Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Большевики и коммунисты. Советская Россия, Коминтерн и КПГ в борьбе за германскую революцию 1918–1923 гг.
.pdf
шими людьми» Радек подразумевал функционеров КПГ, фактически находившихся на жалованье из бюджета Советской
России. Они весьма осторожно относились к сотрудничеству
с социалистами, которое имело, пусть минимальный, но шанс
завершиться воссоединением рабочих партий, в рамках которого добрая половина партийных бюрократов осталась бы
без работы.
Секретариат «комиссии девяти», тон в котором задавал
австриец Фридрих Адлер, получал огромное количество коллективных писем от германских рабочих, требовавших противопоставить коалиции капиталистов в Генуе, направленной против Советской России, единый фронт пролетарских
организаций. В городе Пфорцхайм местные отделения трех
рабочих партий приняли развернутую резолюцию, завершавшуюся словами: «Мы клянемся не допустить, чтобы капиталистический мир превратил в рабов пролетариев Советской
России. Мы ожидаем от конференции трех Интернационалов
твердой поддержки борьбы русских рабочих и крестьян и тем
самым – поддержки освободительной борьбы мирового пролетариата»
1
. На крупных предприятиях, таких как металлургический завод Круппа в Эссене, избирались делегации для
вручения петиций лично членам «девятки».
Вряд ли это было делом рук одних только коммунистических агитаторов – воссоздание единого социалистического
движения представлялось большинству рабочих Европы верным средством для того, чтобы выбраться из послевоенного
кризиса. Казалось, старый лозунг «Пролетарии всех стран,
соединяйтесь!» вновь обрел былую силу и привлекательность.
Однако это было временным настроением. Находившийся
в Берлине функционер ИККИ Евгений Варга писал в Москву,
что «требование всемирного рабочего конгресса, по-видимому, до сих пор не получило живого отклика и даже коммунистическими рабочими воспринимается скорее как обязательная часть резолюций, нежели как необходимое условие
ежедневной борьбы пролетариата за свои непосредственные
интересы»
2
.
После безрезультатного для России завершения Генуэзской конференции советские лидеры потеряли интерес к еди-
1
Там же. Ф. 480. Оп. 2. Д. 33. Л. 3.
2
Письмо от 10 июня 1922 г. // Там же. Ф. 5. Оп. 3. Д. 715. Л. 37.
331
ному рабочему фронту как инструменту давления на правительства западных держав. Москва продолжала чередовать
уступки и ультиматумы скорее по инерции. Майский пленум
РКП(б) потребовал поставить вопрос о созыве Всемирного
рабочего конгресса в «девятке» ультимативно. На следующий
день это решение продублировал Президиум ИККИ. Еще через день Сталин от имени ЦК РКП(б) предложил Исполкому
Коминтерна снять выдвижение лозунга защиты Советской
России как условие международного рабочего единства,
«чтобы не давать Второму Интернационалу какой-либо возможности маскировать действительное положение вещей, в
целях саботажа единого пролетарского фронта»1. В тональности письма уже чувствовался реквием по последнему.
Единственная встреча «девятки» состоялась 23 мая 1922 г.
Карл Радек обнародовал ультиматум Москвы (его текст был
написан Зиновьевым), после чего повестка дня оказалась
исчерпанной. Сразу после этого делегация Коминтерна
известила своих вчерашних партнеров об аннулировании
Берлинского соглашения, вернувшись к традиционному разоблачительному тону: «После того как Вы отвергли созыв
Всемирного рабочего конгресса, Вы разоблачили свои заботы о жизни 47 эсеров как пустое вранье. Головы подсудимых
были для Вас всего лишь разменной монетой, при помощи
которой Вы закрывали глаза политическим простачкам, рассчитывая тем самым отвлечь их внимание от Вашего позорного союза с буржуазией»2.
Фактически РКП(б) и Коминтерн перенимали тактику Второго Интернационала, отказывавшегося от создания единого
фронта сверху, хотя еще в феврале на Первом расширенном
пленуме ИККИ Радек обещал: «Мы будем идти нашим путем
борьбы до конца, даже если мы проведем еще десять конференций с социал-патриотами»3. Разрыв, пусть очень тонкой,
но все-таки реальной нити, связывавшей международные
рабочие организации, в конечном счете оказался на руку как
правому крылу социал-демократического движения, так и ле-
1
Письмо ЦК РКП(б) в Исполком Коминтерна // Правда. 1923. 19 мая.
2
РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 18. Д. 121. Л. 108–109.
3
Taktik der Kommunistischen Internationale gegen die Offensive des Kapitals.
Hamburg, 1922. S. 68.
332
вацким элементам Коминтерна. Радеку не оставалось ничего
иного, как просить разрешения вернуться в Москву, где он собирался «написать роман о берлинских событиях»1.
Там набирал обороты суд над членами ЦК партии правых
эсеров, предварявший в своей логике показательные процессы сталинской эпохи2. Защитники, делегированные Вторым
Интернационалом, были встречены на Белорусском вокзале
Москвы свистом и улюлюканьем специально подобранных активистов. Один из адвокатов, независимец Курт Розенфельд,
сообщал в панике председателю партии Георгу Ледебуру, что
в Москве они находятся фактически в заточении, не имеют
доступа к материалам суда и при первой же возможности отправятся домой3.
Немецкие социалисты проявляли максимальную активность в попытках добиться смягчения для обвиняемых ожидаемого смертного приговора. Эта кампания стала важным
фактором сближения СДПГ и НСДПГ (их объединительный
съезд состоялся в сентябре 1922 г.). Фракции обеих партий
в рейхстаге, их местные организации отправляли в советское
полпредство в Берлине письма и телеграммы протеста. «Ввиду того, что обвиняемым социалистам-революционерам грозит смертная казнь, мы апеллируем к Вашей человечности и
интересам, объединяющим всех социалистов, которые будут
навсегда дискредитированы неправосудным приговором», –
говорилось в обращении Кенигсбергской организации
НСДПГ от 20 июля 1922 г.4
Вслед за Рапалльским договором суд над правыми эсерами стал вторым неприятным сюрпризом для немецких коммунистов, которым все труднее было отстаивать светлый образ
«родины всех трудящихся» перед своими единомышленниками. Чтобы сгладить негативное эхо, которое вызвал процесс
в европейских странах, 30 июля 1922 г. Цеткин и Брандлер написали письмо в ЦК РКП(б), попросив не приводить в исполнение смертный приговор. В нынешних условиях «это было
1
РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 3. Д. 715. Л. 78.
2
См.: Морозов К.Н. Судебный процесс социалистов-революционеров
и тюремное противостояние (1922–1926): этика и тактика противоборства.
М., 2005.
3
Письмо от 7 июня 1922 г. // РГАСПИ. Ф. 480. Оп. 2. Д. 40. Л. 70–71.
4
АВП РФ. Ф. 082. Оп. 5. Д. 16. Л. 7.
333
бы политически неумно», утверждали они, посоветовав своим российским товарищам оставить приговоренных в живых,
используя их в роли заложников1.
Голос авторитетных немецких коммунистов был услышан –
на завершившемся 7 августа судебном процессе 12 человек
были приговорены к смертной казни, однако приведение
приговора в исполнение отложили на неопределенный срок,
увязав его с отказом остававшихся на свободе эсеров от политического террора. Неделю спустя нарком иностранных
дел Чичерин докладывал Сталину из Берлина, что в европейских странах и США неуклонно падают симпатии левых кругов
к Советской России: «Мы наблюдаем перемещение настроений: капиталистические круги склоняются к сближению с
нами, в то время как враждебная агитация умеренных социалистов и рабочих лидеров по поводу эсеров, духовенства
и Грузии и вообще по поводу наших деспотических приемов
распространяет охлаждение в тех слоях, которые нас поддерживали в период интервенции»2.
Лучший год КПГ
Резкое обострение внутриполитической ситуации в Германии предоставило коммунистам новый шанс опробовать
тактику единого рабочего фронта. 24 июня 1922 г. правыми
радикалами был убит Вальтер Ратенау, министр иностранных
дел, подписавший в апреле Рапалльское соглашение между
Германией и Советской Россией3. Рабочие партии и профсоюзные центры смогли договориться о проведении общих
демонстраций и политических стачек в защиту Веймарской
республики. В Берлине в день похорон Ратенау не работало
ни одно предприятие, на улицы вышли, по разным оценкам, от
600 тыс. до 800 тыс. демонстрантов.
Однако уже через несколько дней КПГ вышла из «пакта о
ненападении» рабочих партий, заключенного на следующий
день после похорон. В основе такой непоследовательности
1
РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 292. Д. 3. Л. 38–40.
2
Там же. Ф. 159. Оп. 2. Д. 22. Л. 47.
3
Согласно подсчетам специальной комиссии, правые радикалы в первые годы республики совершили 354 акта политического террора (Gumbel E.J. Vier Jahre politischer Mord. Berlin, 1922. S. 73–74).
334
лежала инерция «полевения» КПГ после изгнания из ее руководства сторонников Пауля Леви. Эрнст Мейер не смог
обуздать берлинских левых во главе с Фишер и Масловым,
которые требовали дополнить пакт пунктом о свержении правительства Вирта. Диагноз, поставленный Кларой Цеткин еще
в конце 1921 г., продолжал оставаться актуальным: «Большинство членов ЦК не решается рассчитаться с масловцами потому, что боится вследствие этого потерять репутацию особенно радикальных»1.
Берлинцы вели себя крайне бесцеремонно на заседаниях
Правления КПГ, поскольку пользовались симпатиями Августа
Клейне, продолжавшего выполнять функции представителя
ИККИ в Германии и в свою очередь находившегося под покровительством Зиновьева. После отъезда Радека в Москву
на Второй расширенный пленум ИККИ (11–14 июня 1922 г.)
Клейне обрел утраченную решительность и собрался в очередной раз подстегнуть своих подопечных. В первые дни после убийства Ратенау он сообщал своему патрону, что КПГ,
согласившись на совместные акции с социалистами, топчется на месте и тормозит революционную энергию масс2. Зиновьев, и без того ревниво относившийся к немецкой партии
как «заповеднику» Радека, решил показать ей, кто является
хозяином в коминтерновском доме.
8 июля 1922 г. появилось обращение ИККИ к рабочим Германии, призывавшее использовать убийство Ратенау для
того, чтобы остановить дрейф страны вправо. В обращении
выдвигалась идея создавать комитеты контроля и действия
(Aktionsausschuesse) для отпора монархической реставрации
и военщине. Жесткий тон документа, который в очередной
раз обращался к массам через головы вождей, явно противоречил установкам декабря 1921 г. и стал важным фактором
прекращения сотрудничества коммунистов и социал-демократов. Правление КПГ, отдавая себе в этом отчет, приняло
беспрецедентное решение не публиковать обращение Исполкома Коминтерна в партийной печати3.
1
Коминтерн и идея мировой революции. С. 327.
2
РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 19. Д. 195. Л. 11–17.
3
Reisberg A. An den Quellen der Einheitsfrontpolitik. S. 540. Лишь после нажима со стороны ИККИ обращение было напечатано в газете «Роте Фане»
25 июля 1922 г.
335
Фракция КПГ в рейхстаге также маневрировала между
директивами ИККИ проводить «боевую классовую линию» и
реалиями политической ситуации в стране. Коммунисты требовали максимально жестких формулировок «закона о защите республики», который должен был положить конец как
террору правых радикалов, так и саботажу консервативно настроенного чиновничества. В ходе первого чтения поправки
фракции КПГ были поддержаны социал-демократами и независимцами, однако Правление требовало еще большего ужесточения формулировок1. При окончательном голосовании
18 июля 1922 г. закон был принят голосами НСДПГ, СДПГ, либералов и партии Центра.
Так совпало, что в тот же день Зиновьев в личном письме, направленном руководителям КПГ, не оставил сомнений
в том, насколько серьезно он относится к демократическим
ценностям. «Эта поганая буржуазная республика есть не что
иное, как удавка на шее рабочего класса», – данную фразу из
письма председатель ИККИ повторил и в своем отчетном докладе на Четвертом конгрессе Коминтерна, придав ей статус
исторической закономерности2. Наученный предыдущим политическим опытом, «капитулянт» Зиновьев предпочитал перестраховаться. Председатель КПГ Эрнст Мейер оставался
для него все тем же спартаковцем, а значит – не большевиком. Руководитель ИККИ подспудно подыскивал ему замену,
и тут ему подвернулся счастливый случай. Генрих Брандлер,
сбежав из германской тюрьмы, оказался в Москве. Его решительность и «левизна» импонировали Зиновьеву и его окружению. После августовской амнистии 1922 г. Брандлер вернулся
в Германию в роли сменщика Мейера, хотя его формальное
утверждение произошло только на Лейпцигском съезде КПГ
в январе 1923 г.
На протяжении 1922 г. Зиновьев и Радек пытались найти
приемлемый компромисс между своими взглядами на перспективы коммунистического движения, не вынося разногласия на заседания Исполкома Коминтерна. Однако переход
конфликта в открытую фазу, как показывало их толкование
1
Детальное изложение см.: Reisberg A. An den Quellen der Einheits-
frontpolitik. S. 507–535.
2
РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 103. Д. 26. Л. 35.
336
политики единого рабочего фронта, являлся только вопросом времени. Ленинское вмешательство осенью 1921 г., когда вождь поддержал идею обращения к социал-демократическим «верхам», и в мае следующего года, когда уступки
делегации ИККИ в Берлине были сочтены чрезмерными, свидетельствовало об отсутствии у руководства большевиков
ясного представления о том, какими путями должна развиваться созданная ими всемирная партия.
Позиция Ленина определялась тактическими мотивами, он
выстраивал баланс противоположных мнений в Исполкоме
Коминтерна, сохраняя для себя роль «отсутствующего режиссера»1. Для него проект мировой революции на втором году
нэпа потерял свою актуальность, и он дал добро инициаторам
первой попытки определить его по внешнеполитическому
ведомству Советской России. В секретариат Ленина стекались вполне реалистичные доклады о положении дел в европейских странах, хотя и не свободные от бюрократического
подобострастия. 3 октября 1922 г. побывавший в Берлине
Е.М. Ярославский указывал вождю на слабость и догматизм
пропаганды КПГ: «Немецкий рабочий видит, что разговоры
о кризисе буржуазного хозяйства находятся как бы в противоречии с некоторыми фактами. Крупп, Стиннес и другие
промышленные и финансовые тузы на его глазах пухнут, богатеют, крепнут, и ему трудно принять характеристику германской буржуазии как колосса на глиняных ногах. А без
этого ему трудно поверить в возможность победы над буржуазией»2.
Социально-экономическая ситуация в стране осенью
1922 г. работала на немецких коммунистов – галопировала
инфляция, ухудшение своего материального положения чувствовал на себе любой рабочий. Причины стремительного падения курса марки связывались с необходимостью выплаты
репараций странам Антанты и стремлением «верхов» переложить финансовое бремя на «низы» общества. У коммунистов в Москве и Берлине не оставалось никаких сомнений в
том, что «обострение, выше обычного, нужды и бедствий уг-
1
Эту роль английский историк Э.Х. Карр отводил Сталину, см. подр.:
Макдермотт К., Агню Дж. Указ. соч. С. 108–109.
2
Большевистское руководство. С. 264.
337
нетенных классов»1 автоматически приведет страну к новой
революции. В этих условиях важное значение приобретали
детали германской внутриполитической повестки, такие как
реформа налогообложения или введение рабочего контроля
на крупных предприятиях.
Двигаясь в русле тактики единого рабочего фронта, Исполком Коминтерна поставил вопрос о возможности коммунистов войти в правительство вместе с НСДПГ и СДПГ, если те
начнут решительную борьбу с реакционными и фашистскими
организациями, угрожавшими существованию Веймарской
демократии. Избирательные успехи рабочих партий делали
такую возможность вполне реальной, хотя они и продолжали вести между собой «братоубийственную войну». О том,
что инициатива выдвижения лозунга «рабочего правительства» исходила от КПГ, свидетельствовала встреча Ленина с
лидерами этой партии, состоявшаяся 10 ноября 1922 г. По ее
итогам было разработано специальное письмо Коминтерна,
адресованное ЦК КПГ. Создание такого правительства называлось в нем вполне реальной перспективой, определялись
условия, при которых коммунисты будут готовы войти в него.
Речь шла среди прочего о борьбе «за разоружение белых, за
вооружение рабочих, за освобождение от налогов и обременение буржуазии и за контроль над производством со стороны производственных советов»2.
Окончательное слово по вопросу о создании «рабочего
правительства» должен был произнести Четвертый конгресс
Коминтерна. Его предшественник, на котором большинство
членов немецкой делегации выступило против умеренных
оценок большевиков, отодвинувших на второй план перспективу решающего штурма, воспринимался и лидерами КПГ,
и функционерами Коминтерна как нечто из ряда вон выходящее. Следствием равновесия сил и нежелания обострять
отношения с «левыми» стало то, что поворот вправо был заморожен и решения о переходе к тактике единого рабочего
фронта принимались на Расширенных пленумах ИККИ в феврале и июне 1922 г. В качестве «парадного» пункта повестки
1
Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 26. С. 218.
2
См.: Фирсов Ф.И. Коминтерн: погоня за призраком: Переосмысление.
М., 2019. С. 198.
338
дня Четвертого конгресса был выдвинут вопрос о принятии
программы Коминтерна, который вызывал интерес скорее у
теоретиков, нежели у практиков коммунистического движения.
Накануне конгресса КПГ подготовила свой проект партийной программы, разработанный комиссией под руководством Августа Тальгеймера и опубликованный 7 октября
1922 г.1 Линия партийной делегации была определена Правлением вопреки обструкции левых берлинцев, выдвинувших
лозунг «Назад ко Второму конгрессу». Неприятие левыми радикалами тактики единого рабочего фронта стало почти рутиной, за прошедший год они так и не смогли сплотиться в международном масштабе, хотя наследники КРПГ и предприняли
попытку создания Четвертого Интернационала. Конгресс открылся 5 ноября в Петрограде торжественным заседанием,
посвященным 5-летнему юбилею российского Октября. Ленин впервые не участвовал в церемонии открытия, а во время своего выступления перед делегатами он уже не выглядел
уверенным в себе лидером международного коммунистического движения, хотя его харизма казалась иностранным делегатам непоколебимой2.
Четвертый конгресс не стал местом памяти в истории
коммунистического движения – программа так и осталась в
проекте, все достойные внимания новации (вроде лозунга
рабоче-крестьянского правительства) уже были озвучены на
предшествующих пленумах ИККИ. В ходе дебатов руководству КПГ досталось за поддержку гнилой и продажной буржуазной демократии во время кризиса, последовавшего за
убийством Ратенау. «Как может “Роте Фане” вообще вести
речь о республике!» – патетически восклицал Зиновьев. Отдельным компартиям без предварительного одобрения Москвы запрещалось принимать решения об участии в том или
ином рабочем правительстве.
Заочный спор Зиновьева и Радека тоже не содержал в себе
ничего нового. Первый продолжал настаивать на том, что рабочее правительство является синонимом диктатуры проле-
1
Reisberg A. An den Quellen der Einheitsfrontpolitik. S. 617–632.
2
См. подр.: Ватлин А.Ю. Утопия на марше. История Коминтерна в лицах.
С. 136–143.
339
тариата, второй – что оно служит лишь одним из переходных
этапов на пути к ней. Делегация РКП(б) на конгрессе поддержала последнюю точку зрения. Зиновьеву, чтобы не уронить
свой авторитет, в заключительной речи пришлось выстраивать целую иерархию вариантов рабочего правительства – от
либеральных до «настоящих», т. е. с безусловным доминированием коммунистов. Столкновение мнений в руководстве
КПГ являлось зеркальным отражением этого спора: спартаковское руководство видело в подобном правительстве коалицию социалистических партий (пусть даже с «особыми
задачами»), в то время как левые, настроенные на близость
решающих битв, утверждали, что «любое правительство парламентского типа, состоящее из представителей рабочих
партий, которое не в состоянии поставить вопрос о власти
в революционной ситуации, является карточным домиком и
может только скомпрометировать КПГ»1.
Еще в Берлине Эрнст Мейер гарантировал левым оппозиционерам возможность выступить на конгрессе, которой
Рут Фишер и ее единомышленники воспользовались, хотя и
предпочли в своих речах сыграть роли «послушных детей».
В своих мемуарах Рут пишет о том, что в Москве она перешла
в безоглядную атаку, наступив на любимую мозоль большевиков: если говорить о нэпе во всемирном масштабе, «тогда
и образование Коминтерна было ошибкой, которую следует
исправить его немедленным роспуском»2. В протоколе конгресса столь громких фраз не зафиксировано. Левые радикалы (вероятно, не без совета Клейне) сделали ставку на закулисные интриги, обратившись за поддержкой к Зиновьеву.
Вопрос о перманентном конфликте Правления КПГ и берлинцев разбирало Политбюро ЦК РКП(б). Встреча делегаций двух партий на конгрессе состоялась 16 ноября 1922 г.
под председательством Ленина. Рут Фишер зачитала список
претензий к партийному руководству, избегая упоминать о
прегрешениях самого Коминтерна3. Ленин в очередной раз
сыграл роль честного маклера, выступив за поиск компро-
1
Maslov A. Das saechsische Experiment und seine Lehren // РГАСПИ. Ф. 495.
Оп. 33. Д. 308. Л. 60.
2
Fischer R. Stalin und der deutsche Kommunismus. Bd. 1: Von der Entstehung
des deutschen Kommunismus bis 1924. Berlin, 1991. S. 237.
3
Reisberg A. An den Quellen der Einheitsfrontpolitik. S. 670.
340
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]