Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Жизнь Клима Самгина. В 4 частях. Ч.3
.pdf
— Значит— дозавтра? Кдвум. Ну,— будь здоров! Провожая его, она,
вмагазине, сказала:
— Слышал— офицер-толюдей изрубил? Ужас какой!
— Да,— согласился. Самгин.
«Действительно— темная баба»,— размышлял он, шагая поулице
вхолодном сумраке вечера. Размышлял сердито ичувствовал, чтонеприязненное любопытство перерождается всерьезный итревожный: интерес
кэтой женщине. Он оправдывался пред кем-то:
«Всякого заинтересовалабы. Гедонизм. Чепуха какая-то. Очевидно много
читала. Говорит вманере героинь Лескова. Опоручике вспомнила после
всего иравнодушно. Другаябы ужасалась долго. И— сентиментально…
Интеллигентские ужасы всегда ивообще сентиментальны… Я, кажется,
несклонен ужасаться. Неумею. Это— достоинство илинедостаток?»
Нежелая видеть Дуняшу, он зашел вресторан, пообедал там, долго сидел
закофе, курил ирассматривал, обдумывал Марину, нопонятнее длясебя
неувидел ее. Дома он нашел письмо Дуняши,— она извещала, чтоедет
-петь нафабрику посуды, возвратится через день. Вуголке письма было
очень мелко приписано: «Рядом стобой живет подозрительный, икнему
приходил Судаков. Помнишь Судакова?»
Самгин разорвал записку намелкие кусочки, сжег ихвпепельнице,
подошел кстене, прислушался,— всоседнем номере было тихо. Судаков
и«подозрительный» мешали обдумывать Марину,— он позвонил, пришел
коридорный— маленький старичок, весь вбелом иседой.
«Какой… нереальный»,— отметил Самгин.— Самовар ибутылку красного вина, пожалуйста! Рядом сомной живет кто-нибудь?
— Ополдень изволили выехать навокзал,— вежливо ответил старичок.
Это было приятно слышать, иСамгин тотчасже вернулся кМарине.
«Дурочка— по-другому»? Верует вбога. И, кажется, иронизирует
надсобой. Неужели— вцерковного бога? Всущности, она, несмотря
наобъем ее, тоже— нереальна. Необычна»,— уступил он кому-то,
ктохотел возразить.
Запах жженой бумаги вынудил его открыть форточку. Вразных местах
города выли илаяли налуну собаки. Луна стояла надпожарной каланчой.
«Какточка надi»,— вспомнил Самгин стих Мюссе,— итотчас совершенно
отчетливо представил, какэтот блестящий шарик кружится, обегая землю,
аземля вертится, поспирали, вокруг солнца, стремительно— итоже поспирали— падающего вбезмерное пространство; аназемле, наничтожнейшей
точке ее, вмаленьком городе, где воют собаки, напустынной улице, вдеревянной клетке, стоит исмотрит вмертвое лицо луны некто Клим Самгин.
Стало холодно,— вздрогнув, он закрыл форточку. Космологическая
картина исчезла, аКлим Самгин остался, ибыло совершенно ясно, чтоиэто
123
121

тоже какой-тонереальный человек, очень неприятный идаже какбы совершенно чужой тому, ктодумал онем, внезнакомом деревянном городе,
подунылый, испуганный вой собак.
«Суть втом, чтоянемогу найти вжизни точку, которая притягивалабы
меня всего целиком».
Стало жалко себя, итогда он подумал:
«Это— свойство людей исключительно одаренных, разнообразно та-
лантливых».
«Но, может быть,— исвойство людей… разбитых ударами действи-
тельности».
«Бездарных? Нет. Бездарность— это бесформенность, неопределенность.
Я— достаточно определенен».
Другой Самгин тоже угрюмо, нострого ипочти грубо возразил ему:
«Ты могбы неделать таких глупостей, какэта поездка сюда. Ты исполняешь поручение группы людей, которые мечтают осоциальной революции.
Тебе вообще никаких революций ненужно, иты неверишь внеобходимость
революции социальной. Чтоможет быть нелепее, смешнее атеиста, который
ходит вцерковь ипричащается?»
Ccopa быстро принимала ожесточенный характер; вмешался Самгин
третий Самгин мелких мыслей.
«Опричастии говорила Дуняша…»
Самгин первый углублял мысли.
«Причаститься— значит признать ипочувствовать себя частью некоего
целого, отказаться отсебя. Возможно, чтоэто воображается, ноедвали
чувствуется. Один изсамообманов, как«любовь кнароду», «классовая
солидарность».
«А— Степан Кутузов?»
«Он сам утверждал, чтокапиталистическое общество разрушает социальный инстинкт».
«Он— делает, «делающий— это верующий».
«Он делает нето, чтовсе, апротив всех. Ты делаешь, неверуя. Едвали даже
ты ищешь самозабвения. Подвсею путаницей твоих размышлений скрыто
живет страх пред жизнью, детский страх темноты, которую ты неможешь,
невсилах осветить. Даимысли твои— нетвои. Найди, назови хоть одну,
которая былабы твоя, никем дотебя невыражена?»
Этот, новый Самгин явно одолевал, итот, который видел сам себя настоящим, реальным, почти уже несопротивлялся ему, атолько подумал устало:
«Заболеваю иливыздоравливаю?»
Безмолвная ссора продолжалась. Было непоколебимо тихо, итишина эта
какбы требовала, чтоб человек думал осебе. Он идумал. Пил вино, чай,
курил папиросы одну задругой, ходил покомнате, садился кстолу, снова
124
122

вставал иходил; постепенно раздеваясь, снял пиджак, жилет, развязал
галстук, расстегнул ворот рубахи, ботинки снял.
Думы однообразно повторялись, становясь все более вялыми,— они
роились, какмошки, избрав дляигры своей некую пустоту, которая однако
небыла свободна изаключалась втесных границах. Потом Самгин погасил лампу, лег впостель,— тогда вокруг него стало ещеболее тихо, пусто
иобидно. Обида разрасталась, перерождаясь вдругое чувство, похожее
настрах перед чем-то. Неприятно, волнами, набегала дремота, нозаснуть
неудавалось, мешали толчки изнутри, вызывая дрожь втеле. Бесконечно
долго тянулась эта опустошенная, немая ночь, потом загудел благовест кранней обедне,— медь колоколов пела так громко, чтостекла окон отзывались
ноющим звуком, звук этот напоминал начало зубной боли.
«Ждать додвух— семь часов»,— сердито сосчитал Самгин. Было
ещетемно, когда он встал иначал мыться, одеваться; он старался делать
все неспеша иловил себя натом, чтоторопится. Это очень раздражало.
Потом раздражал чай, слишком горячий, ибыла ещеодна, главная причина
всех раздражений: назвать ее нехотелось, нокогда он обварил себе палец
кипятком, тоневольно иозлобленно подумал:
«Веду ясебя— точно перед экзаменом. Или— каквлюбленный».
Струдом дотянув время дополудня, Самгин оделся ивышел наулицу.
Его встретил мягкий, серебряный день. Ввоздухе блестела снежная
пыль, оседая инеем напроводах телеграфа ителефона,— сквозь эту пыль
светило мутноватое солнце. Петом обогнал человек вновеньком светлосером пальто, всерой пуховой шляпе, надетой так глубоко, чтонекрасиво
оттопырились уши.
Шел он очень быстро, наклонив голову, держа руки вкарманах, иего
походка напомнила Самгину, чтоон уже видел этого человека вкоридоре
гостиницы,— видел сутулую спину его икруто стесанный затылок вчерных,
гладко наклеенных волосах.
«Вероятно, Дуняшин «подозрительный». Нафилера— непохож. Даведь
подозрительный вчера уехал…»
Человек дошел доугла, остановился и, согнувшись, стал поправлять галошу, подняв ногу; поправил, натянул шляпу ещебольше искрылся зауглом.
Пустынная улица вывела Самгина наглавную,— обе они выходили
подпрямым углом наплощадь; сплощади ворвалась пара серых лошадей,
покрытых голубой сеткой; они блестели насолнце, точно смазанные маслом,
ивыкидывали ноги так гордо, красиво, чтоСамгин приостановился, глядя
наихбыстрый парадный бег. Накозлах сидел, вытянув руки, огромный
кучер вмеховой шапке сквадратным голубым верхом, всанях— генерал
вширочайшей шинели; голову, накрытую синим кружком фуражки, он
спрятал вбобровый воротник ибыл похож наколокол, отлитый изсвинца.
125
123

Сзади саней тяжело подпрыгивали нарыжих лошадях двое полицейских
вчерных шинелях, вбелых перчатках.
Самгин кидал, какзасанями взорвался пучок огня, похожий наметлу,
разодрал воздух коротким ударом грома, взметнул облако снега изеленоватого дыма; все вокруг дрогнуло, зазвенели стекла,— Самгин пошатнулся
оттолчка воздухом вгрудь, влицо икрепко прилепился кстене, науглу.
Он видел, каквпрозрачном облаке дыма иснега кувыркалась фуражка; она
первая упала наземлю, азанею падали, обгоняя одна другую, щепки, серые
икраевые тряпки; две изних взлетели особенно высоко и, легкие, падали
страшно медленно, точно длятого, чтоб навсегда остаться впамяти. Видел
Самгин, какпоснегу, тамитут, появлялись красные капли,— одна изних
упала близко около него, навершину тумбы, припудренную снегом, иэто
было так нехорошо, чтоон ещеплотней прижался кстене.
Он незаметил, откуда выскочила и, сразгона, остановилась науглу черная,
тонконогая лошадь,— остановил ее Судаков, запрокинувшись скозел назад,
туго вытянув руки; из-заугла выскочил человек всером пальто, прыгнул
всани,— лошадь помчалась мимо Самгина, ион видел, каксерый человек
накинул наплечи шубу, надел мохнатую шапку.
Пара серых лошадей бежала уже далеко, азаними, поснегу, катился кучер;
одна изрыжих, неестественно вытянув шею, шла натрех ногах ихрипела,
авместо четвертой вснег упиралась толстая струя крови; другая лошадь
скакала вслед серым,— ездок обнимал ее зашею икричал; когда она задела
боком застолб дляафиш, ездок свалился снее, аона, прижимаясь кстолбу,
скрипуче заржала.
Второй полицейский, лысый, безшапки, сидел наснегу; наногах унего
лежала боковина саней, он размахивал рукой безперчатки икисти,— изруки
брызгала кровь,— другой рукой закрывал лицо икричал нечеловеческим
голосом, похожим наблеяние овцы.
Самгин, оглушенный, стоял надрожащих ногах, очень хотел уйти, нонемог,
точно спина пальто примерзла кстене инепозволяла пошевелиться. Немог
он изакрыть глаз,— все ещепадала взметенная взрывом белая пыль, клочья шерсти; раненый полицейский, открыв лицо, тянул насебя медвежью
полость; мелькали люди, почему-товсе маленькие,— они выскакивали
изворот, издверей домов истановились вполукруг; несколько человек
стояло рядом сСамгиным, иодин изних тихо сказал:
— Вот иунас…
Никто нерешался подойти кбесформенной груде серых икрасных тряпок,— она сочилась кровью, иоткрови поднимался парок. Было страшно
смотреть наэто, неимеющее никакого подобия человека… растерзанное
и— маленькое. Глаза напряженно искали вкуче тряпок что-нибудь человеческое, иСамгин закрыл глаза только тогда, когда различил подмехом
126
124

полости желтую щеку, ухо и, рядом сним, развернутую ладонь. Голоса людей
зазвучали громче, двое подошли кполицейскому, наклонились надним.
Высокая барышня сконьками вруке спросила Самгина:
— Вы ранены?
Он тряхнул головой, оторвался отстены ипошел; идти было тяжко, точно
попеску, мешали люди; рядом сним шагал человек сремешком наголове,
впереднике итоже вочках, нодымчатых.
— Вот те ипревосходительство,— тихонько сказал он, подхватив Самгина
подлокоть, ишепнул ему:— Сотрите кровь-тосощеки, атовсвидетели
потянут.
Быстро выхватив платок изкармана, Самгин прижал его кправой щеке
и, почувствовав остренькую, колющую боль, сиспугом поднял воротник. Боль вщеке была несильная, норазлилась повсему телу иослабила
Клима. Он остановился науглу, оглядываясь: устолба дляафиш лежала
лошадь соторванной ногой, стоял полицейский, стряхивая перчаткой
снег сшинели, другого вели подруки, апосреди улицы— исковерканные
сани, красно-серая куча тряпок, освещенная солнцем; лучи его все больше
выжимали изнее крови, она какбы таяла; Самгину показалось, чтоинебо,
иснег, истекла вокнах— всё стало ярче,— ослепительно идаже бесстыдно
ярко. Он шел осторожно, какпольду,— ему казалось, чтоесли он пойдет
быстрее, тосвалится. Вероятно, он прошелбы мимо магазина Марины,
ноона стояла напанели.
— Губернатора?— тихонько спросила она и, схватив Самгина зарукав пальто, толкнула его вдверь магазина.— Ой, чтоэто, лицо-тоутебя?
Клим,— данеужели ты..?
Поее густому шопоту, потолчкам вспину Самгин догадался, чтоона
испугалась и, кажется, подозревает его. Он быстро пробормотал несколько
слов, иМарина, втолкнув его вкомнату, заговорила громче, деловито:
— Ну-ко, покажи! Вранке есть что-то… Сядь! Отбежала вугол комнаты,
спрашивая:
— Бомбиста— схватили? Нет?
Потом она обожгла щеку его одеколоном, больно поковыряла ее острым
ногтем иуже совсем спокойно сказала:
— Железинка воткнулась,— пустяки! Вот еслибы вглаз… Ну, рассказывай!
Ноговорить он немог, вгорле шевелился горячий сухой ком, мешая
дышать; мешала иМарина, заклеивая ранку нащеке круглым кусочком
пластыря. Самгин оттолкнул ее, вскочил наноги,— ему хотелось кричать,
он боялся, чтозарыдает, какженщина. Шагая покомнате, он слышал:
— Ой, кактебя ушибло! На, выпей скорее… Ивозьми-косебя вруки…
Хорошо, чтоболвана Мишки нет, побежал туда, атобы… Он сфантазией.
Ну, довольно, Клим, сядь!
127
125

Самгин послушно сел, закрыл глаза, отдышался иначал рассказывать,
судорожно прихлебывая чай, стуча стаканом позубам. Рассказывал он
торопливо, бессвязно, чувствовал, чтоговорит лишнее, иостанавливал
себя, опаздывая делать это.
«Неследовало называть Судакова».
Марина слушала, приподняв брови, уставясь нанего янтарными зрачками
расширенных глаз, облизывая губы кончиком языка,— нарумяное лицо
ее, какбудто изнутри, выступила холодная тень.
— Когда парнишка придет— ты перестань обэтом,— предупредила она.
И, неотводя глаз отего лица, поправляя обеими руками тяжелую массу
каштановых волос, она продолжала вполголоса:
— Но— дочего ты раздерган! Вот— неожидала! Такой ты был… уравновешенный. Чтоже стобой будет, эдак-то?
Самгин пожал плечами,— тон ее был неприятен ему, аона строговато,
какстаршая, начала допрашивать его:
— Сженой— совсем порвал? СДуняшей-тосерьезно, чтоли? Какже
игде думаешь жить?— Он отвечал ей кратко, откровенно и, сам несколько
удивляясь этой откровенности, постепенно успокаивался.
— Всвоейли ты реке плаваешь?— задумчиво спросила она итотчасже усмехнулась, говоря:— Так— осталась отнего кучка тряпок? Абыл
большой… пакостник. Они трое: он, уездный предводитель дворянства
дауправляющий уделами— девчонок-подростков портить любили. Архиерей донос посылал наних вПетербург,— унего епархиалочку отбили,
аон длясебя берег ее. Теперь она— самая дорогая распутница здесь. Вот,
пришел, негодяя!
Она встала, вышла вмагазин, итамтяжело зазвучали строгие ее вопросы:
— Ты— чтоже— болван, забыл, чтомагазин запирать надобно? Атебе
какое дело? Ну— непоймали, а— тебе что?
Возвратясь, она сказала вполголоса:
— Никого непоймали. Ты, Клим Иванович, поди-коксебе вгостиницу,
покажись там…
Самгин поднялся наноги, изумленно спросил:
— Неужели ты думаешь..?
— Ничего янедумаю, а— нехочу, чтоб другие подумали! Ну-ко, погоди,
ятебе язвинку припудрю…
И, накладывая горячим пальцем пудру наего щеку, она сказала:
— Если скушно будет, приезжай домой комне часам кшести. Ладно?
Ивздохнула.
— Разваливается бытишко наш сверха дониза. Помолчала, точно прислушиваясь кчему-то, перебирая лальцами цепочку часов нагруди, потом
твердо выговорила:
128
126

— Ну— ничего! Надоест жить худо— заживем хорошо! Пускай бунтуют, пускай все страсти обнажаются! Знаешь, какстарики говаривали?
«Несогрешишь— непокаешься, непокаешься— неспасешься». Вэтом,
друг мой, большая мудрость скрыта. И— такая человечность, чтодругой
такой, пожалуй, иненайдешь… Значит— довечера?
Самгин пошел домой неспеша, походкой гуляющего человека, обдумывая эту женщину.
«Неможет быть, чтоб она считала меня причастным ктеррору. Это—
илипроявление заботы обо мне, или— опасение скомпрометировать себя,
опасение, вызванное тем, чтоясказал оСудакове. Нокакспокойно приняла
она убийство!»— судивлением подумал он, чувствуя, чтоспокойствие
Марины передалось иему.
Вгороде было непо-праздничному тихо, музыка накатке неиграла, пешеходы встречались редко, гораздо больше— извозчиков и«собственных
упряжек»; они развозили: вовсе стороны солидных иозабоченных люде»,
иСамгин отметил, чтопочти все седоки едут съежившись, прикрыв лица
воротниками шуб ипальто, хотя было нехолодно. Вдоме, против места, где
взорвали губернатора, окно было заткнуто синей подушкой, отбит кусок
наличника, неприятно обнажилось красное мясо кирпича, асреди улицы
никаких признаков взрыва уже небыло заметно, только слой снега стал
свежее, белее ивозвышался бугорком. Самгин покосился наэтот бугорок
ипошел быстрее.
Ввестибюле гостиницы его встретил очень домашний, успокаивающий
запах яблоков исушеных грибов, ахозяйка, радушная, приятная старушка,
жалобно ивиновато сказала:
— Слыхали, какое ужасное событие? Чтоже это делается наземле? Город
унас был такой тихий, жили мы, никого необижая…
— Да, тяжелое время,— согласился Самгин. Вномере усебя он прилег
надиван, закурил иснова начал обдумывать Марину. Чувствовал o себя
очень странно; казалось, чтоголова наполнена теплым туманом итуман
отравляет тело слабостью, точно после горячей ванны. Марину он видел
пред собой так четко, какбудто она сидела вкресле устола.
«Почему унее нет детей? Она вовсе непохожа наженщину, чувство
которой подавлено разумом, даи— существуютли такие? Нежелает портить фигуру, пасует перед страхом боли? Говорит она своеобразно, ноэто
ещенезначит, чтоона также идумает. Можно сказать, чтоона непохожа
нинаодну изженщин, знакомых мне».
Отвсего, чтоон думал, Марина нестала понятнее, анаиболее непонятным
оставалось ее спокойное отношение ктеррористическому акту.
Ярким лунным вечером он поднимался покрутой улице между двумя
рядами одноэтажных домиков, разъединенных длинными заборами; тесные
129
127

группы деревьев, отягченные снегов, ещеболее разъединяли эти домики,
какбы спрятанные вхолмах снега. Дом Зотовой— тоже одноэтажный, его
пять окон закрыты ставнями, вщели двух просачивались полоски света,
ложась лентами нагустую тень дома. Крыльца небыло. Самгин дернул ручку
звонка уворот и— вздрогнул: колокол— велик ичуток, он дал четыре удара,
слишком сильных дляэтой замороженной тишины. Калитку открыл широкоплечий мужик вжилетке, вчерной шапке волос наголове; лицо его густо
окутано широкой бородой, иотнего пахло дымом. Молча посторонясь, он
пропустил гостя надеревянные мостки кдвум ступеням крыльца, похожего
нашкаф, приставленный кстене дома. Гремя цепью, залаяла черная собака—
величиною скрупного барана. Вприхожей, загроможденной сундуками,
Самгину помогла раздеться большеглазая, высокая итощая женщина.
— Аккуратен,— сказала Марина, выглядывая изосвещенного квадрата
дверей, точно израмы.— Самовар подашь, Глафирушка.
Вбольшой комнате накрашеном полу крестообразно лежали темные
ковровые дорожки, стояли кривоногие старинные стулья, два такихже
стола; наодном изних бронзовый медведь держал влапах стержень лампы;
надругом возвышался черный музыкальный ящик; около стены, удвери,
прижалась фисгармония, вуглу— пестрая печь кузнецовских изразцов,
рядом спечью белые двери;
Самгин подумал, чтоони должны вести вхолод, натеррасу, заваленную
снегом. Комната, оклеенная темнокрасными сзолотом обоями, казалась
торжественной, нопустой, стены— голые, только впереднем углу поблескивал серебром ризы маленький образок даизпростенков между окнами
неприятно торчали трехпалые лапы бронзовых консолей.
— Что— скушная комната?— спросила Марина, выплывая изприхожей
иостановясь наскрещении дорожек;
вкапоте изкашемирских шалей она стала ещебольше, выше ишире,
нагруди ее лежали две толстые косы.— Вкус моего супруга, он простор
любил, аневещи,— говорила она, оглядывая стены.— Музыку любил,—
унего таких вот музыкальных ящиков семь было, даже ночами иногда
вставал изаводил. Нафисгармонии играл. Аграммофонов игармоник
немог выносить. «Хованщиной» очень восхищался, нарочно ездил встолицу, послушать.
Самгин отметил, чтоона говорит омуже тоном девицы иззажиточной
мещанской семьи, какбудто она дозамужества жила вглухом уезде, посчастливому случаю вышла замуж забогатого интересного купца вгубернию
ивот благодарно, сгордостью вспоминает освоей удаче. Он внимательно
вслушивался: незвучитли всловах ее скрытая ирония?
Белые двери привели внебольшую комнату сокнами наулицу ивсад.
Здесь жила женщина. Вуглу, вцветах, помещалось намольберте большое
130
128

зеркало безрамы,— его сверху обнимал коричневыми лапами деревянный
дракон. Устола— три глубоких кресла, задверью— широкая тахта сомножеством разноцветных подушек, наднею, настене,— дорогой шелковый
ковер, дальше— шкаф, тесно набитый книгами, рядом сним— хорошая
копия скартины Нестерова «Уколдуна».
Нанебольшом овальном столе бойко кипел никелированный самовар;
подшироким красным абажуром лампы— фарфор посуды, стекло ваз
играфинов.
— Это— дневная моя нора, атам— спальня,— указала Марина рукой
нанезаметную, узенькую дверь рядом сошкафом.— Купеческие мои дела
веду вмагазине, аздесь живу барыней. Интеллигентно.— Она лениво
усмехнулась ипродолжала ровным голосом:— Иобщественную службу
тамже, вгороде, выполняю, аздесь уменя люди бывают только вНовый
год, данапасху, ну инаименины мои, конечно.
Самгин осведомился: чтоназывает она общественной службой?
— Ая, видишьли, вице-председательница «Общества помощи девицамсиротам»,— школа унас, ничего, удачная школа, обучаем изящным рукоделиям, замуж выдаем девиц, оберегаем отсоблазнов. Втюремном комитете
членствую, женский корпус весь вмоих руках.— Приподняв густые брови,
она снова иуже острее усмехнулась.
— Вот эдакие, какты, даКутузов, даАлеша Гогин, разрушать государство
стараетесь, ая— замазываю трещины внем,— выходит, чтомы стобой
антагонисты инаразных путях.
Чтобы сказать что-нибудь, Самгин напомнил:
— Все дороги вРим ведут. Курить можно?
— Кури. Ятоже курю, когда читаю.
Помолчав, разливая чай, она внезапно спросила:
— Вкакой Рим-то?
— Вбудущее,— ответил Самгин, пожав плечами.
— Ну, это неочень определенно! Ядумала, скажешь: накладбище.
Поглазам ты пессимист.
Самгин ждал, когда она начнет выспрашивать его, аон тоже спросит
ее: чемона живет?
«Мне тридцать пять, ока— моложе меня года натри, четыре», подсчитал
он, аМарина сявным удовольствием пила очень душистый чай, грызла домашнее печенье, часто вытирала яркие губы салфеткой, губы становились
какбудто ещеярче, исильнее блестели глаза.
— Небоишься жить наокраине одна?
— Какаяже здесь окраина? Рядом— институт благородных девиц,
дальше нагоре— военные склады, тамчасовые стоят. Даия— неодна,—
дворник, горничная, кухарка. Вофлигеле— серебряники, двое братьев,
131
129

один— женатый, жена ислужит горничной мне. Авот вженском смысле—
одна,— неожиданно иочень просто добавила Марина.
— Скучно?— спросил Самгин, невзглянув нанее.
— Нет еще. Многие— сватаются, так какмы— дама скапиталом иде
безпрочих достоинств. Вот чтосватаются— скушно! Авообще— живу
ничего! Читаю. Английский язык учу, хочется вАнглии побывать…
— Почему именно вАнглии?
Она усмехнулась, блеснули крупные, плотно составленные зубы, ивглазах
появилась юмористические искорки.
— Авидишьли, супруг мой дважды был там, пять лет слишком прожил
иочень интересно рассказывал проангличан. Уменя так сложилось, чтоэто самый
смешной, наивный идоверчивый народ. Блаватской поверили иАнне Безант,
авот князь Петр Кропоткин, Рюрикович, иНицше, Фридрих— неудивили британцев, хотя унас Фридриха Даже после Достоевского пророком сочли. Иученые
их, Крукс, примерно, Оливер Лодж— даразве только эти двое?— проживут
атеистами лет шестьдесят и— вбога поверуют. Хотя тут, наверное, привычка
кпорядку действует, аужгде— больше порядка, чемубога вцеркви? Верно?
— Странно ты шутишь,— сказал Самгин, раздосадованный, ноилюбуясь невольно ее кокетством, начитанностью.
— Почему— странно?— тотчас откликнулась она, подняв брови.—
Даяинешучу, это уменя стиль такой, приучилась говорить опремудростях
просто, какодомашних делах. Меня очень серьезно занимают люди, которые
искали-искали свободы духа ивот будто— нашли, асвободой-тооказалась
бесцельность, надмирная пустота какая-то. Пустота, и— нет вней никакой
иной точки опоры длячеловека, кроме его вымысла.
— Разве ты… ядумал, чтоты— верующая,— сказал Самгин, недоверчиво взглянув налицо ее, впотемневшие глаза,— она продолжала, легко
соединяя слова:
— Печально, когда человек сосредоточивается наплотском своем существе
инаразуме, отметая илиугнетая дух свой, начало вселенское. Аристотель
в«Политике» сказал, чточеловек вне общества— илибог илизверь. Богоподобных людей— невстречала, азверье среди них— мелкие грызуны
илиже барсуки, которые защищают вонью жизнь свою инору.
Полегкости, скоторой ода говорила, Самгин догадывался, чтоона часто говорит такие речи, ипочувствовал вее словах нечто, заставившее его
подозрительно насторожиться.
— Ты много читаешь?— спросил он.
— Ямного читаю,— ответила она ишироко улыбнулась, янтарные
зрачки разгорелись ярче— НоясАристотелем, также какисМарксом,—
несогласна: давления общества наразум ибытия насознание— неотрицаю,
нодух мой— неограничен, дух— сила неземная, а— космическая, скажем.
132
130
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]
