон на Архита и Евдокса за интерес к механике, «упрекая их в том, что они губят достоинство геометрии, которая от бестелесного и умопостигае­мого опускается до чувственного и вновь сопрягается с телами, требующими для своего изготовления длительного и тяжелого труда ремесленника». В этом контексте у автора «Сравнитель­ных жизнеописаний» фигурирует и Архимед, который «считал сооружение машин занятием, не заслуживающим ни трудов, ни внимания; большинство их появилось на свет как бы попутно, в виде забав геометрии, и то лишь потому, что царь Гиерон из честолюбия убедил Архимеда хоть ненадолго отвлечь свое ис­кусство от умозрений и, обратив его на вещи осязаемые, в какой­то мере воплотить свою мысль, соединить ее с повседневными нуждами и таким образом сделать более ясной и зримой для большинства людей». Сам сиракузский математик «был челове­ком такого возвышенного образа мыслей, такой глубины души и богатства познаний, что о вещах, доставивших ему славу ума не смертного, а божественного, не пожелал написать ничего, но, считая сооружение машин и вообще всякое искусство, сопри­частное повседневным нуждам, низменным и грубым, все свое рвение обратил на такие занятия, в которых красота и совершен­ство пребывают не смешанными с потребностями жизни»; обра­щение к военной механике явилось для Архимеда вынужденной
77
необходимостью, и он стеснялся и комплексовал по этому пово­ду, так как уподобился низкому ремесленнику.
Ведь, по словам того же Плутарха, «часто, наслаждаясь про­изведением, мы презираем исполнителя его: так, например, бла­говонные мази и пурпурные одежды мы любим, а красильщиков и парфюмерных мастеров считаем неблагородными, ремеслен­никами». И речь не только о каких-то жалких красильщиках – то же самое относится к прославленным зодчим, скульпторам, поэтам, музыкантам, актерам и прочим профессионалам: «Кто занимается лично низкими предметами, употребляя труд на дела бесполезные, тот этим свидетельствует о пренебрежении своем к добродетели. Ни один юноша, благородный и одарен­ный, посмотрев на Зевса в Писе, не пожелает сделаться Фидием, или, посмотрев на Геру в Аргосе, – Поликлетом, а равно Анакре­онтом, или Филемоном, или Архилохом, прельстившись их со­чинениями: если произведение доставляет удовольствие, из это­го еще не следует, чтобы автор его заслуживал подражания». Тот же мотив обыгрывает и Лукиан в «Сновидении», где рассказы­вается, как состоялся выбор его жизненного поприща: на семей­ном совете отец настоял, чтобы он по примеру своего дяди учил­ся искусству скульптора, и вот мальчику снится сон – явились к нему две женщины, Скульптура и Образованность. Первая расписывает преимущества данной профессии (телесное здоро­вье как результат физического труда, отсутствие необходимости проводить жизнь в странствиях, возможность заслужить уваже­ние и даже прославиться), вторая же ее опровергает: «Она тор­жественно заявила о том, какие блага тебе достанутся, если ты сделаешься камнерезом. Ты станешь простым ремесленником, занятым ручным трудом и возлагающим все надежды на свою силу; ты будешь жить в неизвестности, имея небольшой и недо­стойный заработок. Ты будешь недалек умом, будешь держаться простовато, друзья не станут искать твоего общества, враги не будут бояться тебя, сограждане – завидовать. Ты будешь толь­ко ремесленником, каких много среди простого народа… И даже если бы ты оказался Фидием или Поликлетом и создал много дивных творений, то твое искусство все станут восхвалять, но никто из зрителей не захочет уподобиться тебе, если только он в своем уме. Какого бы ты искусства ни достиг, все будут считать тебя ремесленником, мастеровым, живущим трудом своих рук».
Однако не всякий труд одинаково позорен: если ремеслен­ник есть фигура однозначно порицаемая и презираемая, то кре-
78
стьянин являет полную ему противоположность. Крестьянин – это принципиальный непрофессионал и антиспециалист, он ра­ботает не на другого, а на себя, воплощая идеал самодовления. Предельно замкнутый на себя крестьянский двор, эта сфайро­видная автономная и автаркичная монада натурального хозяй­ства, есть совершенное подобие, своего рода модуль благого бытия, не нуждающегося ни в чем, кроме себя. Словами Аристо­теля, «сами земледельцы трудятся для самих себя», и это само­достаточное самовоспроизводство самодовления настолько со­ответствовало интуиции и идеалу греко-римского общества, что жесткая связка «земледелие/крестьянство – справедливость/ добродетель» оставалась неизменным лейтмотивом античной аксиологии даже в период расцвета рабовладения и ориентиро­ванных на рынок товарных ферм, не говоря уже о позднейшей эпохе ренатурализации. Как бы ни осмыслялась благость земле­делия, какими бы аргументами ни обосновывалась прирожден­ная добродетель крестьянина (даже если свободный земледе­лец-землевладелец, ведущий натуральное хозяйство в пределах клера/парцеллы, успел превратиться в условно-символическую фигуру, в эмблему mores maiorum), идея, понимание, ощущение/ представление/образ доброго пахаря (а потом и пастыря, при­чем все более пасторального) выступали неотъемлемой частью античной традиции от самого ее начала и до самого ее конца.
Действительно, вот как изображены «правосудные люди» у Гесиода: «Пищу обильную почва приносит им; горные дубы / Желуди с веток дают и пчелиные соты из дупел. /Еле их овцы бредут, отягченные шерстью густою, /Жены детей им рожа­ют, наружностью схожих с отцами. /Всякие блага у них в изо­билье. И в море пускаться /Нужды им нет: получают плоды они с нив хлебодарных». А вот – и тысячи лет не прошло (вер­нее, прошло) – рассуждение Фемистия на риторическую тему «Заниматься ли земледелием?». «Ничто так не полезно людям, как занятия землепашеством», – доказывает константинополь­ский схоларх, ибо именно у земледельцев впервые появились достаток и досуг, благодаря чему они стали объединяться в го­сударства, устанавливать законы и жить по справедливости. «У земледельцев и нет времени для беззакония, не вынуждает их к этому и бедность – они живут состоятельно. Те, у кого есть досуг, чтобы творить несправедливости, это – жители больших городов и вообще все, кто не причастен к земледелию и уважает лишь кривду и ябедничество». В обоих примерах земледелие и
79
справедливость чуть ли не автоматически предполагают друг друга, и не так важно, прямая и простая это связь или косвенная и сложно опосредованная, – в любом случае результат известен заранее, описывать ли благость земледелия наглядно или обо­сновывать ее логически.
Ксенофонтов Сократ утверждает (в «Домострое»), что «от занятия земледелием не могут удержаться даже очень богатые люди», так как «это вместе и какое-то удовольствие, и обогаще­ние, и гимнастика, дающая организму силу для исполнения вся­кого труда, приличного свободному человеку». Земля дает лю­дям все блага, необходимые для жизни, включая защиту страны и жертвоприношения богам, она воспитывает, учит справедли­вости и приносит радость, так что «мне кажется удивительным, как может свободный человек получать от какого-нибудь пред­мета больше удовольствия, чем от земли, и найти занятие прият­нее или полезнее для жизни, чем земледелие». Все это говорится в пятой главе, тогда как в предыдущей четвертой речь шла о том, что не следует посвящать себя ремеслам, ибо они уродуют чело­века в физическом, этическом и политическом отношении.
Будь то политика или экономика – крестьянин везде высту­пает образцом добродетели, тогда как ремесленники и наемные рабочие служат олицетворением порока. Читаем «Политику» Аристотеля: «Наилучшим видом народа является земледельче­ский… После земледельческой народной массы наилучший на­род тот, где люди являются пастухами и живут скотоводством. Последнее во многих отношениях близко к земледелию; и для военной службы эти люди оказываются вследствие своего об­раза жизни наиболее пригодными: они полезны для нее и бла­годаря своей физической закалке, и благодаря тому, что могут долго оставаться под открытым небом. Другие виды народной массы, из которых состоят прочие демократии, почти все хуже этих, ведь самый образ жизни их дурной и ни одно из тех дел, которыми занимается масса, состоящая из ремесленников, тор­говцев, поденщиков, не имеет ничего общего с добродетелью». А вот «Экономика» Псевдо-Аристотеля: «Земледелие – это главное, потому что оно справедливо. Ведь приобретения этим способом получаются ни от людей, ни по их воле, как, например, при торговле и наемных работах, ни против их воли, как, напри­мер, при войнах».
Сельский житель живет на природе, по природе и от природы добродетелен. Это оказывается верным даже в том случае, если
80
речь идет не о крестьянине, а о помещике: к примеру, Цицерон строит защиту Секста Росция, обвиненного в убийстве отца, владельца 13 имений, оценивавшихся в 6 млн сестерций, не в последнюю очередь на противопоставлении деревни как есте­ственного носителя блага – городу как неизбежному гнездили­щу порока. «Что касается страстей, – провозглашает молодой Цицерон, для которого это было первое выступление на суде, – то какие страсти могут быть у человека, который, как заявил сам обвинитель, всегда жил в деревне, занимаясь сельским хо­зяйством? Ведь такая жизнь весьма далека от страстей и учит сознанию долга». Недаром когда-то «в консулы избирали пря­мо от плуга», и если эти «выдающиеся мужи и прославленные люди, которые во всякое время должны были бы стоять у кор­мила государства, все же отдавали сельскому хозяйству некото­рую часть своего времени и труда, то следует простить челове­ку, если он заявит, что он деревенский житель…». Нет, зло надо искать в другом месте: «В городе рождается роскошь; роскошь неминуемо приводит к алчности; алчность переходит в преступ­ную отвагу, а из нее рождаются всяческие пороки и злодеяния. Напротив, деревенская жизнь, которую ты называешь грубой, учит бережливости, рачительности и справедливости».
В развернутом виде контрарность сельского хозяйства как благого, справедливого, достойного и почетного, и городско­го торгово-промышленного хозяйства как по всем позициям противоположного фигурирует в конце первой книги трактата «Об обязанностях», где Цицерон, опираясь на Панэция, рассуж­дает о Honestum – нравственно-прекрасном (перевод греческого to kalon, где к общему значению прекрасного добавился отте­нок чести/почести). Говоря о наставлениях, не требующих спе­циальной аргументации или обращения к ученым авторитетам просто в силу того, что они вытекают из обычаев и гражданских установлений, автор указывает: «Далее, насчет ремесел и зара­ботков – и таких, которые надо считать достойными свободного человека, и презренных – мы получили в общем следующие за­веты: во-первых, порицаются доходы, навлекающие на себя не­нависть людей, как доходы сборщиков пошлин и ростовщиков. Недостойны свободного человека и презренны заработки всех поденщиков, чей покупается труд, а не искусство; ведь в этих за­нятиях самая плата есть вознаграждение за рабское состояние. Презренными людьми надо считать и тех, кто покупает товары у торговцев, чтобы их тотчас же перепродать; ибо они получают
81
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]