Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Жизнь Клима Самгина. В 4 частях. Ч.3
.pdf
— Вот, отдохните. Умыться— через кухню. Самгин снаслаждением
выпил стакан густого холодного молока, прошел вкухню, освежил лицо
ишею мокрым полотенцем, вышел натеррасу и, закурив, стал шагать
поней, прислушиваясь ксебе, неслыша никаких мыслей, ноиспытывая
такое ощущение, какбудто здесь его ожидает что-тоновое, неиспытанное.
Подногами поскрипывали половицы, изщелей между ними поднимался
запах сырой земли; было очень тихо. Лестница террасы спускалась наполукруглую площадку,— она густо заросла травой, наней лежали тени старых
лип, черемух; между стволов торчали пеньки срубленного кустарника, лежала сломанная чугунная скамья. Узкая дорожка тянулась вглубину парка.
Самгин сел наверхнюю ступеньку лестницы.
Из-заугла дома гуськом, один задругим, вышли мужики; лысый сел
наступень ниже Самгина, улыбнулся ему извонко сказал:
— Городской человек ипотабаку слышен. Он— среднего роста, нотак
широкоплеч, чтоказался низеньким. Подизорванным пиджаком неопределенного цвета нанем— грязная, холщовая рубаха, наногах— серые,
клетчатые брюки сзаплатами ирастоптанные резиновые галоши. Широкое,
скуластое лицо, маленькие, острые глаза ирастрепанная борода придавали
ему сходство спортретами Льва Толстого. Самгин предложил ему папироску.
— Аз непышем,— сказал он, иотширокой, самодовольной улыбки
глаза его стали ясными, точно уребенка.
Заметив, чтобарин смотрит нанего вопросительно, он, неугашая улыбки, спросил:— Непонимаете? Это— болгарский язык будет, цыганский.
Болгаре неговорят «я»,— «аз» говорят они. Акурить, по-ихнему,— пыхать.
Высокий, усатый мужик сбритым лицом протянул руку, говоря:
— Давайте мне, я— курю! Самгин спросил:
— Вы— вБолгарии были?
— Зачем? Нам почужим землям ходить некчему, посвоей еле ползаем…
— Кяпонцам сунулись, так они нам морду набили,— угрюмо вставил
усатый.
— Нет, языку этому меня цыган научил, коновал. Подсели налестницу
иостальные двое, один— седобородый, толстый, одетый солидно, сшироким,
желтым инезначительным лицом, сдлинным, белым носом; другой— маленький, костлявый, вполушубке, сбосыми чугунными ногами, вкартузе,
надвинутом наглаза так низко, чтовиден был только красный, тупой нос,
редкие усы, толстая дряблая губа иржавая бороденка. Все четверо они
осматривали Самгина так пристально, чтоему стало неловко, захотелось
уйти. Ноусатый, сдув пепел спапиросы, строго спросил:
— Скажите, господин, правда, чтоналоги снас решено небрать инавойну
нашего брата негонять, ачтоб воевали только одни казаки, намже обязанность одна— хлеб сеять?
203
201

Мужик счугунными ногами проворчал, ковыряя пальцем гнилую ступень:
— Так тебе искажут!
Самгин кратко рассказал овоззвании кадетской партии; мужики вы-
слушали его молча, алысый удовлетворенно вскричал:
— Так яже говорил— прокламация!
— Обман, значит,— вздохнул бородатый, аусач покосился нанего
идалеко плюнул сквозь зубы.
— Нефартит нам, господин,— звонко пожаловался лысый,— давят нас,
здешних грешников, налогами! Разорения— сколько хошь, априкопления
никак невозможно исделать. Накопишь пятиалтынный, сейчас вкарман
лезут подай сюда! И— прощай монета. Имонета иштаны. Тут тебе иземство, тут тебе ивсё…
Говорил он совкусом иловко, какговорят неплохие актеры, играя в«Плодах просвещения» роль того мужика, который жалуется: «Куренка, скажем,
выгнать некуда». Когда Самгин отметил это, ему показалось, чтоидругие
мужики театральны, готовы изображать обиженных иугнетенных.
Кего удовольствию, усатый мужик оправдал это впечатление: прилепив
слюною окурок папиросы стоймя кногтю большого пальца левой руки
ирассматривая его, он сказал:
— Вы, господин, неверьте ему, он— богатый, унего пяток лошадей, три
коровы, два десятка овец, огород отличный. Они, все трое, богачи, наотруба
выбиваются, землю эту хотят купить.
Он сбил окурок щелчком, плюнул вслед ему итопнул ногой оземлю,
алысый, сморщив лицо, спрятав глаза, взметнул голову итонко засмеялся
внебо.
— Ну, чего он говорит, господи, чего он говорит! Богатые, а? Мил-лай
Петр Васильев, али богатые вдеревнях живут когда? Э-эх,— невидано,
чтобы богатый вдеревне вырос, это он вгороде, налегком хлебе…
Усатый Петр смотрел нанего, сдвигая брови, наскулах унего вздулись
желваки.
Опасаясь, чтовозникнет ссора, Самгин спросил, былили бунты вихволости.
— Это нам неизвестно,— сказал мужик сбелым носом, аусатый густо
выговорил:
— Тут, кругом, столько черкесов нагнано,— незабунтуешь!
— Бунты— это нас некасаемо, господин!— заговорил торопливо лысый.
Конешно, унас есть причина бунтовать, да— смыслу нету!
Вдохновляясь, поспешно нанизывая слово наслово, размахивая руками,
он долго инепонятно объяснял различие между смыслом ипричиной,—
острые глазки его неуловимо быстро меняли выражение, поблескивая
жалобно исердито, ласково ихитро. Седобородый, наморщив переносье,
204
202

открывал изакрывал рот, желая что-тосказать, ноему мешала оса, летая
пред его широким лицом. Третий мужик, отломив отступени большую
гнилушку, внимательно рассматривал ее.
— Значит— причина будет лень ибунтует— она! Асмысл требует
другова! Вошь— всоху невпряжешь, вот это смысл будет…
— Эку дичь порешь ты, дядя Митрий,— сказал усатый Петр иобра-
тился кСамгину:
— Это он все длятого говорит, чтобы ничего несказать. Вы его
неслушайте, надраную одежу— неглядите, он нарошно простачком
приоделся…
— Эх, Петр, напрасно ты,— сказал седобородый уныло,— пришли мы
заодним делом, аты… Лысый перебил его:
— Мы тебя, Петруха, знаем! Мы тебя очень хорошо знаем! Ты—
нескрипи…
— Иязнаю, чтовы— спелись! Ну, и— будете плакать,— он матерно
выругался, встал иушел, сунув руки вкарманы. Мужик счугунными ногами
отшвырнул гнилушку изашипел:
— Солдат, шалава, смутьян он тут изглавных, сукин сын! Ихтут гнездо!
Они— нибогу, ничорту, всё длясебя. Из-заних ичеркесов нагнали нам.
— Ачеркес— он неразбирает, ктовчемвиноват,— добавил лысый
извонко возопил, хлопнув руками позаплатам наколенях:
— Нет унас порядку и— нету! Седой взглянул внебо, раскаленное
почти добела, исказал:
— Быть грозе,— затем спросил Самгина:
— Вы ктобудете: адвокат илипросто— гость? Это рассмешило лысого:
— Чудно спросил, ей-богу!
Самгин встал ипошел подорожке вглубину парка, думая, чтовот ради
таких людей идеалисты, романтики годы сидели втюрьмах, шли вссылку, вкаторгу, насмерть… Нообэтом он подумал мимолетно икакбы
неотсебя,— его беспокоило: почему неедет Марина? Было жарко, точно
вбане, тяжелая, неприятная лень ослабляла тело. Вконце дорожки, вкустах,
оказалась беседка; наступенях ее лежал башмак сфранцузским каблуком
ипереплет какой-токниги; вбеседке стояли два плетеных стула, наполу
валялся расколотый шахматный столик. Схолма, через кустарник, видно
было поле, поблескивала ртуть реки, нагоризонте вспухала синяя туча,
поневидимой дороге клубилась пыль. Иснова все так знакомо, ограничено, обычно— скучно все, скучно. Тут Самгин вспомнил, чтозимою унего
являлась мысль осамоубийстве. Обидная мысль.
Пыль вдали становилась гуще,— вероятно, едет Марина.
Самгин задумался: накого Марина похожа? Исреди героинь романов,
прочитанных им, ненашел ниодной женщины, похожей наэту. Скрипну-
205
203

ли заспиной ступени, это пришел усатый солдат Петр. Он бесцеремонно
сел вкресло и, срезая ножом кожу сореховой палки, спросил негромко,
нострого:
— Значит, царь сам править неумеет, адругим— недает? Чегоже нам
ждать?
— Вянваре снова откроют Думу,— сказал Самгин, искоса взглянув
нанего.
— Так. Вы— какой партии будете?
Закуривая, Самгин неответил, асолдат нестал ждать ответа, винтооб-
разно срезая кору спалки, и, неглядя наСамгина, озабоченно заговорил:
— Какскажете: покупать землю, выходить наотруба, али— ждать?
Ежели— ждать, мироеды всё расхватают. Тут— человек ходит, уговаривает: стряхивайте господ сземли, громите их! Я, говорит, анархист. Громить
просто. ВМайдане уЧеркасовых— усадьбу сожгли, скот перерезали, вообще
чисто! Пришла пехота, человек сорок резервного батальона, троих мужиков
застрелили, четырнадцать выпороли, баб тоже. Толку вэтом— нет.
Солдат говорил сам ссобою, аКлим думал остранной позиции человека,
который почему-тодолжен отвечать навсе вопросы.
— Вы, нагорке, вдому, чай пьете, азакирпичным заводом, вямах, собраньице собралось, пришлый человек речи говорит. Раздразнили мужика
ивсё дразнят. Порядка до-олго небудет,— сказал Петр сявным удовольствием ипродолжал поучительно:
— Вы старайтесь, чтобы именье это продали нам. Сам усебя мужик добро
зорить нестанет. Анепродадите— набедокурим, это ужявам безстраха
говорю. Лысый давсоломенной шляпе который— Табаковы братья, они
хитряки! Они— пальцем непошевелят, а— дело сделают! Губернаторы
населе. Пастыри— пластыри.
— Гроза идет,— сказал Самгин, выходя избеседки,— солдат откликнулся:
— Пускай идет,— исосвистом рассек палкой воздух.— Нежелаете
беседовать? Ненадо,— безобидно пробормотал он.
Возвратясь вдом, Самгин закусил, выпил две рюмки водки, прилег надиван итотчас заснул. Разбудил его оглушительный треск грома,— впарке
непрерывно сверкали молнии, вкомнате, настоле все дрожало ипряталось
вотьму, густой дождь хлестал встекла, синевато светилась посуда настоле,
выл ветер иоткуда-тодоносился ворчливый голос Захария:
— Ольга, унеси молоко, скиснет! Теперь ужнеприедут. Ах ты, господи…
Затем постеклам дробно застучал град. Самгин повернулся лицом
кстене, снова пытаясь уснуть, новскоре где-тораздался сердитый окрик
Марины:
— Есть тут кто-нибудь? Чаю скорее. Спроси Ольгу— белья женского
нетли, платья? Ну, халат какой-нибудь…
206
204

Самгин подошел кней какраз втот момент, когда молния встряхнула,
зажгла сумрак маленькой комнаты иМарина показалась туго затянутой
вшелк.
— Хороша?— спросила она.— Авсё капризы Лидии,— надо было
заехать вмонастырь, ах… Ну, уходи, раздеваться буду!
Ее крупная фигура покачивалась, икакбудто это она встряхивала сумрак.
Самгин возвратился взал, вспомнив, чтотихий роман сНиконовой начался
втакойже дождливый вечер; это воспоминание тотчасже вызвало унего
какую-тоторжественную грусть. Вмаленькой комнате шлепались напол
мокрые тряпки, потом раздался возмущенный возглас:
— Тише, Ольга, ты меня уколола…
Вошла Марина всером халате, зашпиленном английскими булавками,
сполотенцем нашее ираспущенными поспине волосами, похожая накняжну
Тараканову скартины Флавицкого инауголовную арестантку; села кстолу,
вытянув ноги вбархатных сапогах, исказала Сангину:
— Ну-ко, хозяйничай, угощай!
Захарий, улыбаясь радостно ивиновато, внес большой самовар, потоптался около стола иисчез. Выпив большую рюмку портвейна, облизнув
губы, она сказала:
— Жил вэтом доме старичишка умный, распутный ивеликий скаред.
Безобразно скуп, атрижды вгод переводил потысяче рублей воФранцию,
вбретонский городок— вдове идочери какого-тонотариуса. Иногда поручал
переводы мне. Яспросила: «Роман?»— «Нет, говорит, только симпатия».
Возможно, чтоневрал.
Вытирая полотенцем мокрые волосы, она продолжала:
— Философствовал, писал сочинение «История исудьба»,— очень
сумбурно имрачно писал. Прошлым летом жил унего эдакий… куроед,
Томилин, питался только цыплятами иовощами. Такое толстое, злое,
самовлюбленное животное. Пробовал изнасиловать девчонку, дочь кухарки,— умная девочка, между прочим, и, кажется, дочь этого, Турчанинова.
Старик прогнал Томилина соскандалом. Томилин— тоже философствовал.
— Яего знаю, он был репетитором моим,— сообщил Самгин.
— Вот как?
Марина посмотрела нанего, улыбаясь, хотела что-тосказать, новошли
Безбедов иТурчанинов; Безбедов— вдворянском мундире ибрюках,
втуфлях набосых ногах,— ему удалось причесать лохматые волосы почти
гладко, ион казался менее нелепым— осанистым, серьезным; Турчанинов,
вподдевке ирезиновых галошах, стал ниже ростом, тоньше, лицо унего
было несчастное. Шаркая галошами, он говорил, неочень уверенно:
— Человек должен ставить пред собой высокие цели…
— Очень правильно,— откликнулась Марина.— Нокакиеже?
207
205

Садясь рядом снею, он сказал:
— Вообще— жить подбольшим знаменем… как, например, кресто-
носцы, алхимики.
Безбедов стоя наливал встакан вино ибормотал:
— Нам старые знамена неподходят, мы люди самодельные.
— Чтоэто значит?— спросил Турчанинов, видимо, искренно заинте-
ресованный словом,
— Ну,— каксказать?— проворчал Безбедов, глядя встакан. Интеллигенция… самодельная. Нам нужно: хомут, узду иклочок сена пред глазами,
чтоб лошадь шла вперед,— обязательно!
Турчанинов молча ивопросительно посмотрел нанего— испросил:
— Клочок сена?
— Ну да,— грубо сказал Безбедов,— вместо знамени.
— Брось, Валентин,— посоветовала Марина. Дождь стал мельче, стучал встекла порывисто ивсе торопливее, точно терял силу инамеревался
перестать.
Гудел ветер, глухо шумели деревья.
Вдверях появилась девушка ипочему-тосердитым голосом сказала:
— Лидия Тимофеевна непридет, просила принести ей чаю ирюмку
какого-нибудь вина.
— Крысавица,— сказал Безбедов, посмотрев вслед ей, когда она уносила
чай.— Крысиная мордочка.
Турчанинов вздрагивал, морщился иторопливо пил горячий чай, подливая
встакан вино. Самгин, хозяйничая застолом, чувствовал себя невидимым
среди этих людей. Он видел пред собою только Марину; она играла чайной
ложкой, взвешивая ее наладонях, перекладывая содной надругую,— глаза
ее были задумчиво прищурены.
Ложка упала, Самгин наклонился поднять ее иувидал подстолом ноги Марины,
голые доколен. Безбедов подошел кроялю, открыл футляр гитары иобъявил:
— Пусто. Впрочем, янеумею играть нагитаре.
— Пойду, взгляну, чтосней,— сказала Марина, вставая. Безбедов спросил:
— Сгитарой?
Турчанинов взглянул нанего удивленно иснова начал пить чай свином,
аБезбедов, шагая поскрипучему паркету, неистовым голосом, всхрапывая,
стал декламировать:
208
206
Я— тот самый хан Намык,
Чтоздесь властвовать привык!
Все, отмала довелика,
Знают грозною Намыка!
Остановился, помолчал ипризнался:

— Забыл, какдальше.
Самгин вдруг понял, чтоБезбедов пьян, иэто заставило его насторо-
житься. Глядя впотолок, Безбедов медленно припоминал:
Япрекрасно окружен,
Уменя… сто сорок жен!
Но— наднях мне ясно стало,
Чтоиэтого мне мало.
— Очень забавно,— сказал Турчанинов, вопросительно глядя наСамгина. Самгин усмехнулся, аБезбедов подошел кстолу и, стоя заспиной
Самгина, продолжал сипеть:
Чуть где подданный заплакал,
Яего— сажаю— накол,
И, каквидите, народ
Припеваючи живет!
— Опять забыл,— сказал он, схватясь заспинку стула Самгина; Турчанинов повторил, чтостихи забавны, икрепко потер лоб, оглядываясь
вокруг, аБезбедов, тряхнув стул, спросил:
— Авам— нравятся?
— Остроумно,— сказал Самгин.
Безбедов снова пошел покомнате, кашляя иговоря:
— Сочинил— Савва Мамонтов, миллионер, железные дороги строил,
художников подкармливал, оперетки писал. Есть такие французы? Нет таких
французов. Неможет быть,— добавил он сердито.— Это только унас бывает.
Унас, брат Всеволод, каждый рядится… несоответственно своему званию.
Исилам. Все ходят вчужих шляпах. Инепотому, чточужая— красивее,
а… чорт знает почему! Вдруг— революционер, а— почему?— Он подошел
кстолу, взял бутылку и, наливая вино, пробормотал:
— Выпьемте, Самгин, за…
Комната вдруг налилась синим светом, коротко исухо грохнул гром,
Безбедов сел настул, махнув рукою:
— Н-ну, поехали…
Минуту все трое молчали, потом Турчанинов встал, отошел вугол кдивану иоттуда сказал:
— Вы замечательно говорите…
— Я? Я— по-дурацки говорю. Потому чтоничего недержится вдуше…
каквбезвоздушном пространстве. Говорю все, чтовголову придет, сам
перед собой играю шута горохового,— раздраженно всхрапывал Безбедов;
209
207

волосы его, высохнув, торчали дыбом,— он выпил вино, забыв чокнуться
сКлимом, и, держа вруке пустой стакан, сказал, глядя внего:— Ибоюсь,
чтонаменя, вот— сейчас, откуда-токакой-тострах зверем бросится.
— Это— нервы, это— отгрозы,— успокоительно объяснил Турчани-
нов, лежа надиване.
Безбедов наклонился кСамгину, спрашивая:
— Вы— чтодумаете?
Самгин был раздражен речами Безбедова и, видя, чтоон все сильнее
пьянеет, опасался скандала, но, невсилах сдержать своего раздражения,
сухо ответил:
— Один мой знакомый пел такие куплеты:
Да— дляпустой души
Необходим груз веры…
Намыкался Намык— довольно.
Насмерть идет он добровольно,
— хрипло проговорил Безбедов, покачивая стул.
Вошла Марина, уже причесанная, сложив косу наголове чалмой,—
отэтого она стала выше ростом.
— Всеволод Павлович,— вам готова комната, Валентин— проводи!
Вантресоли. Тебе, Клим Иванович, здесь постелют.
КТурчанинову она обратилась любезно, Безбедову— строго приказала,
Самгин вее обращении кнему уловил особенно ласковые ноты.
— Лидия, кажется, простудилась,— говорила она, хмурясь, глядя,
кактвердо шагает Безбедов.— Ночь-токакая жуткая! Спать ещеранобы,
но— чтоже делать? Завтра мне придется немало погулять, осматривая
имение. Приятного сна…
Самгин встал, проводил ее додвери, послушал, какона поднимается
наверх поневидимой ему лестнице, воротился взал и, стоя удвери натеррасу, забарабанил пальцами постеклу.
Вершины деревьев покачивал ветер; густейшая темнота надними куда-топлыла, вот ее проколола крупная звезда,— ветер погасил звезду. Вкомнате было
тихо, ноказалось, чтотишина покачивается, также, кактьма заокном. Заспиною Самгина осторожно топали босые ноги, шуршало белье, кто-тосильными
ударами взбивал подушки, позванивала посуда. Самгин смотрел, каксквозь
темноту натеррасе падают светлые капли дождя, ивспоминал роман Мопассана «Наше сердце»,— сцену, когда мадам де-Бюрн великодушно пришла
ночью вкомнату Мариоля. Вспомнил илюбимую поговорку маляра уЧехова:
«Все может быть…» Думать чужими словами очень удобно, заних неотвечаешь, если они окажутся неверными.
«Мадам де-Бюрн— женщина безтемперамента и— все-таки… Она
берегла свое тело, какслишком дорогое платье. Это— глупо. Марина—
210
208

менее мещанка. Всущности, она даже едвали мещанка. Стяжательница?
Да, конечно. Однако это неглавное ее…»
Чувствуя приятное головокружение, Самгин прижался лбом кстеклу.
«Явыпил лишнее. Она пьет больше меня… Это— фразы изучебника
грамматики».
Затем он подумал, чтовокруг уже слишком тихо длячеловека. Следовалобы, чтоб стучал маятник часов, действовал червяк-древоточец, чувствоваласьбы «жизни мышья беготня». Напрягая слух, он уловил шорох
листвы деревьев впарке ивспомнил, чтокто-тоизлитераторов приписал
этот шорох движению земли впространстве.
«Глупо. Новспоминать— незначит выдумывать. Книга— реальность,
ею можно убить муху, ее можно швырнуть вголову автора. Она способна
опьянять, каквино иженщина».
Устав стоять, он обернулся,— вкомнате было темно;
вуглу удивана горела маленькая лампа-ночник, постель наодном диване
была пуста, анабелой подушке другой постели торчала черная борода Захария. Самгин почувствовал себя обиженным,— неужели длянего ненашлось
отдельной комнаты? Схватив ручку шпингалета, он шумно открыл дверь
натеррасу,— там, втемноте, кто-топошевелился, крякнув.
— Ктоэто?
Ответил— несразу— знакомый голос кучера:
— Краулим.
Медленно выпрямился кто-то— очень высокий.
— ЯдаВася,— добавил кучер.— Вон он какой, Вася-то!
Самгин зажег спичку,— изтемноты ему улыбнулось добродушное, широкое, безбородое лицо. Постояв, подышав сырым прохладным воздухом,
Самгин оставил дверь открытой, подошел кпостели,— заметив попутно,
чтоЗахарий неспит,— разделся, лег и, погасив ночник, подумал:
«Пожалуй, ещеиэтот заговорит».
НоЗахарий молчал, нешевелился, какбудто его небыло. Самгин подумал:
«Несмеет заговорить. Иточно подслушивает».
Подождав ещеминуты две, три, Самгин спросил вполголоса:
— Давно служите уЗотовой?
— Восьмой год,— тихонько ответил Захарий.
— Араньше чемзанимались?
Захарий откликнулся несразу, иэто было невежливо.
— Монах я, вмонастыре жил. Девять лет. Оттуда меня ивзял супруг
Марины Петровны…
«Взял. Каквещь»,— отметил Самгин; полежал ещеминуту и, закуривая,
увидал, присвете спички, чтоЗахарий сидит, окутав плечи одеялом.—
Нехочется спать?
211
209

— Сплю яплохо,— шопотом инерешительно сказал Захарий.— Уменя
сердце заходит, когда лежу, останавливается. Будто падаешь куда. Так
ябольше сижу поночам.
— Трудно вмонастыре?
Захарий приглушенно покашлял водеяло, прежде чемсказать:
— Которые верят, чтоотмира можно спастись… ну, тем— ничего, легко! Которые неразмышляют. Имне сначала легко было, апосле— тоже…
— После чего?
— Насмотрелся. Монахи— тоже люди. Заблуждаются. Иные— плоть
преодолеть немогут, иные— отчестолюбия страдают. Ну, иотразмышления…
Было очень странно слушать полушепот невидимого человека; говорил
он медленно, точно нащупывая слова втемноте иставя иходно кдругому
неправильно. Самгин спросил:
— Вы— чтоже,— посвоей воле пошли вмонахи?
— Мне тюремный священник посоветовал. Я, будучи арестантом, прислуживал ему втюремной церкви, понравился, он иговорит: «Если оправдают, иди вмонахи». Оправдали. Он исхлопотал. Игумен— дядя родной
ему. Пьяный человек, а— справедливый. Светские книги любил читать
Шехерезады сказки, «Приключения Жиль Блаза», «Декамерон». Яунего
семнадцать месяцев келейником был.
Самгин отметил: дворник Марины, казак, похож набеглого каторжника,
аэтот, приказчик, сидел втюрьме,— отметил имысленно усмехнулся:
«Тайны сгущаются».
— Вам, конечно, любопытно, зачтоменя втюрьму?— слышал он задумчивый неторопливый шепоток.— Авидите, я— сирота, содиннадцати лет
жил укрестного отца накожевенном заводе. Сначала— мальчиком придоме,
лотом— вконторе сидел, писал; потом— рассердился крестный наменя,
разжаловал врабочие, три года слишком кожи квасил я. Аон был женат
навторой, так она его мышьяком понемножку травила, унее любовник
был, землемер. Помер крестный, дочь его, Евгенья, дело подняла всуде, тут
иятоже оказался виноват, будтобы знал, а— недонес. Евгенья— красавица
была истрашно умная, выследила, чтояземлемеру отее мачехи записки
передавал. Иотнего кней. Ну, вот. Всех троих нас поарестовали, восемь
месяцев исидел явтюрьме. Землемера— оправдали именя тоже, аВасилису
Александровну приговорили кцерковному покаянию: согласились, чтоона
ошиблась. Было мне вту пору семнадцать лет.
«Тебе исейчас небольше»,— подумал Самгин, приготовясь спросить
его оМарине. НоЗахарий сам спросил:
— Извините, Клим Иванович, читали вы книгу «Плач Едуарда Юнга
ожизни, смерти ибессмертии»?
— Нечитал.
212
210
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]
