Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Жизнь Клима Самгина. В 4 частях. Ч.3
.pdf
— Аяуже уложилась.
Лицо унее было замкнутое, брови нахмурены, глаза потемнели.
— Ну… Если захочешь повидаться сомной— Лютовы всегда знают, где я…
— Конечно— захочу!
— Чай пить уже некогда, проспал ты,— сказала она, вздохнув, поку-
сывая губы, азатем сердито спросила:— Небоишься, чтоарестуют тебя?
— Меня? Зачто?— удивленно спросил Самгин.
— Ну— зачто! Непритворяйся. По-моему— всех вас перестреляют.
— Ну, полно,— сказал Самгин, целуя ее руку, ивнезапно длясебя
спросил:— Ты осебе все рассказала Зотовой?
— Ей— все расскажешь, чтоона захочет знать, это такой… насос!
Подойдя кнему, она сняла очки сего носа и, заглядывая вглаза ему,
ворчливо, тихо заговорила:
— Необижайся, что— жалко мне тебя, правоже— необидно это!
Незнаю, каксказать! Одинокий ты, да? Очень одинокий?
Самгин растерялся,— впервые говорили ему слова стаким чувством.
Невольным движением рук он крепко обнял женщину ипробормотал:
— Ну, чтоты? Зачем?
И— замолчал, незная, каклучше: чтоб она говорила, илинужно целовать
ее— иэтим заставить молчать? Аона горячо шептала:
— Ты— недумай, яктебе ненапрашиваюсь влюбовницы надесять
лет, япросто так, отдуши,— думаешь, янезнаю, чтозначит молчать? Один
молчит— сказать нечего, адругой— некому сказать.
Крепко сжимая ладонями виски его, она сказала ещетише:
— И— вот что: ты сЗотовой неочень… «Ревнует?»— мелькнула уСамгина догадка, и— все стало проще, понятней.
— Неоткровенничай сней.
Он, усмехаясь, гладя ее голову, спросил:
— Почему?
— Пронее нехорошо говорят здесь.
— Кто?
— Многие.
Вдверь постучали, всунул голову старичок слуга исказал:
— Провожать приехали!
— Ну, прощай,— сказала Дуняша. Самгин почувствовал, чтоона целует
его нетак, каквсегда,— нежнее, чтоли… Он сказал тоже шопотом:
— Спасибо! Этого янезабуду. Смахивая платком слезы, она ушла. Самгин
подошел кзапотевшему окну, вытер стекло иприложился кстеклу лбом,
вспоминая: когда ещеон был так взволнован? Когда Варвара сделала аборт?
«Нотогда ябоялся, а— теперь?»
Было ясно: ему жалко, чтоДуняша уехала.
143
141

«Ревнует»— это глупо яподумал».
Уподъезда гостиницы стояло две тройки. Дуняшу усаживал всани седоусый военный, толпилось ещечеловек пять солидных людей. Подъехала
насером рысаке Марина. Подождав, когда тройки уехали, Самгин тоже
решил ехать навокзал, кстати ипозавтракать там.
Стоя вбуфете уокна, он смотрел наперрон, из-закосяка. Дуняшу невидно
было втолпе, окружавшей ее. Самгин машинально сосчитал провожатых:
тридцать семь человек мужчин иженщин. Марина— заметнее всех.
«Тридцать семь,— повторил он просебя.— Слава!»
Седой военный ловко подбросил Дуняшу наступеньки вагона, ивместе
сэтим он какбы толкнул вагон,— про-. вожатые хлопали ладонями, Дуняша
бросала им цветы.
Провожая ее глазами, Самгин вспомнил обычную фразу: «Прочитана
ещеодна страница книги жизни». Чувствовал он себя очень грустно—
ипришлось упрекнуть себя:
«Аявсе-таки немножко сентиментален!»
Он сел пить кофе против зеркала ивнепонятной глубине его видел свое
очень истощенное, бледное лицо, азаплечом своим— большую, широколобую
голову, всветлых клочьях волос, похожих нахлопья кудели; голова низко
наклонилась надстолом, пухлая красная рука работала вилкой втарелке,
таская врот куски жареного мяса. Очень противная рука.
Когда вдверях буфета сочно прозвучал голос Марины, лохматая
голова быстро вскинулась, показав смешное, плоское лицо, сшироким
носом инеобыкновенными глазами,— очень большие белки ималенькие,
небесно-голубые зрачки. Собственник этого лица поспешно привстал,
взглянул взеркало, одной рукой попробовал пригладить волосы, асалфеткой вдругой руке вытер лицо, каквытирают его платком,— щеки,
лоб, виски. Затем он сел, беспокойно мигая; брови унего были белесые,
также какмаленькие усики, иэта растительность была почти незаметна
нажелтоватой коже плоского, пухлого лица. Кнему подошла Марина,—
он поднялся наноги инеловко толкнул нанее стул; она успела подхватить
падавший стул и, постукивая ладонью поспинке его, неслышно сказала
что-толохматому человеку; он вответ потряс головой ихрипло кашлянул,
аМарина подошла кСамгину.
— Опоздал проводить Дуняшу?— спросила она, внимательно разглядывая его.— Мороз, аты все таешь. Зайди комне, насчет денег.
— Когда можно?
Она сказала, чточерез полчаса будет вмагазине, иушла. Самгину показалось, чтоговорила она сним суховато, даиглаза ее смотрели жестко.
Взеркало он видел, чтолохматый человек наблюдает заним тоже недоброжелательно и, кажется, готов подойти кнему. Все это было очень скучно.
144
142

«Ещедень, два и— уеду отсюда,— решил он, нототчасже представил
себе Варвару.— ВКрым уеду».
Когда он вошел вмагазин Марины, красивенький Миша, низко поклонясь, указал ему молча надверь вкомнату. Марина сидела надиване, засамоваром, вруках унее— серебряное распятие, она ковыряла его головной
шпилькой итерла куском замши. Налила чаю, неспросив— хочетли он,
затем осведомилась:
— Напохоронах остатков губернатора небыл?
— Нет. Кажется, говорят: останков?
— Верно, останков! Угрожающую речь сказал всторону вашу прокурор.
Ты— что, сочувствуешь, втайне, террору-то?
— Никрасному, нибелому.
— Вчера гимназист застрелился, единственный сын богатого купца.
Родитель— простачок, русак, мать— немка, асын, говорят, бомбист. Вот
как,— рассказывала она, неглядя наКлима, усердно ковыряя распятие.
Он спросил:
— Чтоэто ты делаешь?
— Поп крест продал, вещь— хорошая, старинное немецкое литье.
Говорит: вземле нашел. Врет, ядумаю. Мужики, наверное, вкакой-нибудь
усадьбе состены сняли.
— Был яуЛидии,— сказал Самгин, и, помимо его воли, слова прозвучали вызывающе.
— Знаю. Обо мне расспрашивал. Самгин заметил, чтоуши ее покраснели, исказал мягче:
— Поверь, чтоэто непростое любопытство.
— Верю. Весьма лестно, если непростое. Она замолчала. Самгин, подождав, сказал уже совсем примирительно:
— Ты несердись,— сама виновата! Прячешься вкакую-тотаинственность.
— Перестань, атоглупостей наговоришь, стыдно будет,— предупредила она, разглядывая крест.— Янесержусь, понимаю: интересно! Девушка
втеатрах петь готовилась, эстетикой баловалась и— вдруг выскочила
замуж закакого-токупца, торгует церковной утварью. Тут, пожалуй, даже
смешное есть…
— Необычное,— вставил Самгин, аона продолжала лениво иравнодушно:
— Могу поверить, чтоты любопытствуешь понужде души… Новсеже
проще былобы спросить прямо: какверуешь?
Она выпрямилась, прислушиваясь, и, бросив крест надиван, бесшумно
подошла кдвери вмагазин, заговорила строго:
— Ты чтоделаешь? А? Запри магазин иступай домой. Что-о?
Скрылась вмагазин, и, пока она распекала тамлепообразного отрока,
Самгин встал, спрашивая себя:
145
143

«Чтомне надобно отнее?»
Вуглу, намаленькой полке стояло десятка два книг воднообразных
кожаных переплетах. Он прочитал накорешках: Бульвер Литтон «Кенельм
Чиллингли», Мюссе «Исповедь сына века», Сенкевич «Бездогмата», Бурже
«Ученик», Лихтенберже «Философия Ницше», Чехов «Скучная история».
Самгин пожал плечами: странно!
— Книжками интересуешься?— спросила Марина, иголос ее звучал
явно насмешливо:— Любопытные? Все— наодну тему,— онищих духом,
отех, чей «румянец воли побледнел подгнетом размышления»,— каксказано
уШекспира. Супруг мой особенно любил Бульвера и«Скучную историю».
— Аты, кажется, читаешь повопросам религии, философии?
— Читала немножко, но— тоскливо это,— сказала она, снова садясь
надиван, и, вооружаясь шпилькой, добавила:
— Литераторы философствуют прозрачней богословов ифилософов,
уних мысли воображены влицах искудость мыслей— яснее видна.
Работая шпилькой, она продолжала, легонько вздохнув:
— Тебе охота знать, веруюли явбога? Верую. Но— втого, которого
вдревности звали Пропатор, Проарх, Эон,— ты сгностиками знаком?
— Нет,— тоесть…
— Незнаком. Ну, так вот… Они учили, чтоЭон— безначален, нонекоторые утверждали начало его всоборности мышления онем, встремлении
познать его, аизэтого стремления ивозникла соприсущая Эону мысль Эннойя… Это— неразум, асила, двигающая разумом изглубины чистейшего
духа, отрешенного отземли иплоти…
Всамоваре точно комары пели. Марина говорила вполголоса, какбы
длясебя, неглядя наСамгина, усердно ковыряя распятие; Самгин слушал,
недоумевая, неверя, ноожидая каких-тоочень простых, серьезных слов,
идумал, чтокее красивой, стройной фигуре неидет скромное, темненькое
платье торговки. Она произносила имена ересиархов, ортодоксов, апологетов христианства, философов,— все они были мало знакомы илинезнакомы Самгину, иразноречия ихнеинтересовали его. Говорила она долго,
ноСамгин слушал невнимательно, премудрые слова ее одухе скользили
мимо него, исчезали вместе сдымом отпапиросы, память воспринимала
лишь отдельные фразы.
— Душа сопричастна страстям плоти, духже— бесстрастен, ицель его
очищение, одухотворение души, ибо мир исполнен душ неодухотворенных…
Сунув распятие вугол дивана, вытирая пальцы чайной салфеткой, она
продолжала говорить ещемедленнее, равнодушней, иэто равнодушие будило вСамгине чувство досады.
«Зачем этой здоровой, грудастой и, конечно, чувственной женщине
именно такое словесное облачение?— размышлял Самгин.— Былобы
146
144

естественнее идостоверней, еслиб она вкусным своим голосом говорила
обоге церковном, боге попов, монахов, деревенских баб…»
Он видел, чтораспятие торчит вуглу дивана вниз головой ичтоМарина,
замолчав, тщательно намазывает бисквит вареньем. Эти мелочи заставили
Самгина почувствовать себя разочарованным, точно Марина отняла унего
какую-тосмутную надежду.
— Все это слишком премудро и… далеко отменя,— сказал он ихотел
усмехнуться, ноусмешка унего невышла, аМарина— усмехнулась снисходительно.
— Вижу, чтоскушно тебе.
— И, всущности,— чтоже ты сказала осебе?
— Сказала все, чтоследовало…
Он спросил ее пренебрежительно инасмешливо, желая рассердить этим,
аона ответила втоне человека, который нехочет спорить иубеждать, потому
чтоленится. Самгин почувствовал, чтоона вложила всвои. слова больше
пренебрежения, чемон всвой вопрос, ионо унее— естественнее. Скушав
бисквит, она облизнула губы, иснова заклубился дым ее речи:
— Вы, интеллигенты, встатистику уверовали: счет, мера, вес! Это все
равно, какпоклоняться бесенятам, забыв оСатане…
— Ктоже Сатана?
— Разум, конечно.
— Эх, Марина, дочего это старо, плоско,— сказал Самгин, вздыхая.
— Исконно русское, народное. Авы— чтопридумали? Конституцию?
Чемже икакпоможет конституция смертной-тоскуке твоей?
— Яосмерти недумаю.
— Скука иесть смерть. Потому инедумаешь, чтоперестал жить.
Сказав это, она взяла распятие ивышла вмагазин.
«Конечно, она живет неэтой чепухой»,— сердито решил Самгин, проводив глазами ее статную фигуру. Осмотрел уютное логовище ее, окованную
полосами железа дверь водвор иживо представил, какМарина, ночуя здесь,
открывает дверь любовнику.
«Вот это— достоверно!»
Затем он решил, чтозавтра уедет вМоскву ипотом вКрым.
— Слушай-ко, чтоятебе скажу,— заговорила Марина, гремя ключами,
становясь против его. И, каждым словом удивляя его, она деловито предложила: нехочетли он обосноваться здесь, вэтом городе? Она уверена,
чтоему безразлично, где жить…
— Почему ты так думаешь?
— Городок— тихий, спокойный,— продолжала она, неответив ему.
Жизнь дешевая. Ябы поручила тебе кое-какие мои делишки всуде, подыскалабы практику, устроила квартиру. Ну— как?
147
145

— Предложение— неожиданное, и… надо сообразить,— сказал Самгин,
чувствуя, чтоего удивление становится похожим наробость.
— Сообрази. Атеперь— отпусти меня, поеду губернаторшу утешать.
Унас губернаторша— сестра губернатора, он был вдовец, иона вертела
его, какверетено.
Говоря, она одевалась. Вышли надвор. Марина заперла железную дверь
большим старинным ключом испрятала его вмуфту. Двор был маленький,
тесный, иотовсюду нанего смотрели окна, странно стесняя Сангина.
— Так— сообрази! Поживешь здесь, отдохнешь, одумаешься.
Разошлись вразные стороны. Самгин шагал неспеша, взвешивая
предложение Марины, хотя уже признавал, чтооно неплохо устраивает его.
«Поживу тихо, наедине ссамим собою…»
Но, вспомнив, чтоединственным его сожителем всегда был он сам,
зачеркнул одиночество.
«Дуняша будет приезжать. Изредка. Распутный ребенок. Любопытнейшие
фигуры создает жизнь. Иэта Зотова сее Пропатором. Странно закончила
она свою лекцию. Напрасно яраздражался против нее».
Он надругойже день сообщил ей свое решение.
— Вот ихорошо,— радушно сказала она.— Бери деньги, поезжай,
кланяйся Алеше Гогину.
— Ты его знаешь?
— Ну да! Жил он здесь, месяца два, действовал. Унас ведь город эсеровский, иАлешу заклевали.
— Интересный ты человек!— искренно удивился Клим.— Какэто ты
объединяешь мистику и…
— Во-первых— гностицизм вовсе немистика, аво-вторых— есть поговорка: «Большой мешок— неглиняный горшок, чтониположь умело— все
будет цело, знай— носи, данебольно тряси».
— Это— любопытство Евы? Посмеиваясь, Марина ответила:
— Ева-тоодним грехом заинтересовалась, ая, может быть,— всеми…
— Любопытством непроживешь,— сказал Самгин, вздохнув, аМарина
спросила:
— Пробовал?
Ипосле этого они оба немножко посмеялись. ВМоскве все разыгралось
очень просто. Варвара встретила, какстарого знакомого, который могбы
инеприезжать, новидеть его все-таки интересно. Задве недели она похудела, поблекла, глаза окружены тенями, блестят тревожно ивопросительно.
Черное, безукрашений, платье придает ей вид унылой вдовы. Когда Самгин
сказал ей, чтонамерен жить впровинции, она, опустив голову, откликнулась
несразу, заставив его подумать:
148
146

«Сейчас начнется нечто неприятное, фальшивое!» Ноон ошибся. Вздох-
нув, Варвара сказала:
— Японимаю тебя. Жить вместе— уже нет смысла. Ивообще янемоглабы жить впровинции, ятак крепко срослась сМосквой! Атеперь, когда
она пережила такую трагедию,— она ещеближе мне.
Опривязанности кМоскве Варвара говорила долго, лирически, книжно,
Самгин, неслушая ее, думал:
«Была безрадости любовь», ноянеожидал, что«разлука будет безпечали».
Ипочувствовал, что«безпечали» все-таки немножко обидно, темболее обидно, чтоВарвара начала говорить деловито иглаза ее смотрят
спокойно:
— Думаю поехать заграницу, пожить тамдовесны, полечиться ивообще
привести себя впорядок. Яверю, чтоДума создаст широкие возможности
культурной работы. Неповысив уровня культуры народа, мы будем бесплодно тратить интеллектуальные силы— вот чтовнушил мне истекший
год, и, прощая ему все ужасы, яблагодарю его.
Самгин иронически отметил:
«Гладко говорит. Выучили,— глупее стала». Хотелось, чтоб ее речь, монотонная— точно осенний дождь, перестала звучать, ноВарвара украшалась словами ещеминут двадцать, иСамгин непоймал среди них ниодной
мысли, которая небылабы знакома ему. Наконец она ушла, оставив настоле
носовой платок, откоторого исходил запах едких духов, аон отправился
вкабинет разбирать книги, единственное богатство свое.
Нашел папку сколлекцией нелегальных открыток, эпиграмм, запрещенных
цензурой стихов и, хмурясь, стал пересматривать эти бумажки. Неприятно
было убедиться втом, каквсе они пресны, ничтожны ибездарны всравнении
стем, чтопечатали сейчас юмористические журналы.
«Прошлое»,— подумал он и, неприбавив «мое», стал разрывать намелкие
клочья памятники дешевого свободомыслия июношеского своего увлечения.
Цесаревич Николай!
Если царствовать придется,
Так ужты незабывай,
Чтополиция дерется!
— читал Самгин иморщился,— теперь такие вещи— костюм настолько
изношенный, чтоего даже нищему подарить былобы стыдно.
«Сотни людей увлекались этим»,— попробовал он утешить себя, разрывая бумажки все более торопливо имелко, ауничтожив эту связь свою
спрошлым, ногою примял клочки бумаги вкорзине исудовольствием
закурил папиросу.
149
147

Через час он сидел вквартире Гогиных, против Татьяны. Он редко
встречал эту девушку, помнил ее веселой, сдурашливой речью, сострым
блеском синеватых, задорных глаз. Она была насмешлива, несимпатична
ему иникогда невозбуждала желания познакомиться снею ближе. Теперь
ее глаза были устало прикрыты ресницами, лицо похудело, вытянулось,
нездоровый румянец горел нащеках,— покашливая, она лежала накушетке, вытянув ноги, прикрытые клетчатым пледом. Казалось, чтоона
постарела лет надесять. Глуховатым, бесцветным голосом чахоточной
она говорила:
— Деньги— опоздали. Алексей арестован вРостове исним Любаша
Сомова. Вы знали Спивак? Тоже арестована, стипографией, неуспев ее
поставить. Ее сын, Аркадий, унас.
— Вы нездоровы?— спросил Самгин.
— Каквидите. Абыл такой Петр Усов, слепой; он выступил намитинге,
иподороге домой его убили, буквально растоптали ногами. Необходима
организация боевых дружин, и— «око заоко, зуб зазуб». Уэсеров будет
раскол повопросу отерроре.
Говорила она бессвязно, глаза ее нестерпимо блестели.
— Увас, видимо, поднимается температура.
— Ничего незначит, сидите!
Самгин сказал, чтоон неимеет времени,— Татьяна, протянув ему руку,
спросила:
— Чтовы думаете делать?
— Ещенерешил,— сухо ответил Самгин, торопясь уйти.
«Осталась где-товне действительности, живет бредовым прошлым»,
думал он, выходя наулицу. Судивлением идаже недоверием ксебе он
вдруг почувствовал, чтодесяток дней, прожитых вне Москвы, отодвинул
его отэтого города иотлюдей, подобных Татьяне, очень далеко. Это было
странно итребовало анализа. Это какбы намекало, чтопринекотором
напряжении воли можно выйти изпорочного круга действительности.
«Изцарства мелких необходимостей вцарство свободы»,— мысленно
усмехнулся он ивспомнил, чтововсе ненапрягал воли длятакого прыжка.
Это было ещеболее странно. Чувство недоверия кпрочности своего
настроения волновало.
«Все вмире стремится кболее илименее устойчивому равновесию,
напомнил он себе.— Действительности дан революционный толчок, она
поколебалась, подвинулась вперед итеперь…»
— Здравствуйте, товарищ Самгин!
Сним негромко поздоровался ипошел вногу, заглядывая влицо его,
улыбаясь, Лаврушка, одетый вдлинное инепофигуре широкое синеватое
пальто, впротертой долысин каракулевой шапке наголове, вваляных сапогах.
150
148

Самгин дважды смерил его глазами и, подняв воротник своего пальто,
оглянулся, ускорил шаг, аЛаврушка, какбы отдавая отчет, говорил быстро,
вполголоса, срадостью:
— Рука— зажила, только пятнышко осталось, вроде— оспу привили.
Теперь— учусь. АПавел Михайлович помер.
— Ктоэто?— спросил Самгин.
— Медникже! Медника-то— забыли?
— Ага…
— Простудился и— готов!
— Ну,— всего доброго!— пожелал Самгин, направляясь кизвозчику,
ноприостановился ивдруг тихонько спросил:
— А— Яков?
— Ничего-о!— тоже тихо ивсе срадостью откликнулся Лаврушка.
Целехонек. Он теперь неЯков. Вот— ужон действительно…
— Ну, прощай!
Сидя всанях извозчика, Самгин соображал:
«Зачем яспросил проЯкова? Странный каприз памяти… Разумеется—
это неможет быть ничем иным,— именно каприз». Итотчас подумал:
«Кажется, я— убеждаю себя?»
Затем, опустив воротник пальто, строго сказал извозчику:
— Скорей!
Захотелось сегодняже, сейчас уехать изМосквы. Была оттепель, мостовые
порыжели, всыроватом воздухе стоял запах конского навоза, дома какбудто
вспотели, голоса людей звучали ворчливо, ираздирал уши скрип полозьев
пообнаженному булыжнику. Избегая разговоров сВарварой ивстреч сее
друзьями, Самгин днем ходил помузеям, вечерами посещал театры; наконец— книги ивещи были упакованы взаказанные ящики.
Он почти благодарно поцеловал руку Варвары, она— отвернулась всторону, прижав платок кглазам.
Ивот, безболезненно порвав связь сженщиной, закончив полосу жизни,
чувствуя себя свободным, настроенный лирически мягко, он— который
раз? сидит ввагоне второго класса среди давно знакомых, обыкновенных
людей, носегодня вних чувствуется что-тоновое иони возбуждают несовсем
обыкновенные мысли. Рядом сним, уокна, читает сатирический журнал
маленький человечек, розовощекий, курносый, скруглыми иочень голубыми
глазками, размером впуговицу жилета. Он весь, отгалстука до-ботинок,
одет вновое, икогда он двигался— нанем что-тохрустело,— должно быть,
накрахмаленная рубашка илиподкладка синего пиджака. Сдругого бока
толстая, шерстяная женщина, вкруглых очках, скруглой изфанеры коробкой
дляшляп; вкоробке возились имяукали котята. Напротив— рыжеватый
мужчина срастрепанной бородкой налице, изъеденном оспой, свеселым
151
149

взглядом темных глаз,— глаза какбудто чужие наего сухом игрязноватом
лице; рядом сним, очевидно, жена его, большая, беременная, вбархатной
черной кофте, сдлинной золотой цепочкой нашее инагруди; лицо унее
широкое, доброе, глаза серые, ласковые. Вуглу дивана съежился, засунув
руки вкарманы пальто, закрыв глаза, остроносый человек вкотиковой
шапке, ничем неинтересный.
Самгин подумал, чтоон уже непервый раз видит таких людей, они также
обычны ввагоне, какнеизбежно заокном вагона мелькание телеграфных
столбов, небо, разлинованное проволокой, кружение земли, окутанной
снегом, инаснегу, точно бородавки, избы деревень. Все было знакомо, все
обыкновенно, и, каквсегда, люди много курили, что-тожевали.
«Всущности, есть много оснований думать, чтоименно эти люди основной материал истории, сырье, изкоторого вырабатывается все остальное
человеческое, культурное. Они и— крестьянство. Это— демократия, подлинный демос— замечательно живучая, неистощимая сила. Переживает все
социальные истихийные катастрофы ипокорно, неутомимо ткет паутину
жизни. Социалисты недооценивают значение демократии».
Эти новые мысли слагались очень легко ипросто, какдавно уже прочувствованные. Соблазнительно легко. Номешал думать гул голосов вокруг.
Заспиной Самгина, всоседнем отделении, уже началась дорожная беседа,
говорило несколько голосов одновременно,— икаждый какбы старался
прервать ехидно сладкий, взвизгивающий голосок, который быстро произносил вятским говорком:
— Ну— ичтоже, чегоже ожидать? Разделение власти— чтозначит? Это
значит— многовластие. Чтоже: адвокаты изевреев, будущие властители
наши,— они умнее родовитого дворянства икупечества, которое вчера
влаптях щеголяло, асегодня миллионами ворочает?
Минуты две никто немог заглушить голос, он звучал, точно бубенчик,
затем его покрыл густой ивлажный бас:
— Власть действительно ослабла, иэто потому, чтодуховенство лишено
свободы проповеди. Преосвященный владыко Антонин истинно имужественно сказал: «Слово божие неслышно вбезумнейшем, иноязычном хаосе
шума газетного, иэто есть главнейшее зло»…
— Во-отоно! Разболтали, расхлябали Россию-то!
— Верно!— очень весело воскликнул рябой человек, зажмурив глаза
ипотрясая головой, азатем открыл глаза и, также весело глядя влицо
Самгина, сказал:
— Амежду прочим— замечательно осмелел народ, чтодумает, тоиговорит…
Женщина, почесывая одной рукой подмышкой, другою достала изкармана конфету вяркой бумажке иподала мужу.
152
150
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]
