Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Жизнь Клима Самгина. В 4 частях. Ч.3
.pdf
— Отних надобно прятаться?— спросил Клим, глядя вглупое ивдруг
покрасневшее лицо Брагина,— вздернув плечи, Брагин обиженно ипогромче сказал:
— Ясчел моим долгом, посимпатии, поуважению…
— Искренно благодарю вас,— торопливо проговорил Самгин, пожимая
его руку, аБрагин, схватив его ладонь двумя руками исильно встряхивая
все три, взволнованно шептал:
— Вы представить неможете, кактрудно внаши дни жить человеку,
который всем хочет только добра… Поверьте,— добавил он ещетише,—
они догадываются овашем значении…
Кивая маленькой головкой ужа, он выскользнул встоловую, аСамгин,
глядя вего длинную, гибкую спину, подумал:
«Незнает, скемидти, кому служить».
Это напомнило Макарова инеприятную беседу сним. Встоловой мягко
смеялся Депсамес, аВарвара сувлечением повторяла:
— Это удивительно верно, совершенно верно! Самгин посмотрел
вокно— внебе, проломленном колокольнями церквей, пылало зарево
заката инеистово метались птицы, вышивая черным покрасному запутанный узор. Самгин, глядя наптиц, пытался составить изихсуеты слова
неоспоримых фраз. Улицу перешла Варвара подруку сБрагиным, сзади
шагал странный еврей.
Когда стемнело, явился Алексей Гогин, вполушубке иваленках; расстегивая полушубок, он проворчал:
— Какая антипатичная прислуга увас, глазки— точно уфилера.
Простуженно кашляя, он сел кстолу испросил:
— Нетли водки?
Авыпив рюмку, круто посолил кусок хлеба иналил еще.
«Каквтрактире»,— отметил Самгин. Пережевывая хлеб, Гогин заговорил:
— Просим вас, батенька, съездить вРусьгород иполучить деньги
там, содной тети,— кслову скажу: замечательная тетя! Редкой красоты,
даинеглупа. Деньги лежат вдепозите суда, иесть тут какая-тоюридическая
канитель. Можете?
— А— подробнее?— спросил Самгин; Алексей развел руками:
— Подробнее— ничего незнаю. Фамилия дамы— Зотова, вот ее адрес.
Она, кажется, родня илиприятельница Степана Кутузова.
«Хороший случай уехать отсюда,— подумал Самгин.— Ипусть это
будет последнее поручение».
— Правда, чтокогда навас хулиганы напали— Любаша ухлопала одного?
спросил Гогин, когда Клим сказал ему, чтоедет.
Было неприятно вспомнить онападении.
— Да, она стреляла,— сухо ответил Самгин.
81
83

— Убила?
— Он встал ипошел. Аязабыл взять револьвер. Сказав это, Самгин
вспомнил, чторевольвер унего был взят Яковом, ирассердился насебя:
зачем сказал?
— Ну, вот ипоплатились заэто,— равнодушно выговорил Гогин.— Любаша— унас, ивполном расстройстве чувств,— устало продолжал он.— Унее
рука переломлена, ивообще она помята. Пришла кнам ночью, совершенно
угнетенная своим подвигом, идосей поры городит чепуху оправе убивать
сознательных ибессознательных. Выходит так, чтоее, Любашу, убить можно,
она— действует сознательно,— самаже она, кактаковая, неимеет права
убивать нападающую сволочь. Хороший она товарищ, ценный работник,
нонеможет изжить народнической закваски, христианских чувств. Она
тамсмоей сестрицей такие диспуты ведет,— беги вон! Вообще— балаган,
какговорит Кутузов.
Он встал, подошел кзеркалу, высунув язык, посмотрел нанего ипроворчал:
— Заболеваю, чорт возьми! Температура, башка трещит. Вдруг свалюсь, а?
Он снова подошел кстолу, выпил ещерюмку водки истал застегивать
крючки полушубка. Клим спросил:
— Чтоже теперь будет делать партия?
— Тоже самое, конечно,— удивленно сказал Гогин.— Московское
выступление рабочих показало, чтомелкий обыватель идет засилой,—
какиследовало ожидать. Пролетариат должен готовиться кновому восстанию. Нужно вооружаться, усилить пропаганду ввойсках. Нужны деньги
и— оружие, оружие!
Он стал перечислять боевые выступления рабочих впровинции, факты
террора, схватки счерной сотней, взрывы аграрного движения; он говорил
обо всем этом, какбы напоминая себе самому, итихонько постукивал кулаком постолу, ставя точки. Самгин хотел спросить: кчему приведет все
это? Новдруг сполной ясностью почувствовал, чтоспросилбы равнодушно, только пообязанности здравомыслящего человека. Каких-либо иных
оснований дляэтого вопроса он ненаходил всебе.
— Поформе это, если хотите,— немножко анархия, апосуществу воспитание революционеров, чтоитребуется. Денег надобно, денег наоружие,
вот что,— повторил он, вздыхая, иушел, аСамгин, проводив его, начал
шагать покомнате, посматривая вокна, спрашивая себя:
«Неужели Гогиными, Кутузовыми двигает только власть заученной ими
теории? Нет, волей ихвладеет нечто— явно противоречащее ихубеждению
внепоколебимости классовой психики. Рабочих— можно понять, Кутузовы
непонятны…»
Фонарь напротив починили, он горел ярко, освещая дом, знакомый
домельчайшей трещины вштукатурке фасада.
84
82

«Втаких домах живут миллионы людей, готовых подчиниться всякой
силе. Этим исчерпывается вся ихценность…»
Через день он снова попал вполосу- необыкновенных событий. Началось
стого, чтоночью ввагоне он сильнейшим толчком был сброшен сдивана,
акогда ошеломленно вскочил наноги, кто-тохрипло закричал влицо ему:
— Что? Крушение?— и, толчком плеча снова опрокинув его надиван, заорал:
— Спички… чорт! Эй, вы, ктотут? Спички! Вагон встряхивало, качало,
шипел паровоз, кричали люди; невидимый втемноте сосед Клима сорвал
занавеску сокна, обнажив светлоголубой квадрат неба идве звезды нанем;
Самгин зажег спичку иувидел пред собою широкую спину, мясистую шею,
жирный затылок;
обладатель этих достоинств, прижав лоб свой кстеклу, говорил вызывающим тоном:
— Ну, чтоже? Стоим усемафора. Ну? Дверь купе открылась, кондуктор
осветил его фонарем, спрашивая:
— Все благополучно? Никто неранен?
— М-морды,— сказал человек, выхватив фонарь изрук его, осветил
Самгина, несколько секунд пристально посмотрел влицо его, потом громко
отхаркнул, плюнул подстолик исообщил:
— Теперь— неуснуть!
Слабенький ибеспокойный огонь фонаря освещал толстое, темное
лицо скруглыми глазами ночной птицы; подшироким, тяжелым носом
топырились густые, серые усы,— правильно круглый череп густо зарос
енотовой шерстью. Человек этот сидел, упираясь руками вдиван, спиною
встенку, смотрел впотолок иритмически сопел носом. Нанем— толстая
шерстяная фуфайка, шаровары скантом, наногах полосатые носки; вуглу
купе висела серая шинель, сюртук, портупея, офицерская сабля, револьвер
ифляжка, оплетенная соломой.
— Какогоже дьявола стоим?— спросил он, нешевелясь.— Живы—
значит надо ехать дальше. Выбы сходили, узнали…
— Удобнее это сделать вам, военному,— сказал Самгин.
— Военному!— сердито повторил офицер.— Мне сапоги одевать надо,
ауменя нога болит. Надо быть вежливым…
Он снял фляжку, отвинтил пробку и, глотнув чего-то, тяжко вздохнул.
Опасаясь, чтоофицер наговорит ему грубостей, Самгин быстро оделся
ивышел извагона вголубой холод. Ночь была прозрачно светлая,— очень
высоко, почти взените бедного звездами неба, холодно иярко блестела необыкновенно маленькая луна, ивсе вокруг было невиданно: плотная стена
деревьев, вылепленных изснега, толпа мелких, черных людей упаровоза,
люди покрупнее тяжело прыгали извагона вснег, авдали— мохнатые
огоньки станции, похожие назолотых пауков.
83
85

Самгин пошел кпаровозу,— его обгоняли пассажиры, пробежало человек
пять веселых солдат; вцентре толпы упаровоза стоял высокий жандарм
вочках идвое солдат свинтовками,— стендера наклонился кним машинист впапахе. Говорили тихо, ихотя слова звучали отчетливо, ноСамгин
почувствовал, чтовсе чего-тобоятся.
— Дотащишь достанции?— спросил жандарм.
— Нельзя,— сказал, машинист. Кто-товздохнул.
— Черти! Убьют— инеохнешь. Самгин тихонько спросил солдата:
— Чтослучилось?
— Впаровозе что-то,— неохотно ответил солдат, нодругой возразил ему:
— Данет! Рельса настрелке лопнула. Коренастый солдат вывернулся
из-заспины Самгина, заглянул влицо ему исказал довольно громко:
— Это нас, усмиряющих, хотели сковырнуть некоторые злодеи!
И, сделав паузу, он прибавил:
— Вочках.
Первый солдат миролюбиво вмешался:
— Ничего неизвестно.
Нокоренастый неуступал:
— Жандарм сказал: покушение.
Коренастый солдат говорил все громче, голос унего немножко гнусавил
извучал едко.
«Такие голоса подстрекают наскандалы»,— решил Самгин ипошел
прочь, кстанции, потропе, рядом срельсами, поднавесом елей, тяжело
нагруженных снегом.
Впереди тяжело шагал человек вшубе слисьим воротником, вмеховой
шапке снаушниками,— пошпалам тоже шли пассажиры; человек вшапке
сдержанно говорил:
— Мало унас порядка осталось.
— Смятение умов,— поддержал его голос заспиной Самгина.
— Никто никого небоится,— сказал человек вшубе, обернулся, взглянул
влицо Клима и, уступая ему дорогу, перешагнул нашпалы.
Упаровоза сердито кричали:
— Где увас командир?
— Нетвое дело. Ты нам неначальство.
— Смотри уменя! Гнусавый голос взвизгнул:
— Ачтонатебя смотреть, ты— девка? Наплевать мне втвои очки!
«Это он жандарму»,— сообразил Самгин и, сняв очки, сунул ихвкарман пальто.
— Маловато порядка,— сказал человек влисьей шубе ипротяжно зевнул.
Чувствуя себя, каквосне, Самгин смотрел вдаль, где, среди голубоватых
холмов снега, видны были черные бугорки изб, горел костер, освещая белую
86
84

стену церкви, красные пятна окон ираскачивая золотую луковицу колокольни. Наперроне станции толпилось десятка два пассажиров, окружая
троих солдат свинтовками, тихонько спрашивая их:
— Ну и— пороли?
— А— какже?
— Прикажут— ивас выпорем…
— А— баб— неприходилось?— спросил человек вшапке снаушниками ипоучительно, уверенно заговорил, неожидая ответа:— Баб следует
особенно стращать, баба начужое жаднее мужика…
Кперрону подошла ещегруппа пассажиров; впереди, прихрамывая,
шагал офицер,— впоходной форме он стал ещетолще икруглее.
— Ну, вчемдело?— резко крикнул он; человек вшапке, запахнув шубу,
выпрямился, угодливо заговорил:
— Подозревается— крушение хотели устроить…
— Яспрашиваю невас,— свирепо рявкнул офицер.— Где начальник
станции?
Подбежал жандарм вочках, растолкал людей и, задыхаясь, доложил,
чтоначальник разъезда телеграфирует оповреждении пути, требует рабочих.
— Предполагаю злоумышление, ваше благородие, рельсы настрелке…
— Аты чего смотрел, морда?— спросил офицер и, одной рукой разглаживая усы, другой коснулся револьвера набоку,— люди отодвинулись
отнего, несколько человек быстро пошли назад кпоезду; жандарм обиженно
говорил:
— Я, ваше благородие, вчера командирован сюда…
— Командирован, ну и— незевай! Офицер повернулся спиной кнему:
— Это чтозасолдаты?
— Бузулукского лезервного батальону изотряда, расквартированного
побунтущей деревне,— скороговоркой рапортовал рослый солдат смягким, бабьим лицом.
— Бунтующей, дурак! Пошел прочь… Офицер вынул изкармана коробку
папирос, посмотрел вслед солдатам икрикнул:
— Ходите, какиндюки…— Закончив матерщиной, он оглянулся ипошел
наСамгина, говоря:— Разрешите…
Азакурив отпапиросы Клима, назвал себя:
— Поручик Трифонов.
— Самгин,
— Учитель?
— Юрист.
— Адвокат,— подумав, сказал поручик икивнул головой.— Измелких,
продолжал он, усмехаясь.— Крупные— толстые, авы— изтаких, которые
раздувают революции, конституции,— верно?
85
87

Самгин попробовал отойти, нопоручик взял его подруку иповел засобой, шагая неудобно широко, прихрамывая налевую ногу, загребая ею.
Говорил он сиповато, часто итяжело отдувался, выдувая длинные струи
пара, пропитанного запахами вина итабака.
— Изнеудачников,— говорил он, толкая Самгина.— Ни-ичерта увас,
батя, невыйдет, перещелкаем мы вас, эдаких, раскокаем, какяйца…
«Животное»,— мысленно обругал его Самгин исердито спросил:—
Почему вы думаете, чтоя…
— Я— недумаю, а— шучу,— сказал поручик иплюнул. Его догнал
начальник разъезда:
— Вы звали меня?
Поручик приостановился, взглянул нанего, помолчал имахнул рукой.
— Ненадо.
Крепко прижимая локтем руку Самгина, он продолжал ворчливо, мятыми
словами, недоканчивая их:
— Ясам— неудачник. Трижды ранен, крест имею, ажить— нечем.
Живу наквартире ухрапоидола… влисьей шубе. Он сменя полтораста
целковых взыскивает судом. Навокзале уменя украли золотой портсигар,
подарок товарищей…
Подошли кпоезду,— офицер остановился уподножки вагона и, пристально разглядывая лицо Самгина, пробормотал;
— Впрочем, яего заложил вломбарде, портсигар. Сестре скажу— украли!
Выпученные, рачьи глаза его делали туго надутое лицо карикатурным.
Схватив рукою вперчатке медный поручень, он спросил:
— Хотите коньяку? Французский…
Самгин отказался. Поручик Трифонов застыл, поставив ногу настудень
вагона. Было очень тихо, только снег скрипел подногами людей, гудела
проволока телеграфа исопел поручик. Вдруг тишину всколыхнул, разрезал
высокий, сочный голос, четко выписав наней отчаянные слова:
Последний, нонешний денечек…
Гуляю свами я, друзья.
— Денисов, сукин сын,— сказал поручик, закрыв глаза.— Хорист
изоперетки. Солдат— никуда! Лодырь, пьяница. Ну, апоет— слышите?
Пели два голоса, второй звучал басовито имрачно, нопервый взмывал
все выше.
— Ну, нет! Его непокроешь,— пробормотал поручик, исчезая.
Внебе, недалеко отлуны, сверкала, точно падая наземлю, крупная
звезда. Самгин, медленно идя кконцу поезда, впервые ощущал стакой остротой терзающую тоску простенькой русской песни. Она воспринималась
им какнечто совершенно естественное вголубоватой холодной тишине,
глубокой, какбывает только всновидениях. Его обогнал жандарм, ноон
88
86

ичерная тень его— все было сказочно, также, какдеревья, вылепленные
изснега, луна, величиною вчайное блюдечко, большая звезда около нее
исиневатое, точно лед, небо— высоко надбелыми холмами, надкрасным
пятном костра вселе уцеркви; неверилось, чтотамживут бунтовщики.
Нопесня вдруг оборвалась, итотчасже несколько голосов сразу громко
заспорили, резко прозвучал начальственный окрик:
— Аты— ктотакой?
Раздался дружный, громкий смех исквозь него— сердитый возглас:
— Вот ка-ак?
Кто-тогромко свистнул, издали ответил глухой свисток локомотива.
Самгин остановился, вслушиваясь, нотам, впереди, смеялись, свистели всё
громче икто-товскрикивал:
— Валяй, тащи его, тащи всех… Отделился ипошел навстречу Самгину
жандарм, блестели его очки; водной руке он держал какие-тобумаги, пальцы другой дергали нагруди шнур револьвера, асбоку жандарма инашаг
впереди его шагал Судаков, натягивая обеими руками картуз налохматую
голову; луна хорошо освещала его сухое, дерзкое лицо имедную пряжку
ремня наживоте; Самгин слышал его угрюмые слова:
— Тыбы недурил, старик!
— Иди, иди!— строго крикнул жандарм. Самгин, нежелая, чтоб Судаков узнал его, вскочил наподножку вагона, искоса, через плечо взглянул
наподходившего Судакова, атот обеими руками вдруг быстро коснулся
плеча ибока жандарма, толкнул его; жандарм отскочил, громко охнул,
нокрик его был заглушен свистками ишипением паровоза,— он тяжело
вкатился насоседние рельсы идвумя пучками красноватых лучей отрезал
жандарма отСудакова, который, вскочив наподножку, ткнул Самгина вбок
чем-тотвердым.
Неустояв наногах, Самгин спрыгнул вузкий коридор между вагонами
ипопал втолпу рабочих,— они тоже, прыгая спаровоза итендера, толкали
Самгина, анатой стороне паровоза кричал жандарм, кричали молодые голоса:
— Немешай, дядя!
— Небунтуй, старик, невелят!
— Ктоубежал?
Шипел паровоз, двигаясь задним ходом, сеял напуть горящие угли, звонко стучал молоток побандажам колес, гремело железо сцеплений; Самгин,
потирая бок, медленно шел ксвоему вагону, вспоминая Судакова, каким
видел его вМоскве, навокзале: тамон стоял, прислонясь кстене, наклонив
голову исчитая наладони серебряные монеты; нанем— черное пальто,
подпоясанное ремнем смедной пряжкой, подмышкой— маленький узелок,
картуз наголове немог прикрыть его волос, они торчали вовсе стороны
исвешивались пощекам, точно стружки.
87
89

«Неотесанная башка»,— подумал тогда Самгин, атеперь он думал озвериной ловкости парня: «Толкни он жандарма нанесколько секунд позже,
жандарм попалбы подколеса паровоза…»
— Эй, барин, ходи веселей!— крикнули заего спиной. Неоглядываясь,
Самгин почти побежал. Наразъезде было очень шумно, однако казалось,
чтожелезный шум торопится исчезнуть вхолодной, всепоглощающей тишине. Вкоридоре вагона стояли обер-кондуктор ижандарм, дверь вкупе
заткнул собою поручик Трифонов.
— Штатский?— вполголоса, изумленно исипло спрашивал он.— Срезал револьвер?
— Так точно,— тихо ответил жандарм; он стоял нетак, какследовало
стоять перед офицером, а— сутуло инаклонив голову, норуки висели
пошвам.
— Обезоружил? И— удрал?
— Так точно. Должен быть впоезде.
— Солдаты ищут,— вставил обер.
Поручик трижды, негромко ираздельно хохотнул:
— Хо-хо-хо! Эт-то— номер!— сказал он, хлопая ресницами поглавам,
чмокнув губами.— Ах ты, м-морда! Ну— ивлетит тебе! И— заслужил! Ну,
чтоже ты хочешь, а?
— Ваше благородие…
— Чтобы моих людей гонять? Нет, будь здоров! Скажи спасибо, чтотебе
пулю вморду невкатили… Хо-хо-о! И— ступай! Марш!..
Жандарм тяжело поднял руку, отдавая честь, ипошел прочь, покачиваясь,
обер тоже отправился заним, апоручик, схватив Самгина заруку, втащил
его вкупе, толкнул надиван и, закрыв дверь, похохатывая, сел против
Клима колено вколено.
— Понимаете,— жулик ужандарма револьвер срезал иудрал, а? Нет,—
вы поймите: привилегированная часть, охрана порядка, мать… Мышей
ловить, анереволюционеров! Этоже— комедия! Ох…
Он захлебнулся смехом, засипел, круглые глаза его выкатились ещебольше, лицо, побагровев, надулось, кулаком одной руки он бил себя поколену,
другой схватил фляжку, глотнул изнее исунул вруки Самгина. Клим,
чувствуя себя озябшим, тоже судовольствием выпил.
— Замечательный анекдот! Р-революция, знаете, а? Жулик продаст револьвер, ато— ухлопает кого-нибудь… излюбопытства может хлопнуть.
Ей-богу! Интересно пальнуть почеловеку…
«Напился»,— отметил Самгин, присматриваясь кпоручику сквозь очки,
атот заговорил тише, почти шопотом иочень быстро:
— Еду охранять поместье, завод какого-тосенатора, администратора,
вообще— лица свесом! Четвертый раз вэтом году. Мелкая сошка, ну исуют
90
88

куда другого несунешь. Семеновцы— Мин, Риман, вообще— немцы,
заукрощение России получат начаишко… здорово получат! Ая, наверное,
получу колом побашке. Или— кирпичом… Пейте, французский…
Шумно вздохнув, он опустил наглаза тяжелые, синеватые веки ипотряс
головою.
— Бессонница! Месяца полтора. Вголове— дробь насыпана, знаете
почти вижу: шарики катаются, ей-богу! Вы чтомолчите? Вы— небойтесь,
ясмирный! Все— ясно! Вы— раздражаете, я— усмиряю. «Жизнь дляжизни нам дана»,— каксказал какой-тоМакарий, поэт. Нелюблю япоэтов,
писателей ивсю вашу братию,— нелюблю!
Он снова глотнул изфляжки и, зажав уши ладонями, долго полоскал
коньяком рот. Потом, выкатив глаза, держа руки назатылке, стал говорить
громче:
— Я— усмиряю, именя— тоже усмиряют. Стоит предо мной эдакий
великолепный старичище, морда— умная, честная морда— орел! Схватил
яего забороду, наган— внос. «Понимаешь?», говорю. «Так точно, ваше
благородие, понимаю, говорит, сам— солдат турецкой войны, крест, медали
имею, наусмирение хаживал, мужиков порол, стреляйте меня,— достоин!
Только, говорит, это делу непоможет, ваше благородие, жить мужикам невозможно, бунтовать они будут, всех неперестреляете». Н-да… Вот морда, а?
Рассказывая, он все время встряхивал головой, точно унего поенотовым
волосам муха ползала. Замолчав ипристально глядя влицо Самгина, он
одной рукой искал надиване фляжку, другой поглаживал шею, асхватив
фляжку, бросил ее наколени Самгина.
— Пейте, какого чорта!..
«Возможно, чтоон ненормален»,— соображал Самгин, глотнул коньяку
и, положив фляжку рядом ссобою, покосился наревольвер вуглу дивана.
— Отличный старик! Староста. Гренадер. Догадал меня чорт выпить
унего визбе кринку молока, ну— понятно: жара, устал! Унтер, сукин сын,
наболтал чего-тоадъютанту; адъютант— Фогель, командир полка— барон
Цилле,— вот она где уменя села, эта кринка!
Поручик Трифонов пошлепал себя ладонью пошее. Вагон рвануло,
поручик покачнулся икрикнул:
— Сволочи! Давайте— выпьем! Вы чтоже молчите?
— Думаю овашей драме,— сказал Самгин.
— Драма,— повторил поручик, раскачивая фляжку наремне.— Тут—
недрама, а— служба! Ятеатров невыношу. Цирк— другое дело, тамловкость,
сила. Вы думаете— янепонимаю, чтотакое— революционер?— неожиданно спросил он, ударив кулаком поколену, илицо его даже посинело
отнатуги. Подите вы все кчорту, довольно явам служил, вот чтозначит
революционер,— понимаете? За-ба-стовщик…
89
91

— Конечно,— миролюбиво сказал Самгин, ноэто неуспокоило пору-
чика; он вцепился пальцами вколено
Клима ихрипло шептал:
— Вы, штатский, думаете, чтоэто просто: выпорол человек… семнадцать илидевять, четыре— все равно!— икончено— лег спать, испи
доследующей командировки, да? Нет, извините, это нетак просто. Перед
этим надобно выпить, апосле этого— пить! И— долго, много? ДляМина,
Римана, Ренненкампфа— просто, они— кактам?— преторианцы, они
служат Нерону ивообще— Наполеону, анам, пехоте… Капитан Татарников— читали? перестрелял мужиков, отрапортовался итутже себе пулю
вляпал. Это называется— скандал! Подняли вопрос: смузыкой хоронить
илибез? Аон, вяпонскую, батальоном командовал, получил двух Георгиев,
умница, весельчак, набиллиарде божественно играл…
Вагон снова тряхнуло, поручик тяжело опрокинулся набок испросил:
— Поехали?
Акогда поезд проходил мимо станции, он, взглянув вокно, сказал сявным удовольствием:
— Жандарм-то, стоит, морда! Взгреют его заревольвер.
Теперь, вжелезном шуме поезда, сиплый голос его звучал ещетише, слова стали невнятны. Он закурил папиросу, лег наспину, его круглый живот
рыхло подпрыгивал, иказалось, чтослова булькают вживоте:
— Пехота… чернорабочая сила, она вам когда-нибудь покажет та-а-кую
Испанию, та-а-кое пр-ронунциаменто…
Самгин неслушал, находя, чтобольше того, чтосказано, поручик нескажет.
«Опора самодержавия»,— думал он сквозь дремоту, наблюдая,
каквправом глазе поручика отражается огонь свечи, делая глаз похожим
накрыло жука.
«Наверное, он— неодин таков. И, конечно, будет пороть, расстреливать.
Так вот большинство людей исполняют обязанности, неверя вихсмысл».
Это была очень неприятная мысль. Самгин закутался пледом иотдал
тело свое успокоительной инерции толчков ипокачиваний. Разбудил его
кондуктор, открыв дверь:
— Русьгород.
Поручика вкупе уже небыло, онем напоминал запах коньяка, медный
изогнутый прут изанавеска подстоликом.
Вокно смотрело серебряное солнце, небо— такоеже холодно голубое,
каким оно было ночью, даивсе вокруг также успокоительно грустно,
каквчера, только светлее раскрашено. Вдали напригорке, пышно окутанном серебряной парчой, курились розоватым дымом трубы домов, поснегу
накрышах ползли тени дыма, сверкали внебе кресты иглавы церквей,
побелому полю тянулся обоз, темные маленькие лошади качали головами,
92
90
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]
