Неистория

В свою очередь среди историков наиболее характерен при­мер Полибия, который не только пишет целостную историю целого, но и постоянно рефлексирует над этим. «Дело в том, – указывает автор “Всеобщей истории”, – что мы вознамерились написать историю не отдельного какого-нибудь народа, напри­мер эллинов или персов, как писали предшественники наши, но обнять в повествовании события всех известных частей земли, ибо обстоятельства нашего времени благоприятствуют выпол­нению такой задачи». Если «раньше события на земле соверша­лись как бы разрозненно, ибо каждое из них имело свое особое место, особые цели и конец», то с начала Второй Пунической во­йны «история становится как бы одним целым, события Италии и Ливии переплетаются с азиатскими и эллинскими, и все сво­дятся к одному концу». Изложение, по мысли Полибия, долж­но соответствовать предмету, и если «почти все события мира судьба направила насильственно в одну сторону и подчинила их одной и той же цели», то «согласно с этим и нам подобает пред­ставить читателям в едином обозрении те пути, какими судь­ба осуществила великое дело». Прежние историки описывали «отдельные войны и некоторые сопровождавшие их события», но «никто на нашей памяти не брался за составление всеобщей истории», а это неправильно: «во-первых, большинство писа­телей рассказывают об одних и тех же событиях неодинаково; потом, они оставляют в стороне события единовременные с опи­сываемыми, между тем из сравнительного обозрения и обсужде­ния сопоставленных событий получается иное представление о событиях отдельных, чем из разрозненной оценки; наконец, пи­сатели эти вовсе не могут касаться самого важного в событиях». «Вообще люди, надеющиеся приобрести из отдельных историй понятие о целом, похожи, по моему мнению, на тех, которые при виде разрозненных членов живого некогда и прекрасного тела вообразили бы себе, что созерцают с надлежащею ясностью жизненную силу и красоту живого существа. Если вдруг сло­жить эти члены воедино и, восстановив целое существо с при­сущею ему при жизни формою и прелестью, показать снова тем же самым людям, то, я думаю, все они скоро убедились бы, что раньше были слишком далеки от истины и находились как бы во власти сновидения. Правда, по какой-нибудь части можно полу­чить представление о целом, но невозможно точно познать целое и постигнуть его. Отсюда необходимо заключить, что история по частям дает лишь очень мало для точного уразумения цело-

Конечно, не все поднимались до таких высот, но многие исто­рики так же стремились к системной целостности: например, Семпроний Аселлион именно в этом смысле противопоставлял историю анналистике (Авл Геллий передает это так: «Между теми, – говорит он, – которые предпочитали составлять лето­писи, и теми, которые пытались описать историю римского на­рода, существует следующее различие: летописцы рассказывают только о том, что произошло и в какой именно год, подобно тем, которые пишут дневник. Мне же кажется недостаточно только рассказать о происшедшем, но надо показать, какова цель собы­тия и причина его»), а Лукиан в сочинении с говорящим назва­нием «Как следует писать историю» указывал, что «одно долж­но вытекать из другого и быть связано с ним, как связаны между собой звенья цепи, – так, чтобы изложение не разбивалось и не получались отдельные рассказы, один рядом с другим, а чтобы всегда они не только внешним образом соприкасались, но были связаны друг с другом общностью и сливались на границах». Даже труды, по самому жанру далекие от связного повество­вания, как «Стратагемы» Фронтина или «Замечательные дела и слова» Валерия Максима, в этом плане выглядят безупречно структурированными, так что их холитивность и гипотактив­ность не вызывают никакого сомнения.