Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Неистория
.pdf
шрамы на груди. Вот мои изображения, вот моя знатность, не
по наследству мне доставшаяся, как им, но приобретенная бесчисленными трудами и опасностями. <…> Кичась своими предками, знать, отличающаяся совсем иными нравами, нас, соперников своих, презирает, а от вас требует всех магистратур не по
своим заслугам, а будто это ваш долг. Но в своем высокомерии
эти люди глубоко заблуждаются. Их предки оставили им все то,
что только можно: богатства, изображения, славную память о
себе, но доблести они им не оставляли да и не могли оставить –
лишь ее одну нельзя ни принести в дар, ни принять».
Можно предположить, что, вкладывая в уста вождя популяров эти слова, Саллюстий до определенной степени выражал и
свои взгляды, ведь он тоже был выходцем из муниципальной
плебейской фамилии, который, получив проконсульство, стал
нуворишем и сумел избежать суда лишь благодаря заступничеству Цезаря. В этом плане довольно забавным смотрится его обмен инвективами с Цицероном (если они, конечно, аутентичны),
о котором Саллюстий (между прочим, женившийся на бывшей
супруге оратора Теренции сразу, как только тот дал ей развод)
высказывается, что этот «новый человек, арпинат» «перед всеми
нами действует так, будто он лишь остался из окружения прославленного мужа Сципиона Африканского, а не является найденышем, приехавшим из муниципия и только недавно ставшим
гражданином нашего Города!», на что последний отвечает: «Не
попрекай меня тем, что у меня нет знаменитых предков; ведь для
меня лучше быть славным собственными деяниями, чем зависеть от доброго имени предков».
Вообще, Цицерон подчеркивает чуть ли не в каждой речи,
что он, в отличие от унаследовавших знатность аристократов,
сам всего добившийся homo novus. «Пусть… ваша прославленная знать отныне перестанет сетовать на то, что римский народ
охотно предоставляет и всегда предоставлял почетные должности деятельным новым людям, – произносит он в одном из
выступлений против Гая Верреса («О предметах искусства»). –
Нечего сетовать на то, что в нашем государстве, повелевающем
всеми народами благодаря своей доблести, самое большое значение придается именно доблести. <…> Я по мере своих сил
подражаю ему (Публию Сципиону Африканскому. – А.Ш.) в
том, в чем он превосходит других людей: в справедливости,
трудолюбии, умеренности, в защите обиженных, в ненависти к
бесчестным; это родство, основанное на сходных стремлениях и
392
трудах, не менее тесно, чем то, каким гордитесь вы, – родством
по происхождению и по имени». Те же мотивы звучат и в другом
(«О казнях»): «Мне нельзя поступать так, как можно поступать тем, кто происходит из знатных родов и кому все милости
римского народа достаются во время сна. Совсем по другим
правилам и в других условиях приходится мне жить в нашем
государстве. <…> Мы видим, какую зависть и ненависть вызывают у некоторых знатных людей доблесть и трудолюбие
новых людей. Стоит нам сколько-нибудь ослабить свое внимание – и козни против нас готовы, стоит нам дать малейший
повод к подозрению или обвинению – и нам тотчас же наносят
рану. <…> Среди знатных людей нашим усилиям, можно сказать, не сочувствует ни один. Снискать их расположение мы не
можем никакими заслугами. Они так далеки от нас по своему
духу и стремлениям, словно природа создала их не такими, как
мы». Свою первую речь перед народом после получения консульства Цицерон прямо начинает с того, что «у меня, квириты,
возможности говорить о предках нет – не потому, что они были
не такими, каким вы видите меня, происшедшего от их плоти и
крови и воспитанного по их заветам, но потому, что хвалы народа и блеск почестей, которые вы оказываете, были неведомы
им. Я – новый человек, которого вы, впервые на нашей памяти,
после очень долгого промежутка времени, избрали в консулы.
К тому званию, которое знать всячески обороняла и ограждала
валом, вы, под моим водительством, пробили путь и сделали его
впредь открытым для доблести. <…> Я – единственный из всех
новых людей, которых мы можем припомнить, кто участвовал в
соискании консульства, как только это стало возможным по закону, и был избран консулом при первом же соискании, так что
почет, оказанный мне вами и достигнутый мною в положенный
мне срок, представляется не случайно выпавшим на мою долю
в связи с неудачным соисканием другого человека и не выпрошенным долгими мольбами, а достигнутым моими заслугами».
А в речи в защиту Луция Лициния Мурены, которого его соперник по консульским выборам Сервий Сульпиций Руф обвинил
в подкупе избирателей, Цицерон заявил последнему, что «если
ты решаешься утверждать, что никто, кроме патрициев, не может принадлежать к уважаемому роду, ты, пожалуй, добьешься
того, что плебс снова удалится на Авентин», затем элегантно
уподобил обвинителя обвиняемому («твоя знатность, Сервий
Сульпиций, хотя она и необычайно высока, все же более извест-
393
на образованным людям и знатокам старины, а народ и сторонники во время выборов знают о ней гораздо меньше. Ведь отец
твой был римским всадником, дед особыми заслугами не прославился. Поэтому доказательства твоей знатности приходится
разыскивать не в толках современников, а в пыли летописей.
Вот почему лично я всегда причисляю тебя к нашим людям, так
как тебя, сына римского всадника, благодаря твоей доблести и
усердию все же считают достойным высшей должности в государстве»), а закончил, как всегда, саморекламой: «Трудами своими я добился того, что многих храбрых мужей уже перестали
попрекать их незнатностью. <…> Я… сломал воздвигнутые знатью преграды – с тем, чтобы впредь доступ к консульству был,
как во времена наших предков, открыт для доблести столь же
широко, как и для знатности…»
Со временем достижение высокого статуса за счет личных
талантов и путем собственных усилий вместо наследования его
в силу знатного происхождения становится все более распространенным и чуть ли не тривиальным. Писавший при Августе
и Тиберии историк Веллей Патеркул, сам будучи всадником и
муниципалом, всячески подчеркивает заслуги неродовитых и
провинциалов от Тиберия Корункания до Азиния Поллиона и
резюмирует: «Чей дух более доблестен, тому и больше воздается». У Сенеки один персонаж (Лик из «Геракла в безумьи»)
гордится тем, что правит «Не как наследник праздный, домом
отеческим /Владеющий по праву; знатных дедов нет /В моем
роду и нет имен прославленных. /Есть доблесть у меня. Кто родом хвалится, /Тот горд чужим». Петроний улыбается над своим Трималхионом, который, созвав на пир таких же, как и сам,
плебеев-нуворишей («Видишь вон того, ниже всех возлежащего? Теперь у него 800 000 сестерциев, а ведь вырос из ничего:
недавно еще бревна на спине таскал»), рассказывает историю
своего восхождения от мальчика-раба до дельца-миллионера
(«так-то ваш друг: был лягушкой, стал царем») и хвалится, что
«я таким же как вы, был, да вот благодаря уму своему до всего
дошел. Смекалка делает человеком – все остальное ничего не
стоит. Хорошо купишь, хорошо продашь. Пусть другой вам другое скажет. Я лопаюсь от счастья». Ювенал задается уже ставшим риторическим вопросом: «Что в родословных за толк?»,
и посвящает целую сатиру (восьмую) доказательству тезисов,
давно превратившихся в постулаты: «Разве можно назвать родовитым того, кто не стоит /Рода и только с собой несет знаме-
394
нитое имя?»; «Хоть твоя зала полна восковыми ликами предков, /Знатности нету нигде, как только в доблести духа»; «Я
не хотел бы, Понтик, чтоб ты ценился за то лишь, /Что было
славой предков твоих, без того, чтобы сам ты /Честь заслужил.
На славу других опираться позорно, /Чтоб не упасть и не рухнуть, как крышка, утратив подпору»; «Лучше отцом тебе был бы
Терсит, лишь бы сам с Ахиллесом /Сходен ты был и владел оружьем работы Вулкана, /Чем Ахиллес породил бы тебя на Терсита похожим». У Лукиана в царстве мертвых Ганнибал заявляет
прочим знаменитым полководцам: «Я утверждаю, что больше
всех достойны похвалы те, которые были первоначально совсем
незнатными, но все-таки достигли большого значения собственными силами, стяжав себе могущество и сделавшись достойными власти». Элиан в «Пестрых рассказах» приводит целую
подборку на тему «кто из безвестности стал знаменит», но не
ограничивается этим и вставляет соответствующие примеры повсюду, не обращая внимания на повторы («Смешны люди, гордящиеся славой своих отцов, если ничего не зная об отце римлянина Мария, мы восхищаемся его подвигами или не имеем
сведений об отце знаменитого римлянина Катона Старшего» –
XII, 6; «Смешон тот, кто чванится своим отцом и предками,
если, ничего не зная об отце Мария, мы, однако, восхищаемся
его подвигами. То же относится к Катону, Сервию, Гостилию и
Ромулу» – XIV, 36).
Речь идет не только о литературе – сама жизнь изобилует
примерами людей, сделавших себя сами или попавших из грязи
в князи благодаря удачному стечению обстоятельств. Светоний
рассказывает о Цезаре, что, «когда он уже стоял у власти, то некоторых людей самого низкого звания он возвысил до почетных
должностей и в ответ на упреки прямо сказал, что если бы он
был обязан своим достоинством разбойникам и головорезам, он
и им отплатил бы такой же благодарностью». Тацит в «Анналах»
сообщает о сыне гладиатора, ставшем последовательно квестором, претором, консулом и проконсулом: «О происхождении
Курция Руфа, о котором некоторые передают, что он сын гладиатора, не стану утверждать ложного и стыжусь сказать правду.
<…> Тиберий, набрасывая покров на его постыдное происхождение, заявил: “Руф, как мне кажется, родился от себя самого”».
Впрочем, в отличие от историков, сами self-made man’ы своего
происхождения не стыдились – скорее наоборот: как говорит
тот же Светоний о Веспасиане, «свое былое низкое состояние он
395
никогда не скрывал и часто даже выставлял напоказ». Конечно,
не каждый мог стать императором, но в целом вертикальная мобильность была высокой и позволяла выбиться в люди довольно
многим. (В этих случаях даже эпитафии выглядят историями
успеха: например, о неком земледельце Цезелии рассказывается, что он, будучи сыном нищего, начал карьеру на пашне, затем
возглавил отряд жнецов, стал виликом, был включен в список
граждан, вступил в ряды совета и добрался до должности цензора, т.е. дуумвира – муниципального аналога римских консулов.)
Тем не менее пределом мечтаний были именно императорские
инсигнии, к которым все чаще с самого социального дна протягивались руки честолюбивых авантюристов, которые нимало не
смущались своим происхождением, а при случае даже гордились
им, идеологически обосновывая собственное превосходство над
наследной знатью.
Уже при Коммоде какой-то дезертир по имени Матерн, сколотив шайку, намеревался стать императором, что ему, однако,
не удалось, так же как и Клеандру – дворцовому рабу-фригийцу.
Более удачливым оказался Опилий Макрин, организовавший
убийство Каракаллы и вступивший на престол, путь к которому
он начал то ли гладиатором, то ли вольноотпущенником, затем
был охотником, нотариусом, учителем, адвокатом, стал префектом претория, а затем уже и императором. Сенат тут же снабдил его прилагающимся набором магистратур, превратившихся
в звания – трибун, проконсул, великий понтифик и пр., а что
самое не столько смешное, сколько символичное – дал Макрину патрицианское достоинство. Геродиан приводит текст его
письма к сенату и народу, которое, вне зависимости от степени
аутентичности, выглядит настоящим манифестом неблагородства: «Пусть никто не высказывает пренебрежения и не считает ошибкой судьбы то, что она меня, выходца из всаднического
сословия, привела к этому. Ибо какая польза от благородного
происхождения, если с ним не соединен порядочный и человеколюбивый нрав? Ведь дары судьбы перепадают и недостойным, доблесть же души каждому придает его собственную славу.
Благородное происхождение, богатства и все подобное считается признаком счастья, но не заслуживает похвалы, так как оно
передано от другого; благожелательность же и порядочность
вместе с восхищением побуждают хвалить того, кто сам достигает успеха. Какую пользу принесло вам благородное происхождение Коммода или наследование отцовской власти Антонином?
396
Ведь получившие наследство как должное злоупотребляют им
и по прихоти им распоряжаются как своим давнишним состоянием, а получившие от вас обязаны вечной благодарностью и
пытаются воздать за благодеяния тем, кто их опередил в благодеяниях. Благородство высокорожденных государей переходит
в высокомерие вследствие презрения к подданным как к людям
намного ниже их; а те, кто пришел к этому положению из среднего состояния, ценят его как приобретенное трудом; они воздают привычные уважение и почет тем, кто некогда был выше их.
У меня цель – ничего не предпринимать без вашего мнения,
иметь вас сообщниками и советниками в делах правления. Вы
будете жить безопасно и свободно, чего вы были лишены высокорожденными государями и что вам пытались возвратить –
сначала Марк, потом Пертинакс, которые достигли высокого
положения, а в младенчестве были обыкновенными людьми.
Ведь лучше самому положить знаменитое начало рода и для последующих поколений, чем, унаследовав славу от предков, опозорить ее негодностью нрава».
Хотя долго просидеть на троне Макрину не удалось, сменивший его эксцентрик Элагабал вполне разделял высокие идеалы
своего предшественника: «Он делал вольноотпущенников наместниками, легатами, консулами, военными начальниками и
опозорил все великие звания, давая их подлым и развращенным
людям», – сообщает Элий Лампридий. – «Префектом претория он назначил плясуна, который выступал в качестве актера в
Риме; префектом охраны он сделал возницу Корпия; префектом
продовольственного снабжения он поставил цирюльника Клавдия. На прочие почетные должности он выдвигал тех, кто заслужил его благосклонность благодаря огромным размерам своих срамных органов: ведать сбором двадцатой части наследств
он велел погонщику мулов, велел и скороходу, велел и повару,
и слесарю». (То же пишет и Геродиан: «Он впал в такое сумасшествие, что всех актеров со сцены и из общественных театров
перевел на высшие государственные дела; префектом претория
он назначил какого-то человека, бывшего в молодости плясуном
и публично плясавшего в римском театре; возвысив таким же
образом и другого со сцены, он назначил его руководить воспитанием юношества, следить за благонравием и проверять
всех вступающих в сенат или в сословие всадников. Возницам,
комическим и мимическим актерам он доверил важнейшие из
императорских поручений. Рабам же своим или вольноотпу-
397
щенникам в меру их известности в постыдных делах он доверил
проконсульскую власть над провинциями».)
С пресечением династии Северов началась эпоха «солдатских императоров» (армия давно уже исполняла функцию главного социального лифта), когда вышедший из фракийских пастухов Максимиан мог бороться с Максимом, отцом которого
был «простолюдин, по словам некоторых – кузнец, по словам
других – тележный мастер», а образцом родовитого аристократа
считался соправитель последнего Бальбин, что «принадлежал
к очень древней фамилии и вел свое происхождение от Бальба
Корнелия Теофана, который получил право гражданства благодаря Гнею Помпею» (Юлий Капитолин). Ее кульминацией стал
период «тридцати тиранов» (при Галлиене), когда императорами провозглашали себя все, кому не лень: из девятнадцати человек, успевших это сделать, из староримской знати происходил
один лишь Пизон, а сенаторское звание имел только Тетрик, –
все остальные представляли собой выдвинувшихся благодаря
армейской службе простолюдинов. Чтобы положить конец этой
вакханалии, потребовалось полвека, однако наступление домината вовсе не означало отхода от ставшей уже традиционной демократичности происхождения носителей верховной власти, не
говоря уже об их придворных, всяких кравчих и постельничих,
в руках которых сосредоточивалась огромная власть. Диоклетиан начинал вольноотпущенником, Максимиан – крестьянином,
Галерий, Констанций, Караузий тоже знатностью рода не отличались, и так продолжалось вплоть до самого конца империи.
Присущая сущему антигенеративность являла себя в пренебрежении не только по отношению к предкам, но и по отношению
к потомкам. Если в архаику продолжение рода было самоцельным и самоценным, то на постклассической стадии оно больше
не является ни целью, ни ценностью. Наметившийся демографический переход выражается в том, что самые разные люди,
особенно из числа обеспеченных и состоятельных, отказываются от обзаведения детьми, поручая свою старость стараниям рассчитывающих на наследство родственников, свойственников и
молодых параситов, а если дети все же появляются, да еще в количестве, большем, чем представляется достаточным, от них избавляются разными способами, самый гуманный и распространенный из которых – подбрасывание. Уже у Менандра мотив
подброшенного ребенка образует интригу многих комедий; если
в «Отрезанной косе» купец Патэк оправдывает свой поступок
398
смертью жены и разорением («И я решил тогда, /Что неразумно
будет неимущему /Тащить две барочки, двоих детей кормить.
/Погибло с ними для меня все лучшее»), то «Изречения Менандра» просто констатируют: «Кто может быть несчастнее родителя? /Родитель многочадный! Лишь один ответ». А у Плавта,
черпавшего сюжеты из новоаттической комедии, включая того
же Менандра, Периклектомен («Хвастливый воин») перечисляет выгоды бездетности: «У меня родня большая – в детях что за
надобность? /Счастливо живу, прекрасно я сейчас, как хочется;
/Смерть придет – свое добро я дам в раздел родне своей, /Будут
все ко мне являться, обо мне заботиться /И следить, как поживаю и чего мне хочется. /Чуть рассвет – уж тут с вопросом, как
мне эту ночь спалось. /Вот они детьми и будут. Мне они подарки
шлют; /Жертву ли приносят – часть мне больше, чем себе, дают,
/Приглашают на пирушку, завтракать, обедать к ним; /Кто прислал подарков меньше, впасть готов в отчаянье; /Состязаются в
даренье меж собой. А я себе /На уме: “Раскрыли рот свой на мое
имущество, /Оттого наперерыв так кормят и дарят меня”».
К началу принципата подобный ход мыслей и соответствующий образ действий перестал быть комедийным; реставратор
Август не находил в добровольном вымирании сенаторских и
всаднических родов ничего забавного, поэтому в законах Папия
Поппея среди прочего присутствовал пункт об обязательности
брака для лиц указанных сословий. В браке должны были состоять все мужчины в возрасте от двадцати пяти до шестидесяти
лет и все женщины в возрасте от двадцати до пятидесяти лет;
холостые ограничивались в свободе завещания и получения наследства, должны были платить однопроцентный налог с имущества и не могли присутствовать на зрелищах. Целью предписываемого брака были дети – чем больше, тем лучше (выше уже
шла речь о «праве трех детей», дававшем мужчинам льготы на
выборах, а женщинам – свободу от опеки), поэтому бездетные
женатые/замужние приравнивались к холостым и так же поражались в правах. Однако поднять таким образом рождаемость
было невозможно: все больше людей хоть сколько-нибудь состоятельных предпочитали жить для себя, вступая во взаимовыгодное партнерство с несостоятельными, которые, как писал
Овидий, «в надежде на смерть, подкупают бездетную старость»
(«Наука любви»). Конечно, Петроний работал гиперболой, повествуя, что «в Кротоне никто не признает своих детей, потому
что того, кто имеет законных наследников, не допускают ни на
399
торжественные обеды, ни на общественные зрелища; лишенный
всех этих привилегий, он принужден укрываться в обществе
всякой сволочи. Но люди никогда не женившиеся и не имеющие
близкой родни, достигают самых высоких почестей; другими
словами – только их и признают за людей, наделенных военной
доблестью, великим мужеством и примерной честностью». Но
реальность была такова, что даже сатиры Ювенала все больше
напоминали констатации позднейших демографов: «Бедные
хоть переносят опасности родов и терпят /Тяжкий кормилицы
труд, принужденные долей замужних: /На позолоченном ложе
едва ль ты найдешь роженицу: /Слишком лекарства сильны и
слишком высоко искусство /Той, что бесплодье дает и приводит
к убийству во чреве /Женщин».
Богатые не хотят рожать и воспитывать детей, чем дают возможность остальным обхаживать их в надежде на наследство –
это лейтмотив поздней литературы. «Да разве ты не знаешь,
что такая любовь к богатым и бездетным очень распространена?» – вопросительно-утвердительно произносит персонаж
Лукиана в одном из многих диалогов на эту тему. У героев греческих романов, где столько места отводится любовным перипетиям, нет детей, тогда как сами они, как правило, – подкидыши.
Подброшенные дети фигурируют и у Гелиодора, и у Лонга, Дафнис и Хлоя которого лучший тому пример. Родители последних,
бросив детей за двести стадий (меньше сорока километров) от
своего дома, на протяжении последующих пятнадцати лет нисколько не интересуются их судьбой, причем совершают это
явно не от бедности. Относительно Дафниса сказано, что пастух
Ламон «мальчика находит, крупного, красивого и в убранстве,
для подкидыша чересчур богатом: покрывало пурпурное, застежка золотая, ножичек с рукояткой из кости слоновой»; «Другие родители его покинули, имея, наверное, уже более взрослых
детей и новых иметь не желая», – говорит он своему господину.
Со временем выясняется, что пастух как в воду глядел – вот каким образом Дионисофан объясняет произошедшее своему нашедшемуся сыну Дафнису, вместе с отцом вдруг обретшему и
брата: «Очень рано женился я, дети, и вскоре стал я, как думал,
счастливым отцом. Первым сын родился у меня, затем дочь и
третьим Астил. И подумал я, что довольно уже детей у меня, и
ребенка вот этого, последним на свет появившегося, я решился
покинуть, положивши с ним эти вот вещи, – не как приметные
знаки, а скорей как дары погребальные. Но судьба решила ина-
400
че. Старший сын мой и дочь в один день погибли от одной и той
же болезни; тебя же мне промысл богов сохранил, чтоб была у
нас не одна в старости опора. Не суди меня строго за то, что тебя
я покинул; не с легким я сердцем решился на это; а ты, Астил, не
печалься, что лишь половину получишь, не все мое состоянье.
<…> Много земли я вам оставлю, много искусных рабов, золота,
серебра, много другого всего, что есть у богатых людей…» Та же
история с Хлоей, найденной Дриасом: «Девочкой было это дитя,
и также лежали с ней рядом приметные знаки: головная повязка
с шитьем золотым, золоченые туфельки, браслеты чистого золота», отец которой Мегакл потом прибедняется («Беден я был
в прежнее время; все, что имел, я истратил тогда на устройство
празднеств народу, на постройку военных судов. Так было дело,
когда дочка у меня родилась. Боясь воспитать ее в бедности, я
покинул ее, украсив этими знаками приметными»), но как-то не
вызывает к себе ни доверия, ни сочувствия. Даже когда Либаний
в «Речи в защиту риторов» рассказывает об их тяжелой жизни
(начальство притесняет, жалованье задерживают и т.п.) и хочет
доказать, что именно поэтому «одного считают счастливым за
то, что у него только один ребенок, другого – несчастным за его
многодетность, третьему приходится вести себя осмотрительнее, чтобы не попасть в такое же положение, а четвертого называют умником за то, что он боится вообще вступать в брак», это
не выглядит ни объяснением, ни оправданием – просто приближающееся к своему [верхнему] пределу общество из бытийствующего превращается в существующее, и кастраты сменяют аристократов (если последние воспевают подвиги предков и видят
смысл жизни в произведении потомства, то первые, не имея семьи и наследников, интересуются в основном личной карьерой;
а карьеры в период домината евнухи делали прекрасные – это
была чрезвычайно влиятельная категория придворных, неизменно пользовавшихся расположением императора).
Гипотактивность
Кажется, сущести как характеристике социума в модальности целого мы уделили внимания достаточно и даже много
более того; осталось квалифицировать, иллюстрировать и экземплифицировать еще две характеристики, противоположных
аддитивности и унитивности социума в модальности едино-
401
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]