Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Жизнь Клима Самгина. В 4 частях. Ч.3
.pdf
— Инквизицию, чтоли?— сдосадой спросил Самгин. Лютов серьезно
сказал:
— Инквизиция— это само собой, нокроме того нечто сугубо мрачное—
отлица всероссийского мужика?
— Отмужика ты… мы ничего неуслышим, кроме: отдайте мне землю,
ответил Самгин, неохотно иворчливо.
Сморщив пятнистое лицо, покачиваясь, дергая головою, Лютов стал похож
начеловека, который, сидя вкабинете дантиста, мучается зубной болью.
— Так,— сказал он.— Очень просто. Ая, брат, все чего-тонеобыкно-
венного жду…
«Неустал ещеотнеобыкновенного?»— хотел спросить Самгин, новошел белобрысый официант исним— другой, подросток,— внесли закуски
наподносах; Лютов спросил:
— Что, Вася, непризнают хозяева союз ваш?
— Нежелают,— ответил Вася, усмехаясь.
— Чтоже думаете делать?
Официант скрутил салфетку жгутом, ударил ею поладони исказал,
вздохнув:
— Незнаю. Забастовка— непоможет, наголодались все, устали. Питерские рабочие препятствуют вывозу товаров изфабричных складов, анам
что? Посуду перебить? Пожалуйте кушать,— добавил он ивышел.
Самгин снова определил поведение Лютова какдемократизм показной.
Официант непонравился ему,— говорил он пренебрежительно, светленькие усики его щетинились неприятно, акороткая верхняя губа, приподнимаясь, обнажала мелкие, острые зубы.
— Неглупый парень,— сказал Лютов, кивнув головой вслед Василию
иналивая водку врюмки.— «Коммунистический манифест» вызубрил
ивообще читает! Ты, конечно, знаешь, вкаких сотнях тысяч разошлась сия
брошюрка? Это— отрыгнется! Выпьем…
Самгин спросил, чокаясь:
— Ты рад, что— отрыгнется?
— Ловко спрошено!— вскричал Лютов свосхищением.— Безразлично,
какочужом деле! Все ещеиграешь равнодушного, баррикадных дел мастер?
Сомной неследовалобы играть вконспирацию.
Самгин проглотил большую рюмку холодной померанцевой водки и,
закусывая семгой, недоверчиво покосился наЛютова,— тот подвязывал
салфетку нашею иговорил, обжигаясь словами:
— Я— купец, ноуменя негривенники наместе глаз. Я, брат, всвоем
классе— белая ворона, иятебе прямо скажу: нечувствуя внутренней
связи сосвоей средой, яиногда жалею… даже болею этим… Вот оно что!
Бывает, чтодумаешь: лучше быть повешенным, чемвзвешенным впустоте.
233
231

Нопричаститься своей среде— немогу, может быть, потому, чтосил нет,
недостаточно зоологичен. Вот на-днях Четвериков говорил, чтоврабочих
союзах прячутся террористы, анархисты ивсякие чудовища ичтохозяева
должны принять все меры кроспуску союзов. Разумеется, он— хозяин
идело обязывает его бороться против рабочих, но— виделбы ты, какая
отвратительная рожа была унего, когда он говорил это! Ивообще, брат, они
так настроены, чтоесли возьмут власть всвои руки…
Лицо Владимира Лютова побурело, глаза, пытаясь остановиться, дрожали, он слепо тыкал вилкой втарелку, ловя скользкий гриб ивозбуждая
уСамгина тяжелое чувство неловкости. Никогда ещеСамгин неслышал,
нечувствовал, чтоб этот человек говорил так серьезно, безфокусов, безнеприятных вывертов. Самгин молча налил ещеводки, аЛютов, сорвав салфетку сшеи, продолжал:
— Тебе мое… самочувствие едвали понятно, ты забронирован идеей,
конспиративной работой, живешь, так сказать, навысоте, вбашне, неприступен. Аядавно уже привык думать осебе какочеловеке— никчему.
Революция окончательно убедила меня вэтом. Алина, Макаров итысячи
такихже— тоже всё люди никчему иникуда,— странное племя: неплохое,
ноненужное. Беспочвенные люди. Есть даже иреволюционеры, такие, например, какИноков,— ты его знаешь. Он может разрушить дом, церковь,
нонеспособен построить икурятника. Аразрушать имеет право только
тот, ктознает, какнадобно строить, иумеет построить.
Самгин чувствовал, чтоэти неожиданные речи возмущают его,— он
выпил ещерюмку исказал:
— Так говорили, воглаве сНекрасовым, кающиеся дворяне всемидесятых
годах. Именно Некрасов подсказал им эти жалобы, иони были, всущности,
изложением его стихов прозой.
Снова вошел официант, и, заметив, чтоострый взгляд Васи направлен
нанего, Самгин почувствовал желание сказать нечто резкое; он сказал:
— Нельзя делать историю только потому, чтоничего иного неумеешь
делать.
— Именно,— согласился Лютов, аСамгин понял, чтосказано им нето,
чтоон повторил слова Степана Кутузова. Новсе-таки продолжал:
— Унас многие занимаются деланием отскуки, отнечего делать.
— Мысль Толстого,— заметил Лютов, согласно кивнув головой, катая
шарик хлеба.
Самгин замолчал, ожидая, когда уйдет официант, потом, счувством
озлобления наЛютова инасебя, заговорил, несвойственно своей манере,
ворчливо, струдом:
— Вообще интеллигенция неделает революций, даже когда она
психически деклассирована. Интеллигент— He революционер, аре-
234
232

форматор внауке, искусстве, религии. Ивполитике, конечно. Бессмысленно ибесполезно насиловать себя, искусственно настраивать
нагероический лад…
— Непонимаю,— сказал Лютов, глядя втарелку супа. Самгин тоже
несовсем ясно понимал— скакой целью он говорит? Ноговорил:
— Ты смотришь нареволюцию какнатвой личный вопрос,— вопрос
интеллигента…
— Я?— удивился Лютов.— Откуда ты вывел это?
— Извсего сказанного тобой.
— Мне кажется, чтоты неменя, асебя убеждаешь вчем-то,— негромко
изадумчиво сказал Лютов испросил:
— Ты— большевик или…?
— Ах, оставь,— сердито откликнулся Самгин. Минуту, две оба молчали, неподвижно сидя друг против друга. Самгин курил, глядя вокно,
тамблестело шелковое небо, луна освещала беломраморные крыши,— очень
знакомая картина.
«Он— прав,— думал Самгин,— убеждал ядействительно себя».
— Реакция,— пробормотал Лютов.— Ленин, кажется, единственный
человек, которого она несмущает…
Он съежился, посерел, стал ещеменее похож насебя ивдруг— заиграл,
превратился вчеловека, давно ихорошо знакомого; прихлебывая вино
маленькими глотками, бойко заговорил:
— Слышал я, чтомухи обладают замечательно острым зрением, авот
стекла отвоздуха немогут отличить!
— Чтоты зимой омухах вспомнил?— спросил Самгин, подозрительно
взглянув нанего.
— Незнаю. Аесть мы, оказывается, нехотим. Ну, тогда выпьем!
Выпили. Встряхнув головой, потирая висок пальцем, Лютов вздохнул,
усмехнулся.
— Несклеилась унас беседа, Самгин! Аячего-тождал. Я, брат, все жду
чего-то. Вот, например, попы,— яведь серьезно жду, чтопопы что-тоскажут.
Может быть, они скажут: «Дабудет— хуже, но— нетак!» Племя талантливое! Сколько замечательных людей выдвинуло оно внауку, литературу,—
Белинские, Чернышевские, Сеченовы…
Нооживление Лютова погасло, он замолчал, согнулся иснова начал
катать потарелке хлебный шарик. Самгин спросил: где Стрешнева?
— Дуняша? Где-тонаВолге, поет. Тоже вот Дуняша… невформе, какговорят оборцах. Ей один нефтяник предложил квартиру, триста рублей
вмесяц— отвергла! Да,— невсебе женщина. Ненравится ей все. «Шалое,
говорит, занятие— петь». Воперетку приглашали— непошла.
И, глядя вокно, он вздохнул.
235
233

— Боюсь— влопается она вкакую-нибудь висельную историю. Познакомилась сэтим, Иноковым, когда он лежал унас больной, раненый.
Мужчина— ничего, интересный, немножко— топор. Потом тут оказался
ещеодин,— помнишь парня, который геройствовал, когда Туробоева хоронили? Рыбаков…
— Судаков,— поправил Самгин.
— Хорошая утебя память… Гм… Ну вот, они— приятели ей. Деньжонками она снабжает их, аони ее воспитывают. Анархисты оба.
Лютов вынул часы и, держа ихподстолом, щелкнул крышкой; Самгин
тоже посмотрел насвои часы, тутже думая, чтобылобы вежливей спросить
овремени Лютова.
Простился Лютов очень просто, даже, кажется, грустно, безигры затейливыми словечками.
«Поблек,— думал Самгин, выходя изгостиницы вголубоватый холод
площади.— Типичный русский бездельник. Опопах— нарочно, дляменя
выдумал. Маскирует чудачеством свою внутреннюю пустоту. Марина сказалабы: человек бесплодного ума».
Отсытости иводки приятно кружилась голова, вкусно морозный воздух
требовал глубоких вдыханий и, наполняя легкие острой свежестью, вызывал
бодрое чувство. Впамяти гудел мотив глупой песенки:
Царь, подобно Муцию…
«Дуняша-то! Отвергла. Почему?»
Самгин взял извозчика ипоехал воперетку. Тамкассир сказал ему, чтовсе
билеты проданы, ноесть две свободные ложи иможно получить место.
Свысоты второго яруса зал маленького театра показался плоскодонной ямой,
азатем стал похож наопрокинутую горизонтально витрину магазина фруктов:
впене стружек рядами лежат апельсины, яблоки, лимоны. Самгин вспомнил,
какТуробоев уОмона оправдывал анархиста Равашоля, испросил сам себя:
«Могбы ябросить бомбу? Нивкаком случае. ИЛютов неспособен.
Яподозревал внем что-то… своеобразное. Ничего нет… Кажется— ядаже
чего-тоопасался вэтом… выродке». И, почувствовав, чтоон может громко
засмеяться, Самгин признался: «Я— выпил немножко сверх меры».
Надоркестром судорожно изгибался, размахивая коротенькими руками
ифалдами фрака, черненький, большеголовый, лысый дирижер, урампы
отчаянно плясали два царя итощий кривоногий жрец Калхас, похожий
наПобедоносцева.
«Оффенбах был действительно остроумен, превратив предисловие
к«Илиаде» вкомедию. Следовалобы обработать всерию легких комедий
все наиболее крупные события истории культуры, чтоб люди перестали
относиться ксвоему прошлому подобострастно— каккего превосходительству…»
236
234

Думалось очень легко ибойко, ноголова кружилась сильнее, должно
быть, потому, чтотеплый воздух был густо напитан духами. Публика бурно
рукоплескала, цари ижрец, оскалив зубы, благодарно кланялись втемноту
зала плотному телу толпы, она тяжело шевелилась ирычала:
— Браво, браво!
Это было невесело, несмешно, иСамгин поморщился, вспомнив
чей-тостих:
Пучина, где гибнет все то, чтоживет.
«Откуда это?»
Подумав, он вспомнил: изкниги немецкого демократа Иоганна Шерра. Именно этот профессор советовал смотреть навсемирную историю
какнакомедию, новтоже время соглашался сГёте втом, что:
Быть человеком— значит быть бойцом.
«Чтобы придать комедии оттенки драмы, да? Пьянею»,— сообразил
Самгин, потирая лоб ладонью. Очень хотелось придумать что-нибудь оригинальное иулыбнуться себе самому, номешали артисты насцене. Урампы
стояла плечистая, полнотелая дочь царя Приама, дрыгая обнаженной добедра
ногой; приплясывал удивительно легкий, точно пустой, Калхас; они пели:
Смотрите
НаВитте,
Награфа изПортсмута,
Чей спорт любимый— смута…
«Это— глупо»,— решил Самгин, дважды хлопнув ладонями.
— Браво!— кричали изпучины.
— Пардон,— сказал кто-то, садясь рядом сКлимом, итотчасже подавленно вскричал:— Бог мой— вы? Какярад!
Это— Брагин, одетый, точно квенцу,— вофраке, вбелом галстуке;
маленькая головка гладко причесана, прядь волос, опускаясь сверху виска
кпереносью, искусно— более, чемраньше,— прикрывает шишку налбу,
волосы смазаны чем-токрепко пахучим, лицо сияет радостью. Он правильно
назвал встречу неожиданной ивминуту успел рассказать Самгину, чтоявляется одним из«сосьетеров» этого предприятия.
— Вы заметили, чтомы вводим встарый текст кое-чтоотсовременности? Это очень нравится публике. Ятоже начинаю немного сочинять,
куплеты Калхаса— мои.— Говорил он стоя, прижимал перчатку ксердцу
ипочтительно кланялся кому-товодну излож.— Вообще— мы стремимся дать публике веселый отдых, но— неотвлекая ее отзлобы дня.
Вот— высмеиваем Витте идругих, это, ядумаю, полезнее, чембомбы,—
тихонько сказал он.
— Да,— согласился Самгин,— пусть все… улыбаются! Пусть человек
улыбается сам себе.
237
235

— Замечательно сказано!— свосхищением прошептал Брагин.—
Именно сам себе!
— Пусть улыбнется!— строго повторил Самгин.
— ЯиДуму тоже— куплетами! Вы были вДуме?
— Нет. ВДуме— нет…
— Это— митинг иничего государственного! Вы увидите— ее снова
закроют.
— Ненадо,— пусть говорят,— сказал Самгин.
— Да, разумеется,— лучше подкрышей, чемнаулицах! Но— газеты!
Они все выносят наулицу.
— Аона— умная! Она смеется,— сказал Самгин иостатком неомраченного сознания понял, чтоон, скандально пьянея, говорит глупости.
Откинувшись наспинку стула, он закрыл глаза, сжал зубы иминуту, две
слушал грохот барабана, гул контрабаса, веселые вопли скрипок. Акогда
он поднял веки Брагина уже небыло, пред ним стоял официант, предлагая
холодную содовую воду, спрашивая дружеским тоном:
— Капельку нашатырного спиртику неприкажете?
Антракт Самгин просидел вглубине ложи, акогда погасили огонь тихонько вышел ипоехал вгостиницу завещами. Опьянение прошло, наместо
его явилась скучная жалость ксебе.
«Всущности, случай ничтожный, ивсе дело втом, чтоямного выпил»,
утешал он себя, нонеутешил.
Надругой день, вечером, он сердито рассказывал Марине:
— Москва вызвала уменя впечатление пошлости излобы. Одни торопливо
ипошло веселятся, другие— собираются мстить запережитые тревоги…
— Собираются!— воскликнула Марина.— Уже— начали, вон какСтолыпин-тоспешит вешать.
Она была очень довольна выигранным процессом иговорила весело.
Самгин нашел, чтоговорить оработе Столыпина веселым тоном— поменьшей мере неприлично, испросил насмешливо:
— Апо-твоему, вешать надобно неспеша? Улыбаясь, облизнув губы,
Марина посмотрела втемный угол.
— Максималистов-то? Ябы наего месте тоже вешала. Вон какони
вФонарном-топереулке денежки цапнули. Даилично Столыпин задет ими,
дочку ранили, дачу взорвали.
— Ужасно… просто относишься ты ковсем этим трагедиям,— сказал
Самгин иотметил, чтоговорит судивлением, ахотел сказать снегодованием.
— Яведь неминистр иособенно углубляться вэти семейные дела уменя
охоты нет,— сказала Марина.
Самгин вспомнил, чтоона уже второй раз называет террор «семейным
делом»; также сказала она поповоду покушения Тамары Принц нагенерала
238
236

Каульбарса вОдессе. Самгин дал ей газету, где напечатана была заметка
опокушении.
— Да,— знаю,— сказала Марина.— Лидии подробно известно это.
Встряхнув газету, какбудто наней осела пыль, она выговорила медленно,
снедоумением:
— Детскость какая! Пришла кгенералу дочь генерала и— заплакала,
дурочка: ах, ядолжна застрелить вас, а— немогу, вы— друг моего отца!
Татьяна-тоЛеонтьева, которая вместо министра Дурново какого-тонемца-коммивояжера подстрелила, тоже, кажется, генеральская дочь? Это
ужкакие-тосемейные дела…
Ее устойчиво спокойное отношение кдействительности возмущало Самгина, ноон молчал, понимая, чтовозмущается нетолько отума, аиотзависти.
События проходили наднею, точно облака и, касаясь ее, кактени облаков,
неомрачали настроения; спокойно сообщив: «Лидия рассказывает, будто
Государственный Совет хотели взорвать. Неудалось»,— она задумчиво
спросила:
— Отчего это иногда неудается им?
Самгин усмехнулся, подумав, что, еслиб она была террористкой, ейбы,
наверное, удалось взорвать иГосударственный совет.
«Ей все— чуждо,— думал он.— Точно иностранка. Иличеловек, непоколебимо уверенный, что«все клучшему вэтом наилучшем измиров».
Откуда унее этот… оптимизм… животного?»
В«наилучшем измиров» бесплодно мучается некто Клим Самгин. Хотя
он уже нестакою остротой, какраньше, чувствовал бесплодность своих
исканий, волнений итревог, новременами все-таки казалось, чтодействительность становится все более враждебной ему иотталкивает, выжимает
его куда-товсторону, вычеркивая изжизни. Его особенно поразил неожиданный ирезкий выпад против интеллигенции состороны Томилина.
Вместной либеральной газете был напечатан подробный отчет олекции,
которую прочитал Томилин народине Самгина. Лекция была озаглавлена
«Интеллект ирок»,— вней доказывалось, чтоинтеллект иявляется выразителем воли рока, асам «рок нечтоиное, какмаска Сатаны— Прометея»;
«Прометей— это тот, ктопервый внушил человеку враю неведения страсть
кпознанию, истой поры девственная, жаждущая веры душа богоподобного
человека сгорает вПрометеевом огне; материализм— это серый пепел ее».
Томилин «беспощадно, едко высмеивал тонко организованную личность,
кристалл, якобы способный отразить спектры всех огней жизни исовершенно лишенный силы огня веры впростейшую иединую мудрость мира,
заключенную втаинственном слове— бог».
Отчет заключался надеждой его автора, что«наш уважаемый сотрудник,
смелый иоригинальный мыслитель, посетит наш город ипрочтет эту глубоко
239
237

волнующую лекцию. Нам весьма полезно подняться навысоту изначальных
идей, чтоб спокойно взглянуть оттуда натрагические ошибки наши».
Столь крутой поворот знакомых мыслей Томилина возмущал Самгина
нетолько тем, чтотак неожиданно крут, ноещеитем, чтоТомилин врезкой
форме выразил некоторые, ещенесовсем ясные, мысли, накоторых Самгин
хотел построить свою книгу оразуме. Непервый раз случалось, чтоосторожные мысли Самгина предупреждались ивысказывались раньше, чемон
решался сделать это. Он почувствовал себя обворованным рыжим философом.
«Марине, вероятно, понравится философия Томилина»,— подумал он
ивечером, сидя вкомнате замагазином, спросил: читала она отчет олекции?
— Жулик,— сказала она, кушая мармелад.— Это янеофилософе, аотом,
ктописал отчет. Помнишь: наДуняшином концерте щеголь ораторствовал,
сынок уездного предводителя дворянства? Это— он. Перекрасился октябристом. Газету они покупают, кажется, уже икупили. Улибералов денег
нет. Теперь столыпинскую философию проповедовать будут: «Сначала—
успокоение, потом реформы».
Ленивенькие ее слова задели Самгина; говоря отаких вопросах, можно
былобы нежевать мармелад. Он несдержался испросил:
— Тебя, видимо, небеспокоят «трагические ошибки»? Вытирая пальцы
чайной салфеткой, она сказала:
— Нелюблю беспокоиться. Недостаточно интеллигентна длятого, чтоб
охать иахать. И, должно быть, недостаточно— баба.
Самгин предусмотрительно замолчал, понимая, чтоона моглабы сказать:
«Ведь иты неочень беспокоишься, ежедневно читая, какминистр давит
людей «пеньковыми галстуками».
Против таких слов ему нечего былобы возразить. Он читал оказнях,
невозмущаясь, казни стали также привычны, какничтожные события городской хроники иликак, всвое время, привычны были еврейские погромы:
сильно возмутил первый, азатем уже нехватало сил возмущаться. Неотвязно
следя засобою, он спрашивал себя: почему казни невозмущают его? Чувство биологического отвращения кубийству бездействовало. Он оправдал
это тем, чтонесколько раз был свидетелем многих убийств, ивспоминал
утешительную пословицу: «Вдраке волос нежалеют». Нежалеют иголов.
Марина, прихлебывая чай, спокойно рассказывала:
— Головастик этот, Томилин, читал издесь года два тому назад, слушала
яего. Тогда он немножко нетак рассуждал, ноуже можно было предвидеть,
чтодокатится идоэтого. Теперь ему надобно будет православие возвеличить.
Религиозные наши мыслители изинтеллигентов неизбежно упираются лбами
вдвери казенной церкви,— простой, сыромятный народ самостоятельнее,
оригинальнее.— И, прищурясь, усмехаясь, она сказала:— Грамотность—
тоже невсякому напользу.
240
238

Самгин курил, слушал и, каквсегда, взвешивал свое отношение кженщине, которая возбуждала внем противоречивые чувства недоверия иуважения кней, неясные ему подозрения исмутные надежды открыть, понять
что-то, какую-тоневедомую мудрость. Думая омудрости, он скептически
усмехался, новсе-таки думал. Ивсе более остро чувствовал зависть ксамоуверенности Марины.
«Откуда она смотрит нажизнь?»— спрашивал он. Изредка она говорила
сним повопросам религии,— говорила также спокойно исамоуверенно,
какобо всем другом. Он знал, чтоее еретическое отношение кправославию
немешает ей посещать церковь, иобъяснял это тем, чтонельзяже неходить
вцерковь, торгуя церковной утварью. Ее интерес крелигии казался ему
невыше инеглубже интересов клитературе, закоторой она внимательно
следила. Ивсегда ее речи орелигии начинались «между прочим», внезапно:
говорит очем-нибудь обыкновенном, будничном ивдруг:
— Азнаешь, мне кажется, чтомежду обрядом обрезания ископчеством
есть связь; вероятно, обряд этот заменил кастрацию, также как«козлом
отпущения» заменили живую жертву богу.
— Никогда недумал обэтом инепонимаю: почему это интересно?
сказал Самгин, аона, усмехаясь, вздохнула сявным иобидным сожалением:
— Эх ты…
Вдругой раз она долго итуманно говорила обИзиде, Сете, Озирисе.
Самгин подумал, чтоее, кажется, особенно интересуют сексуальные моменты
врелигии ичтоэто, вероятно, физиологическое желание здоровой женщины
поболтать наострую тему. Вобщем он находил, чторазмышления Марины
орелигии неукрашают ее, анарушают цельность ее образа.
Гораздо более интересовали его ее мысли олитературе.
— Насколько реализм был революционен— он уже сыграл свою роль,
говорила она.— Это была роль словесных стружек: вспыхнул костер и—
погас! Буревестники ипрочие птички больше ненужны. Видать, чтописатели
понимают: наступили годы медленного накопления иразвития новых культурных сил. Традиция— писать обуниженных иоскорбленных— отжила,
оскорбленные-топоказали себя неочень симпатично, даже— страшновато!
Иктознает? Вдруг они снова встряхнут жизнь? Положение писателя— труд
ное: нужно сочинять новых героев, попроще, поделовитее, аэто— неочень
ловко вте дни, когда старые герои ещеневсе отправлены накаторгу, перевешаны. Самгин слушал исоображал: цинизм это илиирония? Вдругой
раз она говорила, постукивая пальцами покнижке журнала:
— Арцыбашев во-время указал выход неиспользованной энергии
молодежи. Очень прямодушный писатель! Санин его, разумеется, будет
кумиром.
Это была явная ирония, нодальше она заговорила своим обычным тоном:
-
241
239

— Пророками— инадолго!— будут двое: Леонид Андреев иСологуб,
азаними пойдут идругие, вот увидишь! Андреев— писатель, небывалый
унас посмелости, ачтоон грубоват— это небеда! Отэтого он только
понятнее длявсех. Ты, Клим Иванович, напрасно морщишься,— Андреев
очень самобытен исилен. Разумеется, попроще Достоевского вмыслях, но,
может быть, это потому, чтоон— цельнее. Читать его всегда очень любопытно, хотя заранее знаешь, чтоон скажет ещеодно— нет!— Усмехаясь,
она подмигнула:
— Все-таки согласись, чтоизобразить Иуду единственно подлинным
среди двенадцати революционеров, искренно влюбленным вХриста,— это
шуточка острая! И, пожалуй, есть вней что-тоотправды: предатель-тодействительно становится героем. Ходит слушок, чтоуэсеров действует крупный провокатор.
Тон ее речи тревожил внимание Самгина более глубоко, чемее мысли.
Теперь она говорила вопросительно, явно вызывая навозражения. Он,
покуривая, откликался осторожно, междометиями ивопросами; ему казалось, чтонаэтот раз Марина решила исповедовать его, выспросить, выпытать
доконца, ноон знал, чтоконец— точка, вкоторой все мысли связаны крепким
узлом убеждения. Именно эту точку она, кажется, ищет внем. Ночувство
недоверия кней давно уже погасило его желание откровенно говорить снею
осебе, даипопытки его рассказать себя он признал неудачными.
Он сознавал, чтоМарина занимает первое место вего жизни, чтоинтерес
кней растет, становится настойчивей, глубже, аона— все менее понятна.
Непонятно было иее отношение клитературе. Почему она так высоко ценит Андреева? Этот литератор неприятно раздражал Самгина назойливой
однотонностью языка, откровенным намерением гипнотизировать читателя
одноцветными словами;
казалось, чтоего рассказы написаны слишком густочерными чернилами
итаким крупным почерком, какбудто он писал длялюдей ослабленного
зрения. Непонравился Самгину истерический иподозрительный пессимизм
«Тьмы»; предложение героя «Тьмы» выпить зато, чтоб «все огни погасли»,
было возмутительно, иещеболее возмутил Самгина крик: «Стыдно быть
хорошим!» Вобщемже этот рассказ можно было понять каксатиру налитературный гуманизм. Иногда Самгину казалось, чтоЛеонид Андреев досказывает доконца некоторые его мысли, огрубляя, упрощая их, ичтоэтот
писатель грубит иронически, мстительно. Самгин особенно расстроился,
прочитав «Мысль»,— вэтом рассказе он усмотрел уже неприкрыто враждебное отношение автора кразуму исогорчением подумал, чтовот иАндреев,
также какТомилин, опередил его. Но— нетолько опередил, аещезажег
странное чувство, сродное испугу. Сэтим чувством, скрывая его, Самгин
спросил Марину: чтодумает она орассказе «Мысль»?
242
240
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]
