Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Жизнь Клима Самгина. В 4 частях. Ч.3
.pdf
— Дайте палку,— сказал студент Николаю, апарню скомандовал: Вста-
вай! Ну, держись заменя, бери палку! Стоишь? Ну, вот! А— орал! орал!
Парень стоял, искривив рот, ибормотал:
— Ах ты, господи…
Открылась дверь содвора, один задругим вошли Яков, солдат, водопро-
водчик; солдат осмотрел кухню исказал:
— Винтовку отдайте мне,— вот она! Яков подошел кпарню и, указав
насолдата, спросил очень мягко:
— Он командовал отрядом вашим?
— Он,— сказал парень, щупая ногу.
— Один?
— Старшой был, тот— убежал.
— Вы, господа, никак несудьи мне,— серьезно сказал солдат.— Вы
сомной ничего неможете исделать, какясполнял приказ…
— Нуте-с, товарищ,— обратился Яков кводопроводчику.
Самгин ушел встоловую.
«Ядолжен сказать Якову, чтоэтот идиот знает меня, потому что…»
Нооснования длясообщения Якову он ненаходил.
«Каквсе это… глупо!— решил он, присаживаясь уокна.— Безнадежно,
неисправимо глупо».
Лаврушка внес самовар, сразбегу грохнул его настол и, растянув рот
доушей, уставился наСамгина, чего-тоожидая. Самгин исподлобья, через
очки, наблюдал заним. Недождавшись ничего, Лаврушка тихо сказал:
— Обязательно застрелят солдата, ей-богу!
— Одного?— вполне равнодушно спросил Самгин.
— Ябы— обоих! Какого чорта? Их— много, анас горсточка…
— Да,— неопределенно откликнулся Самгин. Лаврушка побежал кдвери,
нообернулся исвосторгом сообщил:
— Одна пуля отщепила доску, адоска ка-ак бабахнет Якова-товарища
поноге, он так изавертелся! Аябашкой хватил посундуку, когда Васю
убило. Это ясостраха. Косарев-токакстонал, когда ранило его, студент…
Он исчез. Самгин, заваривая чай иглядя, какльется изкрана струя
кипятка, чувствовал, чтоподкожей его струится холод.
«Мальчик— прав, борьба должна быть беспощадной…»
Изкухни доносился странно внятный голос Якова.
Самгин нерешительно встал, вышел вполутемную комнату пред кухней, достал изкармана пальто револьвер ивыглянул вкухню,— тамЯков
говорил Насте:
— Так чтомучается рабочий народ тоже ипосвоей глупости…
— Нехотители чаю?— предложил Самгин.
— Спасибо, некогда.
51
53

Тогда Самгин показал ему револьвер.
— Аненаучите меня, какнадо чистить?
Яков взял браунинг, сунул его вкарман пальто.
— Тут унас есть мастер поэтой части, он сделает. Самгин хотел при-
творить дверь, ноЯков, подставив ногу, спросил его:
— Сказали мне— раненый знает вашу личность.
— Да, представьте…
Завязывая концы башлыка нагруди, Яков сказал вдумчиво:
— Могут быть неприятности длявас…
— Возможно. Если, конечно, восстание будет неудачно,— сказал Самгин
иподумал, что, кажется, он придал этим словам смысл итон вопроса. Яков
взглянул нанего, усмехнулся и, двигаясь кдвери надвор, четко выговорил:
— Невэтот раз, так— вдругой… Возвратясь встоловую, Клим уныло
подошел кокну, Вкрасноватом небе летала стая галок. Наулице— пусто.
Пробежал студент свинтовкой вруке. Кошка вылезла изподворотни. Белая
счерным. Самгин сел кстолу, налил стакан чаю. Где-товнутри себя, очень
глубоко, он ощущал какбы опухоль: неболезненная, нотяжелая, она росла.
Вскрывать ее словами— нехотелось.
«Солдат этот, конечно,— глуп, но— верный слуга. Какповар. Анфимьевна.
Таня Куликова. И— Любаша тоже. Всущности, общество держится именно
такими. Бескорыстно отдают всю жизнь, все силы. Никакая организация
невозможна безтаких людей. Николай— другого типа… Итот, раненый,
торговец копченой рыбой…»
Именно обэтом человеке нехотелось думать, потому чтодумать онем
унизительно. Опухоль заболела, вызывая ощущение, похожее напозыв
ктошноте. Клим Самгин, облокотясь настол, сжал виски руками.
«Какбессмысленна жизнь…»
Вошла Анфимьевна и, невыпуская изруки ручки двери, опустилась настул.
— Егор пропал,— сказала она придушенно, несвоим голосом и, приподняв синеватые веки, уставила наКлима тусклые, стеклянные зрачки
всетке кровавых жилок.— Пропал,— повторила она.
«Страшные глаза!»— отметил Самгин итихонько спросил:— Какже
решили сэтими… солдатами?
Анфимьевна тяжело поднялась, подошла кбуфету итам, гремя посудой,
тоже спросила:
— Акакбыть?— И, подходя кстолу счашкой вруке, она пробормотала:— Ночью отведут куда подальше даизастрелят.
Самгин выпрямился настуле, ожидая, чтоещескажет она, астаруха,
тяжело дыша, посапывая носом, долго наливала чай вчашку,— руки ее
дрожали, пальцы несразу могли схватить кусок сахара.
— Всякому— себя жалко,— сказала она, садясь кстолу.— Темживем.
54
52

Самгин устал ждать ирешительно, даже строго, спросил:
— Итого идругого?
Раскалывая сахар намелкие кусочки, Анфимьевна неторопясь, ворчливо
иравнодушно начала рассказывать:
— Яговорю Якову-то: товарищ, отпустилбы солдата, он— разве злой?
Дурак он, а— чтоубивать-то, дураков-то? Михаиле— другое дело, он тут
кругом всех знает— иВинокурова, иЛизаветы Константиновны племянника,
иЗатёсовых,— всех! Он ведь покойника Митрия Петровича сын,— помните,
чай, лысоватый, вофлигере уРаспоповых жил, Борисов— фамилия? Пьяный
человек был, аумница, добряк.
Говоря, она прихлебывала чай, а— выпив, постучала ногтем почашке.
— Ну вот— трещина, асевриз новый! Ох, Настасья, медвежьи лапы…
Самгин слушал ее тяжелые слова, ивнем росло, вскипало, грея его,
чувство уважения, благодарности кэтому человеку; наслаждаясь этим
чувством, он даже ненаходил слов выразить его.
— Ктомуже Михайло-тоираненый, говорю. Хороший человек товарищ этот, Яков. Строгий. Все понимает. Все. Егора все ругают, аон сЕгором
говорит просто… Кудаже это Егор ушел? Ума неприложу…
— Вы так часто ссорились сним,— ласково напомнил Самгин.
Все ещерассматривая чашку, постукивая поней синим ногтем, Анфимьевна сказала:
— Муж.
— Как?— спросил Самгин, уверенный, чтоона оговорилась, ностаруха,
вздохнув, повторила тоже слово:
— Муж. Судьба моя.
Зрачки ее какбудто вспыхнули, посветлели насекунду итутже замутились серой слезой, растаяли. Ослепшими глазами глядя настол, щупая его
дрожащей рукой, она поставила чашку мимо блюдца.
— Одиннадцать лет жила сним. Венчаны. Тридцать семь неживу.
Встретимся где-нибудь— чужой. Перед последней встречей девять лет
невидала. Думала— умер. Аон наСухаревке, жуликов пирогами кормит.
Эдакий-то… мастер, э-эх!
Вытирая глаза концом передника, она всхлипнула ипростонала, какмолодая.
Самгин встал и, волнуясь, совершенно искренно заговорил:
— Вы, Анфимьевна,— замечательная женщина! Вы, всущности, великий человек! Жизнь держится кроткой инеистощимой силою таких людей,
каквы! Да, это— так…
Ему захотелось назвать ее поимени иотчеству, ноимени ее он незнал.
Астаруха, пользуясь паузой, сказала:
— Ну, чтоуж… Вот, Варюша-то… Яее какдочь люблю, монахини набога
неработают, какянанее, аона меня захудые простыни воровкой сочла.
53
55

Кричит, ногами топала, там— учерной сотни, убыка этого. Каково мне?
Простыни-тодляраненых. Прислуга бастовала, ая— работала, милый!
Думаешь— нестыдно было мне? Опятьже иты,— ты вот здесь, тут—
смерти ходят, аона ушла, да-а!
Самгину уже нехотелось говорить, исмотреть настаруху неловко было.
— Ну— ладно,— она встала.— Чемятебя кормить буду? Вдоме— ничего нету, взять негде. Ребята тоже голодные. Целые сутки нахолоде. Деньги
свои явсе прокормила. ИНастенка. Тыбы дал денег…
— Конечно!— заторопился Самгин.— Разумеется. Вот…
— Ну, яишницу сделаю. Уакушерки куры ещенесутся…
Он вздохнул свободнее, когда Анфимьевна ушла. Шагая покомнате, он
думал, чтоживет, точно накачелях: вверх, вниз.
«Удивительно верно это уСологуба…»
Хотелось придумать свои, никем несказанные слова, нотаких слов
ненаходилось, подвертывались наязык всё старые, давно знакомые.
«Действительно— таинственный народ. Народ, решающий прежде
всего проблему морали. Марксисты глубоко ошибаются… Какпросто она
решила сэтим, Михаилом…»
Он снова почувствовал прилив благодарности кстарой рабыне. Нотеперь
кблагодарности примешивалось смущение, очень похожее настыд. Было почему-тонеловко оставаться наедине ссамим собою. Самгин оделся ивышел надвор.
Николай отворял изатворял калитку ворот,— она пронзительно скрипела;
он приподнял ее ломом истал вбивать обухом топора гвоздь впетлю,— изо
рта унего торчали ещедва гвоздя. Работал он, каквсегда, иотом, чтоон убил
солдата, нехотелось вспоминать, даже какбудто неверилось, чтоэто было.
Наулице тоже все обыденно, ново только красноватое пятно подворотами
напротив,— фельдшер Винокуров все-таки несовсем соскоблил его. Солнце
тоже мутнокрасное; летают редкие снежинки, иони красноваты вего лучах,
какэто нередко бывает зимою вярких закатах солнца.
Накрыльце соседнего дома сидел Лаврушка рядом счумазым парнем;
парень подпоясан зеленым кушаком, набоку унего— маузер вдеревянном
футляре. Он вкусно курит папиросу, аЛаврушка говорит ему:
— Ялюблю бояться; занятно, когда отстраха шкурка наспине холодает.
Парень сплюнул, поймал ладонью крупную снежинку, точно муху, открыл
ладонь,— вней ничего неоказалось. Он усмехнулся изаговорил:
— Меня кстраху приучил хозяин, яутрубочиста жил, какя— сирота.
Бывало, заорет: «Лезь, сволочь, сукиного сына!» Вкаменную стену полезешь,
неточтокуда-нибудь. Он ипечник был. Ему смешно было, чтоябоюсь.
— Сердитый?
— Трезвый, так— веселый. Все спрашивал: «Какдела— башка цела?»
Только он редко трезвый был.
56
54

Упаренька— маленькие, ноочень яркие глаза, налитые доглубины
синим огнем.
Прошли две женщины,— одна изних, перешагнув через пятно крови,
обернулась исказала другой:
— Смотри,— точно конь нарисован! Та, невзглянув, закуталась шалью,
акогда они остановились укрыльца фельдшера, сказала, оглядываясь:
— Понашей улице изпушки стрелять неудобно,— кривая, вдома
пушка будет попадать.
Перед баррикадой гулял, тихонько насвистывая, Калитин, вногу сним
шагал сухонький, остроглазый, сбородкой, очень похожей накисть длябритья,— он говорил:
— Стреляют они— так себе. Вообще— отряды эти охотничьи— балаган!
Авот казачишки— эти бьют кого попало. Когда мы наПресне уфабрики
Шмита выступали…
Калитин остановился, вынул из-запазухи черные часы икрикнул:
— Лаврентий— иди! Пора! Иди, Мокеев. Самгину хотелось поговорить
сКалитиным ивообще ближе познакомиться сэтими людьми, узнать—
вкакой мере они понимают то, чтоделают. Он чувствовал, чтостуденты
почему-тоотносятся кнему недоброжелательно, даже, кажется, иронически, авсе остальные люди той части отряда, которая пользовалась кухней
изаботами Анфимьевны, какбудто незамечают его. Теперь Клим понял,
что, еслиб его несмущало отношение студентов, он давнобы стоял ближе
крабочим.
Лаврушка ичеловек сбородкой ушли. Темнело. Поту сторону баррикады
возились люди; знакомый угрюмый голос водопроводчика проговорил:
— Тут— недалеко.
— Отец возьмет его?
— Брат.
— Жалко Васю.
Калитин, шагая вдоль баррикады, закуривал находу. Самгин пошел
рядом сним, спросив;
— Очень страдал товарищ?
— Неохнул,— сказал Калитин, выдув длинную струю дыма.— Вглаз
попала пуля.
— Он где работал?
— Булочник.
— Ещекого-нибудь ранили?
— Троих. Несильно.
Краткие ответы Калитина неочень поддерживали желание беседовать
сним, новсе-таки Самгин, помолчав, спросил:
— Чегоже вы надеетесь добиться? Калитин остановился исказал:
55
57

— Ясно— очевидно: свободы рабочему классу!
Авслед заэтим сам спросил, какбудто ссожалением:
— Вы чтоже— меньшевичек? Засоюз скадетами? ПоПлеханову:
доТвери— вместе?
Непословам, апотону Самгин понял, чтоэтот человек знает, чего он
хочет. Самгин решил возразить, поспорить иначал:
— Неужели вы думаете…
НоКалитин, остановись, прислушиваясь, проворчал:
— Подождите-ко…
Было слышно, чтовдали поулице быстро идут люди итащат что-тотяжелое. Предчувствуя новую драму, Самгин пошел кворотам дома Варвары;
мимо него мелькнул Лаврушка, радостно игромко шепнув:
— Пымали!
Самгин остановился вовпадине калитки, слушая задыхающийся голос:
— Пымали, товарищ Калитин! Какбился-а! Здоровенный! Ему даже
варежку врот сунули…
— Ведите всарай,— крикнул Калитин. Клим быстро вошел водвор,
встал вугол; двое людей втащили вкалитку третьего; он упирался ногами,
вспахивая снег, припадал наколени, мычал. Его били, кто-тосквозь зубы
шипел:
— Иди-и…
Самгин хотел войти вкухню, новсарае заговорил, сквозь всхлипывающий смешок, Иван Петрович Митрофанов:
— Ф-фу… Господи Исусе! Ну, напугали, напугали… И, всхлипнув так,
точно губы ожег кипятком, он ещебыстрее забормотал:
— Пож-жалуйста, пож-жалуйста! Янесопротивляюсь… Ну,— документы… Я— человек тоже рабочий. Часы. Вот деньги. И— всё, поверьте слову…
Подвору всарай прошли Калитин иводопроводчик, тамзажгли огонь.
Самгин тихо пошел туда, говоря себе, чтоэтого ненадо делать. Он встал
занеоткрытой половинкой двери сарая; сквозь щель напальто его легла
полоса света иразделила надвое; стирая рукой эту желтую ленту, он смотрел
вщель ислушал.
— Ведь это вы несерьезно,— говорил Митрофанов, все громче иторопливее.— Нельзяже, господа… товарищи… Мы живем вгосударстве…
— Молчи,— глухо сказали ему.
— Да— нет! Какже можно? Чтовы… что… Ну… боже мой…— Ивдруг,
несвоим голосом, он страшно крикнул:
— Караул… Позвольте— чтовы? Постойте!
Необычайно кратко иглухо хлопнул выстрел, итотчас погас огонь.
Самгин почувствовал, чтоэто нанего упала мягкая тяжесть, приплюснув
его кземле так, чтоподогнулись колени.
58
56

Через несколько секунд тишины снова вспыхнул огонь, ираздался голос
Калитина:
— Это ты— напрасно! Это, товарищ, недело.
— А— чего? Вот он— документ!..
— Надо было Якова подождать…
Кто-тозаговорил также торопливо, какМитрофанов.
— Лаврушку он спрашивал, кого какзовут, ну? Меня— спрашивал?
Проадвоката? Чемон руководит? Икаквообще…
— Вынесите его всад,— сказал Калитин.— Дай-ка мне книжку ивсё…
Самгин встал перед дверью исказал:
— Он был уголовный сыщик… НоМокеев, наскочив нанего, закричал
густо исвирепо:
— Охранник! Аккуратно, какваптеке! Небеспокойтесь…
Он говорил ещечто-то, ноСамгин неслушал его, глядя, какводопроводчик, подхватив Митрофанова подмышки, везет его пополу кпролому
встене. Митрофанов двигался, наклонив голову нагрудь, спрятав лицо;
пальто, пиджак нанем были расстегнуты, рубаха выбилась из-подбрюк,
ноги волочились пополу, развернув носки.
Калитин, сидя накорточках перед фонарем, рассматривал какие-тобумажки иворчал:
— Делов сегодня унас… Карточка охранного, видать…
— Вот иревольвер его,— вертел Мокеев перед лицом Самгина черный
кусок металла.— Он меня едва непристрелил, атеперь— яего изэтого…
Самгин стоял, закрыв глаза.
— Ну, довольно канители!— строго сказал Калитин.— Идем, Мокеев,
кЯкову. Все-таки это, брат… недело, если каждый будет…
— Эй, черти, помогите мне!— крикнул водопроводчик изсада.
НоКалягин иМокеев ушли содвора. Самгин пошел вдом, ощущая
противный запах итянущий приступ тошноты. Расстояние отсарая достоловой невероятно увеличилось; раньше чемон прошел этот путь, он успел
вспомнить Митрофанова втрактире, вдень похода рабочих вКремль, кпамятнику царя; крестясь мелкими крестиками, человек «здравого смысла»
горячо шептал: «Яготов, всей душой! Честное слово: обманывал излюбви
ипреданности».
«Какпросто убивают. Хотя, конечно, шпион, враг…»
ОМитрофанове подумалось безжалости, безвозмущения, анаего место
встал другой враг, хитрый, страшный, безимени инеуловимый.
«Ктовсю жизнь ставит меня свидетелем мучительно тяжелых сцен, событий?»— думал он, прислонясь спиною ктеплым изразцам печки. Ивдруг,
точно кто-топодсказал ему:
«Надо уехать заграницу. Вмаленький, тихий городок».
57
59

Глядя надвуцветный огонек свечи, он говорил себе:
«Какэто раньше непришло мне вголову? Сматерью повидаюсь».
Мать жила подПарижем, писала редко, номногословно ибрюзгливо:
жалуясь нахолод зимою вдомах, наразличные неудобства жизни, нарусских, которые «неумеют жить заграницей»; ивее эгоистической, мелочной
болтовне чувствовался смешной патриотизм провинциальной старухи…
Дверь медленно отворилась, иещемедленнее влезла вкомнату огромная
туша Анфимьевны, тяжело проплыла всумраке кбуфету и, звякая ключами,
сказала очень медленно, как-тонараспев:
— Егор-тоВасильич удавился…
— Эх, боже мой,— сдосадой, близкой котчаянию, негромко воскликнул Самгин.
— Начердаке висит,— говорила старуха, наливая чего-тоизбутылки.
Самгин слышал, какбулькает вгорлышке жидкость.
«Реветь будет».
НоАнфимьевна, гулко кашлянув, продолжала также задумчиво ипевуче:
— Пробовала снять, а— сил-тонету. Николай отказался, боится удавленников. Асам, слышь, солдата убил.
— Чтож делать?— спросил Самгин.
— Чтоделать-то? А— вам ничего ненадобно делать, ясама… Сама все
сделаю. Медник поможет. Нехорошо, станут спрашивать вас, отчего слуга
удавился?
Она замолчала, иснова зазвенело стекло, забулькало вгорлышке бутылки.
«Она пьет водку»,— сообразил Самгин.
— А— провизии нет,— вздохнула старуха.— Охо-хо. Незнаю, чемкормить.
— Ничего ненадо,— сказал Самгин, едва сдержав желание закричать.
Вы… небеспокойтесь…
— Чтоужтут,— отозвалась Анфимьевна, уходя; шла она, точно против
сильного ветра.
— Ну— сниму, а— куда девать его?— спросила она вдверях…
Самгин закрыл лицо руками. Кафли печи, нагреваясь все более, жгли
спину, это уже было неприятно, ноотойти отпечи небыло сил. После
ухода Анфимьевны тишина вкомнатах стала тяжелей, гуще, какбы только
длятого, чтобы ясно был слышен голос Якова,— он струился изкухни
вместе скаким-тоедким, горьковатым запахом:
— Когда мы ненаучимся…
Самгин отметил: «Говорить— неумеет, следовало сказать— если,
анекогда».
— …действовать организованно, так унас ничерта невыйдет. Неуспел,
говоришь? Надо было успеть, товарищ Калитин… Такие неуспехи…
60
58

Самгин отшатнулся отпечки иушел вкабинет, плотно прикрыв дверь
засобою.
Дни потянулись медленнее, хотя каждый изних, какраньше, приносил
ссобой невероятные слухи, фантастические рассказы. Нолюди, очевидно, уже
привыкли ктревогам ишуму разрушающейся жизни, также, какпривыкли
галки ивороны сутра довечера летать надгородом. Самгин смотрел наних
вокно ичувствовал, чтоего усталость растет, становится тяжелей, погружает
всостояние невменяемости. Он уже наблюдал нетак внимательно, ивсе,
чтолюди делали, говорили, отражалось внем, какнаповерхности зеркала.
Его обслуживала горничная Настя, худенькая девушка сбольшими глазами; глаза были серые, сзолотой искрой взрачках, асмотрели так, какбудто
Настя всегда прислушивалась кчему-то, чтослышит только она. Ещеболее,
чемАнфимьевна, она заботилась отом, чтобы напоить чаем инакормить
защитников баррикады. Она окончательно превратила кухню втрактир.
Анфимьевна простудилась изаболела. Последний раз Самгин видел ее
наногах поздно вечером, надругой день после того, какудавился повар.
Вкухне никого небыло, почти все люди сбаррикад, кроме дежурных,
совещались всарае. Самгина смутила тяжелая возня начердаке; он взял
лампу, вышел начерное крыльцо иувидал, чтостаруха, обняв повара сзади,
подмышки, переставляет его маленькую фигурку соступени наступень.
Повар, прижав голову клевому плечу ивысунув язык, негнулся, ноги его
были плотно сжаты; казалось, чтоунего одна нога, она стучала поступеням твердо, какнога живого, иею он упирался, нежелая спуститься
вниз. Осветив руки Анфимьевны, вспухшие нагруди повара, Самгин
осветил илицо ее, круглое, точно арбуз, окрашенное влиловый цвет,
также какее руки, аличико повара было темное ипохоже набольшую
картофелину.
— Куда вы его, куда?— шопотом спросил Самгин. Старуха, покрякивая
изадыхаясь, ответила:
— Ничего, небеспокойтесь. Уменя салазки припасены. Медник отвезет.
Он— услужливый…
Сойдя слестницы, она взяла повара поперек тела, попыталась поднять
его наплечо и— несладив, положила подноги себе. Самгин ушел, подумав:
«Вдругое время ябы помог ей».
Он уже так отупел, чтовиденное невзволновало его. Теперь Анфимьевна лежала, задыхаясь, всвоей комнате; занею. ухаживал небритый, седой
фельдшер Винокуров, человек всегда трезвый, очень болтливый, ноуважаемый всей улицей.
— Знаменитая своей справедливостью женщина, замечательнейшая,—
сипло говорил он.— Но— невытянет. Пневмония. Жаль. Старичье— умирает, молодежь— буянит. Ох, нездорова Россия…
59
61

Дважды приходили солдаты, ностреляли они издали, немного; постре-
ляют безвредно иуйдут. Баррикада неотвечала им, амедник посмеивался:
— Бесполезно патроны тратят, сукины сыны… Ихвастливо говорил:
— Встароебы время: ребята— вштыки! Иуспокоилисьбы душеньки
наши впяток минут… Лаврушка нашел, что:
— Пули щелкают, какложкой полбу.
Как-тоднем, встороне бульвара началась очень злая ичастая пальба.
Лаврушку сего чумазым товарищем послали посмотреть: чтотам? Минут
через двадцать чумазый привел его вкухню облитого кровью,— ему прострелили левую руку выше локтя. Голый допояса, он сидел натабурете,
весь бок был вкрови,— казалось, чтосбока его содрана кожа. Побледному
лицу Лаврушки текли слезы, подбородок дрожал, стучали зубы. Студент
Панфилов, перевязывая рану, уговаривал его:
— Недергайся. Стыдно.
НоЛаврушка, вздрагивая, изумленно выкатив глаза, всхлипывал ибормотал:
— Ой, больно! Ну, ибольноже, ой, господи! Да— нетроньтеже…
Какябуду жить безруки-то?— сужасом спрашивал он, хватая здоровой
рукой плечо студента; гладя, пощупывая плечо икосясь мокрыми глазами
насвою руку, он бормотал:
— Какойже революционер содной-торукой? Товарищ Панфилов—
отрежут руку?
Новечером он сподвязанной рукой сидел застолом, пил чай ижаловался Якову:
— Больно долго непобеждаем, товарищ! Намбы неждать, аброситьсябы наних всем сразу, сколько тысяч есть, изабрать вплен.
Яков совершенно серьезно говорил ему:
— Так оно ибудет. Обязательно бросимся, и— крышка им! Только вот
тебе, душечка, руку надо залечить.
Первый раз Клим Самгин видел этого человека безбашлыка ибыл удивлен
тем, чтоЯков оказался лишенным каких-либо особых примет. Обыкновенное
лицо,— такие весьма часто встречаются среди кондукторов напассажирских поездах,— только глаза смотрят как-тоособенно пристально. Лица
Капитана имногих других рабочих значительно характернее.
«Почемуже командует этот?»— подумал Самгин, ноответа навопрос свой
нестал искать. Он чувствовал себя сброшенным ивплену, внежилом доме.
Теперь, когда Анфимьевна, точно головня, немогла нивспыхнуть,
ниугаснуть, адень иночь храпела, ворочалась, скрипя деревянной кроватью, теперь Настя нево-время давала ему чай, кормила все хуже, неубирала
комнат ипостель. Он понимал, чтоей некогда служить ему, новсеже было
обидно инеудобно.
62
60
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]
