Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Жизнь Клима Самгина. В 4 частях. Ч.3
.pdf
— Разумнее считать ихуроками истории… Толкая Самгина илюдей
впереди его, человек впенснэ безуспешно пробивался вперед, ноникто
неуступал ему, ион кричал через головы:
— Сколько вы погубите рабочих?
— Меньше, чемежедневно погибает ихвборьбе скапиталом,— быстро
икакбудто небрежно отвечал Кутузов.— Итак, товарищи…
Ноголос его заглушил густой имрачный бас высокого человека сдлинной шеей:
— Обе ваши фракции дробят общественное движение, командование;
восстанием должна руководить единая партия, это— азбука!
— Идите учить детей этой азбуке,— немедленно отозвался Кутузов.
Прозвучал грубый голос Пояркова:
— Кпорядку, товарищи!
Ноэто неукрощало людей, ихотя Самгин был очень подавлен, новсеже
отметил, чтокричат ожесточеннее, чемвсегда насобраниях.
«Разумеется, он должен быть здесь»,— вяло подумал Самгин оКутузове, чувствуя необходимость разгрузить себя, рассказать отом, чтовидел
наплощади. Он расстегнул пальто, зачем-тоснял очки и, сунув ихвкарман,
начал громко выкрикивать:
— Сейчас, наАрбатской площади…— Начал он суверенностью, чтобудет говорить долго, заставит всех замолчать искажет нечто потрясающее,
новыкрикнул десятка три слов, иголоса унего нехватило, последнее слово
он произнес визгливо итотчасже услышал, свирепый возглас Пояркова:
— Прошу прекратить истерику! Какой там, кчорту, дьякон? Здесь
непанихиды служат. Кпорядку!
Клим почувствовал, чтоунего темнеет вглазах, подгибаются ноги.
Затем он очутился вуглу маленькой комнаты,— перед ним стоял Гогин,
держа водной руке стакан, адругой прикладывая клицу его очень холодное
имокрое полотенце:
— Чтоэто свами? Увас кровь износа идет. Нате-ка, выпейте… Окаком
это дьяконе вы кричали?
Ледяная вода, разбавленная чем-токислым, освежила Клима, несколькими словами он напомнил Алексею, ктотакой Дьякон.
— Ага,— помню, старик-аграрник, да-да! Убили? Гм… Нецеремонятся. Вчера сестренка попала— поколотили ее.— Гогин говорил торопливо,
рассеянно, новдруг сердито добавил:— И— задело, некокетничай храбростью, недури!..
Присев надиван, он снова заговорил быстро иделовито:
— Ну, каквы? Оправились? Домой идете? Послушайте-ка, там, вваших
краях, баррикады есть иоколо них должен быть товарищ Яков, эдакий…
Гогин щелкнул пальцами, сморщил лицо.
41
43

— Трудно сказать— какой, ну, давы найдете. Так вот ему записочка.
Вы ее вмундштук папиросы спрячьте, апапиросу, закурив, погасите. Вслучае, если что-нибудь эдакое,— ну, схватят, например,— так вы мундштук
откусите ижуйте. Так? Ненадо, чтоб записочка попала вчужие руки,—
понятно? Ну вот! Успеха!
Пожав руку Самгина, он исчез.
Самгин вышел накрыльцо, оглянулся, прислушался,— пустынно итихо,
только где-товодворе колют дрова. День уже догорал, внебе расположились
полосы красных облаков, точно гигантская лестница отгоризонта кзениту.
Это напоминало безлюдную площадь ифигуру Дьякона, вкрасных лохмотьях
крови намостовой вокруг него.
Шел Самгин осторожно, каквесною ходят похрупкому льду реки, посматривая искоса назапертые двери, ворота, намаленькие, онемевшие церкви.
Москва стала очень молчалива, бульвары иулицы короче.
«Короче, потому чтобыстро хожу»,— сообразил он. Думалось отом,
чтовгороде живет свыше миллиона людей, изних— шестьсот тысяч
мужчин, расположено несколько полков солдат, арабочих, кажется, менее
ста тысяч, вооружено изних, говорят, небольше пятисот. Иэти пять сотен
держат весь город встрахе. Горестно думалось отом, чтоКлим Самгин,
человек, которому ничего ненужно, который никому несделал зла, быстро
идет поулице изнает, чтоего могут убить. Влюбую минуту. Безнаказанно…
«…Рабочие опустили руки, и— жизнь остановилась. Да, силой, двигающей жизнью, является сила рабочих… ВПетербурге часть студентов
иещекакие-толюди работают напочте, заменяя бастующих…»
Эти мысли вызывали уСамгина все более жуткое сознание бессилия
государственной власти итягостное ощущение личной беззащитности.
«Бессилие государства втом, чтооно непонимает значения личности…»
Это небыло выводом разума изхаоса чувствований Самгина, аявилось
само собою, как-тосостороны инеизменило его настроения. Он шел все
быстрей, стремясь обогнать сумерки.
«Сейчас увижу этого, Якова… Яучаствую вреволюции посвоей воле,
свободно, безнадежды что-товыиграть, анекакполитик. Язнаю, чтовремена
Гедеона— прошли итриста воинов несокрушат Иерихон капитализма».
Библейский пример ещераз напомнил ему Авраамово жертвоприношение.
«Ну да,— конечно: рабочий класс— Исаак, которого приносят вжертву.
Вот почему янемогу решительно встать рядом стеми, ктоприносит жертву».
Ему показалось, что, наконец, он объяснил себе свое поведение, ион
пожалел, чтоэта мысль непришла кнему утром, когда был Макаров.
«Нет, янепокорнейший слуга!»
Войдя всвою улицу, он почувствовал себя дома, пошел тише, скоро перед
ним встал человек спапиросой взубах, смаузером вруке.
44
42

— Это— я, Самгин.
Человек молча посторонился идважды громко свистнул впальцы.
Надбаррикадой воздух был красноват иструился, какмарево,— ноздри
щекотал запах дыма. Поту сторону баррикады, перед небольшим костром,
сидел наящике товарищ Яков иотчетливо говорил:
— Значит, рабочие наши задачи такие: уничтожить самодержавие— раз!
Немедленно освободить всех товарищей изтюрем, изссылки— два! Организовать свое рабочее правительство— три!— Считая, он шлепал ладонью поящику
ипритопывал ногою вваленке поснегу; эти звуки напоминали работу весла—
стук его обуключину имягкий плеск. Слушало Якова человек семь, среди них—
двое студентов, Лаврушка итолстолицый Вася,— он слушал нахмуря брови,
прищурив глаза иопустив нижнюю губу, так чтовидны были сжатые зубы.
— Нуте-с: против царя мы— неодни, асовсеми, адальше— одни
ивсе— против нас. Почему?
Самгин вышел насвет костра, протянул ему папиросу.
— Внутри— записка.
Яков долго иосторожно раскручивал мундштук, записку; долго читал
ее, наклонясь когню, потом, бросив бумажку Е огонь, сказал:
— Так.
Сунув руки втеплый воздух ипотирая их, хотя они неозябли, Самгин
спросил:
— Анебоитесь, чтопоогню стрелять начнут?
— Ночью— несунутся,— уверенно ответил Яков.— Ночью им неразрешено воевать,— прибавил он, иего мягкий голос прозвучал насмешливо.
Вмешался Лаврушка,— он сказал сгордостью:
— Ихсегодня, наКаланчевской, разогнали, каксобак…
Присев навыступ баррикады, Самгин рассказал отом, чтоон видел,
оДьяконе, упомянул фамилию Дунаева.
— Дунаев?— оживленно спросил Яков.— Какой он? И, выслушав описание Клима, улыбаясь, кивнул головою:
— Этот самый! Он унас вЧите действовал. «Немного их, если друг
друга знают»,— отметил Самгин.
Снова дважды прозвучал негромкий свист.
— Свои,— сказал Лаврушка.
Явились двое: человек впапахе,— его звали Калитин,— исним какой-тоусатый, вохотничьих сапогах икоротком полушубке; он сказал
негромко, виновато:
— Ушел.
— Эх,— вздохнул Яков и, плюнув вогонь, привлек Лаврушку ксебе.
Значит, так: завтра ты скажешь ему, чтонаоткрытом месте боишься говорить,— боишься, мы увидим,— так?
43
45

— Язнаю.
— Ипригласишь его всторожку. Авы, товарищ Бурундуков иМиша,
будете там. Нуте-с, я— вобход. Панфилов иТрепачев— сомной. Возьмите
маузера винтовок ненадо!
Студент Панфилов передал винтовку Калитину,— тот взял ее, говоря:
— Винтовочка, рабочий посошок!
Самгин пошел домой,— хотелось есть доколик вжелудке. Вкухне настоле
горела дешевая, жестяная лампа, устола сидел медник, против него повар,
наполу упечи кто-тоспал, вкомнате Анфимьевны звучали сдержанно два
илитри голоса. Медник говорил быстрой скороговоркой, сердито, двигая
руками постолу:
— Уменя, чучело, медаль даГеоргий, ая…
— Дурак,— придушенным голосом сказал повар. Обычно он, даже пьяный, почтительно кланялся, видя Самгина, нонаэтот раз— непошевелился,
только уставил нанего белые, кошмарно вытаращенные глаза.
Лампа, плохо освещая просторную кухню, искажала формы вещей:
медная посуда наполках приобрела сходство соружием, абелая масса плиты— точно намогильный памятник. Вмутном пузыре света старики сидели
так, чтоихразделял только угол стола. Ногти умедника были зеленоватые,
даивесь он казался насквозь пропитанным окисью меди. Повар, впальто,
застегнутом доподбородка, сидел непо-стариковски прямо игордо; напялив
шапку наколено, он прижимал ее рукой, адругою дергал свои реденькие усы.
— Вот, товарищ Самгин, спорю сИудой,— сказал медник, хлопая ладонями постолу.
— Ты сам— Иуда исобака,— ответил повар иобратился кСамгину:
Прикажите старой дуре выдать мне расчет.
Вскочив наноги, медник закричал, оскаливая черные обломки зубов:
— Пристрелить тебя— вот тебе расчет! Понимаете,— подскочил он
кСамгину,— душегуба защищает, царя! Имеет, дескать, права— душить, а?
— Имеет,— сказал повар, глаза его ещеболее выкатились, подбородок
задрожал.
— Ясолдат! Понимаешь?— отчаянно закричал медник, ударив себя
кулаком вгрудь, каквдоску, ияростно продолжал:— Служил ему два срока,
унтер, ну? Так яему… яего…
— Пошел вон!— захрипел повар и, бросив шапку напол, стал топтать ее.
Самгин молчал, наблюдая стариков. Он хорошо видел комическую сторону сцены, новидел, чувствовал инечто другое, подавлявшее его. Старики
были одного роста, оба— тощие, высушенные долголетним трудом. Медник
дышал стаким хрипом, точно унего вся кожа скрипела. Маленькое, всегда
красное лицо повара окрашено втемный, землистый цвет,— его искажали
судороги, глаза смотрели безумно, априщуренные глаза медника изливали
46
44

ненависть; он стоял против повара, прижав кулак ксердцу, и, казалось,
готовился бить повара.
Самгин встал между ними, говоря кактолько мог внушительно:
— Прошу прекратить ссору. Вы, Егор, расчет получите. Сегодняже.
Где Анфимьевна?
Повар отвернулся отнего, сел и, подняв спола шапку, хлопнув ею поко-
лену, надел наголову. Медник угрюмо ответил:
— Анфимьевна барыне вещи повезла насалазках. Самовар вам приго-
товлен. И— пища.
— Спасибо,— сказал Самгин.— Но— прошу нешуметь!
— Ладно,— обещал медник усталым голосом. «Впали вдетством определил Самгин, входя встоловую, определил ипоморщился,— ссора стариков
неукладывалась вэти легкие слова.
«Любаша, конечно, сказалабы: вот какглубоко… ипрочее. Что-нибудь
вэтом роде, оглубине…»
Он стоял среди комнаты, глядя, какизсамовара вырывается пар, окутывая чайник наконфорке, нанеподвижный огонь лампы, наодинокий
стакан идве тарелки, покрытые салфеткой,— стоял, пропуская мимо себя
события илюдей этого дня иожидая отразума какого-нибудь решения,
объяснения. Крайне трудно было уложить все испытанное сегодня вту
илииную систему фраз. Очень хотелось есть, нонехотелось сдвинуться
сместа. Вкухне булькал голос медника, затем послышались мягкие шаги,
и, остановясь вдвери, медник сказал:
— Вы, товарищ Самгин, нерассчитывайте его. Куда он денется? Втакие
дни— где стряпают? Стряпать— нечего. Конечно, изувер идаже— идиот,
однако— рабочий человек…
— Это он вас просил сказать мне?— тихо осведомился Самгин, глядя
нарастоптанные валенки старика.
— Он?— иронически воскликнул медник.— Он— попросит, эдакий…
сволочь! Он— издохнет, анесдаст. Ясним бьюсь сколько времени! Нет,
это— медь, ее непережуешь!
— Хорошо,— сказал Самгин, чувствуя, чтостарик может ещедолго
рассказывать онесокрушимой твердости своего врага. Валенки медника,
зашаркав пополу, исчезли, Самгин, осторожно подняв голову, взглянул
наего изогнутую спину. Потом он ел холодную, безвкусную телятину, пил
перепаренный, горьковатый чай истарался вспомнить слова летописца
Пимена: «Недаром… свидетелем господь меня поставил»— инемог вспомнить: свидетелем чего? Кактамсказано? Сходить вкабинет закнигой
мешала лень, вызванная усталостью, теплом инеобыкновенной тишиной; она какбудто всасывалась вовсе поры тела исегодня была доступна
нетолько слуху, ноивкусу— терпкая, горьковатая. Он долго сидел вэтой
45
47

тишине, сидел неподвижно, опасаясь спугнуть дремоту разума, осторожно наблюдая, какпогружаются внее все впечатления дня; она тихонько
покрывала день, какпокрывает снег вспаханное поле, кочковатую дорогу.
Нодва полуумных старика мешали работе ее. Самгин, взяв лампу, пошел
вспальню и, раздеваясь, подумал, чтоон создан дляхолостой жизни, аего
связь сВарварой— ошибка, неприятнейший случай.
«Весьма вероятно, чтоеслиб неэто— ябылбы литератором. Ямного
иотлично вижу. Но— плохо формирую, уменя мало слов. Ктоэто сказал:
«Дикари ихудожники мыслят образами»? Вотбы написать этих стариков…»
Старики беспокоили. Самгин пошел вкабинет, взял наощупь книгу,
воротился, лег. Оказалось, он ошибся, книга— неПушкин, а«История
Наполеона». Он стал рассматривать рисунки Ораса Берне, ноперед глазами
стояли, ругаясь, два старика.
«Моя неспособность ксильным чувствам— естественна, это— свойство
культурного человека»,— возразил кому-тоСамгин, бросил книгу напостель
Варвары и, погасив лампу, спрятал голову пододеяло.
Его разбудили дергающие звуки выстрелов где-тодотого близко,
чтонакаждый выстрел стекла окон отзывались противненькой, ноющей
дрожью, иэта дрожь отдавалась вкоже спины, вногах Самгина. Он вскочил, схватил брюки, подбежал кледяному окну,— наулице вкосых лучах
утреннего солнца прыгали какие-тосерые фигуры.
«Забыли закрыть ставни»,— снегодованием отметил Самгин. Он тоже
запрыгал наодной ноге, стараясь сунуть другую виспуганные брюки, они
вырывались изрук, азаокном щелкало итрещало. Сквозь ледяной узор
наокне видно было, чтонамостовой лежали, вытянув ружья, четверо, похожие наогромных стерлядей; Сзади одного изних стрелял, сколена, пятый,
ипосле каждого выстрела штыки ружей подпрыгивали, какбудто нюхали
воздух иследили, куда летит пуля. Самгин водной штанине бросился кпостели, выхватил изночного столика браунинг, но, бросив его напостель, надел
брюки, туфли, пиджак иснова подбежал кокну; солдат, стрелявший сколена,
переваливаясь сбока набок, катился помостовой напанель, тот, чтобыл
впереди его,— исчез, атрое всё ещележали, стреляя. Самгин хорошо слышал,
чтослева стреляют более часто ивнушительно, чемсправа, отбаррикады.
«Конечно,— всех перебьют!»
Схватив револьвер, он выбежал впереднюю, сунул ноги вботики, надел
пальто и, выскочив накрыльцо кухни, остановился.
«Прячутся… бегут…»
Подвору один задругим, толкаясь, перегоняя друг друга, бежали всарай
Калитин, Панфилов иещетрое; укалитки ворот стоял дворник Николай
сжелезным ломом вруках, глядя вщель наулицу, асреди двора— Анфимьевна крестилась впестрое небо.
48
46

— Что?— подбежав кНиколаю, тихонько спросил Самгин.
— Сейчас… Сзади заходят,— шопотом ответил Николай.
Здесь, навоздухе, выстрелы трещали громко, ипосле каждого хотелось
тряхнуть головой, чтобы выбросить изуха сухой, надсадный звук. Было
слышно ивизгливое нытье летящих пуль. Самгин оглянулся назад— двери
сарая были открыты, задняя его стена разобрана; пред широкой дырою
нафоне голубоватого неба стояло голое дерево,— всарае никого небыло.
— Во-от,— приглушенно вскричал дворник и, распахнув калитку, выскочил наулицу,— там, недалеко, разноголосо кричали:
— Ур-ра-а!
Самгина тоже выбросило наулицу, точно он был веревкой привязан
кдворнику. Он видел, какНиколай, размахнувшись ломом, бросил его
подноги ближайшего солдата, очутился рядом сним и, схватив ружье, заорал:
— Отдай, сукин сын!
Самгину показалось, чтоНиколай приподнял солдата отземли истряхнул его сружья, акогда солдат повернулся кнему спиною, он, ударив его
прикладом, опрокинул, крича:
— Пули давай!
Солдат упал вниз лицом, повернулся набок истал судорожно щупать
свой живот. Напротив, наискось, стоял уворот такойже маленький
зеленоватый солдатик, размешивал штыком воздух, щелкая затвором,
норужье его нестреляло. Николай, замахнувшись ружьем, какпалкой,
побежал нанего; солдат, выставив вперед левую ногу, вытянул ружье, стал
ещеменьше икрикнул:
— Уйди!
Ругаясь, Николай вышиб ружье изего рук, схватил его и, высоко подняв
оба ружья, заорал:
— Е-есть! Давай пули!
Солдатик, разинув рот, медленно съехал поворотам наземлю, сел и,
закрыв лицо рукавом шинели, тоже стал что-тошарить наживоте усебя.
Николай пнул его ногой ипошел кбаррикаде; из-занее, навстречу ему,
выскакивали люди, впереди мчался Лаврушка икричал:
— Патроны отнимай!
Самгин видел, какон подскочил ксолдату уворот, что-тозакричал ему,
солдат схватил его заногу, дернул,— Лаврушка упал нанего, носолдат
тотчас очутился сверху; Лаврушка отчаянно взвизгнул:
— Дядя Микол…
Швырнув одно ружье наземлю, дворник прыжками бросился кнему.
Самгин закрыл глаза…
Он неслышал, когда прекратилась стрельба,— впамяти слуха все
ещезвучали сухие, сердитые щелчки, ноон понимал, чтовсе уже кончено.
47
49

Изпереулка иотбульвара кбаррикаде бежали ее защитники, было очень
шумно ивесело, все говорили сразу.
— Неплохо вышло, товарищи!
— Научимся понемножку…
— Яков рассчитал верно!
Студент Панфилов имедник провели надвор солдата, он всхлипывал,
медник сердито говорил ему:
— Это, брат, тебе— наука! Нелезь куда ненадо! Солдатик уворот лежал
вверх спиной, свернув голову набок, влужу крови,— отнее поднимался
легкий парок. Прихрамывая, нагибаясь, потирая колено, из-забаррикады
вышел Яков ирезко закричал:
— Прошу угомониться, товарищи! Солдата иВасю уберите всад! Живо…
Пьяным смехом смеялся дворник; Клим никогда неслыхал, чтоб он смеялся, инеслыхал никогда такого истерически визгливого смеха мужчины.
— Два ружья отбил,— выкрикивал он,— ловко, братцы, а?
Он приставал ковсем, назойливо выкрикивая то— братцы, то— товарищи.
«Какбудто спрашивает: товарищили, братцыли?»
Поведение дворника особенно удивляло Самгина: каждую субботу
иповоскресеньям человек этот ходил вцерковь, ивот радуется, чтомог
безнаказанно убить. Николая похваливали, хлопали поплечу,— он ухмылялся ивзвизгивал:
— Кабы нея— парнишке каюк!
Изворот осторожно выглядывали обыватели, некоторые изних разговаривали сзащитниками баррикады,— это Самгин видел впервые, иему
казалось, чтоони улыбаются стакойже неопределимой, смущающей радостью, какая тревожит иласкает его.
Рядом сним встал Яков, вынул изего руки браунинг, поднес его близко
клицу, точно нюхая, исказал:
— Ихнадо разбирать ичистить керосином. Этот— всырости держали.
Он опустил револьвер вкарман пальто Самгина изамолчал, посматривая
натоварищей, шевеля усиками.
— Вы— ранены?
— Колено ушиб,— ответил Яков и, усмехаясь, схватил заплечо Лаврушку:— Жив, сукин кот? Однако— ятебе уши обрежу, чтоб ты меня слушался…
— Товарищ Яков!— умоляюще заговорил Лаврушка,— дайтеже мне
винтовочку, уНиколая— две! Мнеже учиться надо. Ябы— неполюдям,
апофонарям набульваре, вечером, когда стемнеет.
Яков, молча надвинув ему шапку наглаза, оттолкнул его истрого крикнул:
— Товарищи— спокойно! Плясать— рано! Поместам!
Мимо Самгина пронесли водвор убитого солдата,— заруки держал его
человек сватой вухе, заноги— студент Панфилов.
50
48

— Ночью набульвар вынесете. ИВасю— тоже,— сказал, пропуская
ихмимо себя, Яков,— сказал негромко, внос, иушел водвор.
Самгин вынул изкармана брюк часы, они показывали тридцать две
минуты двенадцатого. Приятно было ощущать наладони вескую теплоту
часов. Ивообще все было как-тонеобыкновенно, приятно-тревожно. Внебе
тает мохнатенькое солнце медового цвета. Наулицу вышел фельдшер Винокуров сжелезным измятым ведром, соскребком, посыпал лужу крови
золою, соскреб ее снова введро. Сделал он это также быстро ипросто,
какпросто ибыстро разыгралось все необыкновенное истрашное наэтом
куске улицы.
Вздрогнув, Самгин прошел водвор. Накрыльце кухни сидел тощий солдатик, сжелтым, старческим лицом, стемненькими глазками
изодних зрачков; покачивая маленькой головой, он криво усмехался
тонкими губами инегромко, насмешливым тенорком говорил Калитину
иводопроводчику:
— Чтоя— лезервного батальону, это разницы несоставляет, все одно:
всолдата стрелять нельзя…
— Атебе вменя— можно?— глухо спросил угрюмый водопроводчик.
Яков сидел рядом скрыльцом наполеньях дров и, глядя всторону,
кворотам, молча курил.
— Мне тебя— можно, ясолдат, присягу принял против внутренних
врагов…
Водопроводчик перекинул винтовку влевую руку, ладонью правой
толкнул пленника влоб:
— Аесли ятоже— солдат?
— Ну— это врешь.
— Вру?
— Оставь, Тимофеев, нетронь,— сказал Калитин, рассматривая пленника.
НоТимофеев отскочил иначал делать ружейные приемы, свирепо спрашивая после каждого:
— Видал? Видал, сволочь? Видал? И, сделав выпад штыком против
солдата, закричал влицо ему:
— Тенгинского полка, четвертой роты, Захар… Яков быстро встал
иоттолкнул его плечом, говоря:
— Иадрес дайте ему свой.— Он обратился ксолдату:— Натаких вот
дураках, какты, все зло держится…
Отрицательно покачивая головою ивздохнув, тот сказал:
— Солдат дураком небывает. Авы— царю-отечеству изменники,
идоля вам…
Водопроводчик замахнулся нанего левой рукой, ноЯков подбил руку
подлокоть, отвел удар:
49
51

— Однако, товарищ, нужна дисциплина. Солдат поднял из-подкозырька
фуражки темные глаза наЯкова иуже проще, беззадора, даже снисходительно сказал:
— Ружейный прием иштацки ловко делают. Вон этот,— он показал
рукою заплечо свое,— которого вдом завели, так он— какхочешь!
— Штатский?— спросил Капитан, сдвигая папаху налоб.
— Ну да.
— Охотник?— спокойно спросил Яков.
— Приказчик, грибами торгует.
— Яспрашиваю: вотряде— охотник?
— Мы все— охотники,— понял солдат и, снова вздохнув, прибавил:—
Повызову— ктожелает.
Трое одновременно придвинулись ближе ксолдату.
«Убьют»,— решил Самгин и, вдва приема перешагнув через пять ступенек крыльца, вошел вкухню.
Тамустола сидел парень вклетчатом пиджаке иполосатых брюках; тугие
щеки его обросли густой желтой шерстью, избольших светлосерых глаз
текли слезы, смачивая шерсть, одной рукой он держался застол, другой—
засиденье стула; левая нога его, голая изабинтованная полотенцем выше
колена, лежала надеревянном стуле.
— Вот, барин, ногу испортили мне,— плачевно сказал он Самгину.
— Плачет иплачет!— удивленно, весело воскликнул Николай, строгая
ножом длинную палку.— Баба даже неспособна столько плакать!
— Явас прошу, барин, заступитесь!— рыдающим голосом взывал
парень. Вы, адвокат…
— Он копчену рыбу носил нам,— вмешался Николай иторопливо начал
говорить ещечто-то, ноСамгин неслушал его.
«Знает меня! Когда все кончится, аон уцелеет…»
Нетребуя больше слов, догадка вызвала очень тягостное чувство.
Изкомнаты Анфимьевны вышли студент Панфилов сбинтом вруках
игорничная Настя стазом воды; студент встал наколени, развязывая ногу
парня, атот, крепко зажмурив глаза, начал выть.
— У-у-х! Господин адвокат, будьте свидетелем…
Явсуд подам…
— Вот болван!— вскричал студент изасмеялся.— Ичего орет? Кость
нетронута. Перестань, дубина! Через неделю плясать будешь…
Нопарень неутомимо выл, визжал, кухня наполнилась окриками студента, сердитыми возгласами Насти, непрерывной болтовней дворника.
Самгин стоял, крепко прислонясь кстене, исмотрел навинтовку; она лежала
наплите, аштык высунулся заплиту ипотел впару самовара подним,—
сконца штыка падали светлые капли.
52
50
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]
