Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Большевики и коммунисты. Советская Россия, Коминтерн и КПГ в борьбе за германскую революцию 1918–1923 гг.
.pdf
восстания и зажим советской демократии. Так, после Десятого съезда РКП(б) в ее ЦК пришло официальное письмо от
немецких левых коммунистов с просьбой передать денежную
помощь лидерам рабочей оппозиции. Запрошенный секретариатом российской партии, Радек предложил не только отказать немцам в их просьбе, но и «дать им по морде по существу
и по всем правилам искусства»1.
КПГ до и после Второго конгресса Коминтерна
Восстановление авторитета КПГ после череды поражений
и расколов было важным итогом усилий и эмиссаров Коминтерна в Берлине, и прежде всего самих немецких коммунистов. Правление КПГ приобретало вкус к самостоятельной
выработке политической линии, крепло мнение о том, что
партия и в финансовом плане должна стоять на собственных ногах. Однако в Москве видели ситуацию иначе. Центральный аппарат Коминтерна изначально строился как бюрократическое учреждение, масштаб которого определялся
количеством контрольных функций2. Это неизбежно вело к
латентному конфликту руководителей национальных секций и
московского центра, который видел себя в образе «генерального штаба мировой революции».
Одним из главных камней преткновения был вопрос о компетенциях, которые ИККИ собирался передать своему Западноевропейскому секретариату. Его создание было запланировано еще в 1919 г., первоначально ему отводилась роль
филиала Амстердамского бюро Коминтерна3. Несмотря на то
1
РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 84. Д. 243. Л. 91.
2
А. Балабанова писала в своих мемуарах о начальном этапе деятельности Коминтерна: «Дорогостоящие организации с многочисленным персоналом возникали за одну ночь. Интернационал стал бюрократическим аппаратом еще до того, как родилось настоящее коммунистическое движение»
(Балабанова А. Указ. соч. С. 234).
3
Решение о создании Амстердамского отделения ИККИ было принято
28 сентября 1919 г., его возглавил Себальд Рутгерс, получивший кредит в
20 млн рублей (РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 1. Д. 6. Л. 78). Отделению поручалось
провести в начале 1920 г. конференцию Коминтерна, на которую должны
были прибыть члены ИККИ из Москвы, а также представители европейских
компартий. 30 декабря 1919 г. эстонский коммунист Виктор Кингисепп сообщал Зиновьеву, что «Голландский секретариат организован. Воззвание от
221
что в столице Веймарской Германии и без дипломатических
отношений между странами находилось немало представителей различных ведомств Советской России
1
, а также вынужденных бежать из своих стран коммунистических функционеров, наладить работу секретариата никак не удавалось.
С одной стороны, высшим арбитром во всех спорах в компартиях региона оставался Карл Радек, сидевший в берлинской тюрьме, с другой – каждый из эмиссаров, прибывших по
поручению Коминтерна в столицу Германии, пытался создать
собственную структуру, считая, что только так удастся соблюсти необходимую конспирацию.
Идея коминтерновского филиала в Берлине никак не радовала Правление КПГ, причем в этом были едины представители как его правого, так и левого крыла. В силу того, что ЗЕС на
рубеже 1920-х гг. существовал лишь только на бумаге, исследователи организационной структуры Коминтерна не смогли
разыскать имен его первых руководителей и сотрудников
2
Часто его главой называют Якова Рейха, но официального
назначения на этот пост он не получал. После приезда в Германию Е.Д. Стасовой, работавшей под именем Герты Штурм,
подпольные нити, ведущие из Берлина в Москву, сосредоточились в ее руках. Для молодых левых активистов, таких как
Рут Фишер, даже временная работа под маркой ЗЕС становилась основой для головокружительной карьеры в Комин-
3
терне
.
.
имени секретариата составил Радек. В Берлине имеется его отделение…»
(РГАСПИ. Ф. 324. Оп. 1. Д. 549. Л. 106).
1
Виктор Копп, который в этот момент являлся представителем интересов Советской России в Берлине без статуса посла, писал наркому иностранных дел, что устал от наплыва экспертов и «спецов» всех мастей из Москвы. На частной квартире, где помещалось бюро Коппа, их даже негде было
уложить спать. Копп восклицал в сердцах: «Таких мерзавцев шатается по
загранице сколько угодно, новых посылать ей богу незачем» (Письмо Коппа
Чичерину от 16 сентября 1920 г. // РГАСПИ. Ф. 159. Оп. 2. Д. 33. Л. 144 об.).
2
Адибеков Г.М., Шахназарова Э.Г., Шириня К.К. Организационная структура Коминтерна. 1919–1943. М., 1997. С. 12–13, 55.
3
Рут Фишер (настоящее имя Эльфрида Эйслер) вспоминала, что после
посещения Радека под видом родственницы она получила от него следующее поручение: «Отправляйтесь в коминтерновский секретариат к Джеймсу
Томасу, там Вас научат разбираться в вопросах международных отношений». Цит. по: Abtrünnig wider Willen. Ruth Fischer/Arkadij Maslow. Aus Briefen
und Manuskripten des Exils. Oldenburg, 1990. S. 557. В 1924 г. Рут Фишер вместе с Аркадием Масловым стала руководителем КПГ.
222
В ходе его Второго конгресса, открывшегося 19 июля
1920 г. торжественным заседанием в Петрограде, германский
вопрос не стоял отдельным пунктом повестки дня, однако немецкие сюжеты незримо присутствовали во всех дискуссиях.
В наибольшей степени интересы КПГ затрагивали пункты,
связанные с парламентской и профсоюзной работой коммунистов, что было связано с подтверждением ее гейдельбергской линии на исключение левого крыла. Вопрос о расширении массовой базы партии, отсылавший к ее ошибкам и
нерешительности во время капповского путча, касался линий
разграничения с НСДПГ.
Независимцы были не одиноки в своем стремлении воссоединить левое крыло международного социалистического
движения, не возвращаясь во Второй Интернационал. Взгляды левых социалистов были обращены в том числе и на Москву. Заслуги большевиков в ходе российской революции
не вызывали никаких сомнений, а негативные стороны партийной диктатуры рассматривались как временное явление,
порожденное ожесточением Гражданской войны. В первой
половине 1920 г. в Советскую Россию прибыли делегации
британских лейбористов и итальянских социалистов, чтобы
воочию увидеть строительство нового мира. «Страшилки» в
комментариях бульварной прессы, не имевшей в Москве собственных корреспондентов, сменились попытками дать объективный анализ невиданного социального эксперимента.
Лидеры РКП(б) предлагали свое видение перспектив революции на встречах с известными учеными и писателями, среди
которых были Герберт Уэллс, Артур Рэнсом, Бертран Рассел,
если называть только англичан1.
Такое внимание со стороны левой интеллигенции и социалистов Европы давало большевикам и их зарубежным соратникам шанс расширить собственное влияние на общественное мнение своих стран, и в то же время воспринималось как
скрытая угроза. Опытные лидеры социал-демократии могли
не только использовать в своих целях «свет с Востока»2, но и,
прикрываясь левой фразой, проникнуть в ряды молодых и не-
1
Подробнее об интересе английских политических кругов к происходившему в Советской России см.: Сергеев Е.Ю. Большевики и англичане. Советско-британские отношения 1918–1924 гг. СПб., 2019.
2
Кенен Г. Между страхом и восхищением. С. 178–219.
223
опытных компартий. Работы Ленина показывают, что он всерьез воспринимал эту угрозу, очевидно, помня, как сам в годы
эмиграции воспринимался социал-демократическими лидерами в качестве enfante terrible Второго Интернационала. Она
требовала немедленного и жесткого ответа.
Не первым по порядку, но первым по значению пунктом
повестки дня Второго конгресса стал вопрос об условиях
вхождения социалистических партий в Коминтерн
1
. Причины
и последствия принятия знаменитого «21 условия» подробно
освещались в историографии и не требуют дополнительного
разбора. Их общий вектор очевиден: уверенные в том, что на
их стороне логика исторического процесса, большевики руководствовались принципом «лучше меньше, да лучше». Модус работы над этим документом выразил Зиновьев: «…мы
тщетно ломали голову, нельзя ли еще десять условий придумать, чтобы было труднее проскользнуть к нам реформистам.
Каюсь, вся наша изобретательность ничего больше придумать не могла»
2
.
Действительно, условия выглядели как ультиматум о капитуляции врагу, признавшему собственное поражение. Они
несли на себе явные отзвуки милитаризации мышления большевиков в условиях Гражданской войны, их фанатичной уверенности в собственной правоте. Отсюда жесткие и гипертрофированные оценки, которые давались этому документу
в западной историографии. «Настояв на 21 условии, большевики предприняли нечто совершенно новое, о чем еще никто
не думал, – создание централизованной всемирной партии, и они попытались распространить собственную тоталитарно-централистскую модель на отдельные коммунистические партии, прежде всего на германскую, которую они считали потенциально самой важной»
3
. В этих словах известного
немецкого историка и политолога Рихарда Левенталя слышны отзвуки идеологического противостояния холодной войны, но невозможно отрицать и наличия в них рационального
зерна.
1
Обсуждение условий приема являлось, по утверждению Зиновьева,
«одним из важнейших вопросов» конгресса и продолжалось на его трех пленарных заседаниях (Второй конгресс. С. 162).
2
Зиновьев Г. Второй конгресс Коминтерна и его значение: доклад на заседании Петроградского совета. М., 1920. С. 18.
3
Löwenthal R. Op. cit. S. 105.
224
Не менее острыми на язык были и мемуаристы из числа
коминтерновских «ренегатов». «Порожденный манией величия документ исходил из того, что исторически сложившиеся партии по указке из Москвы изменят свой облик подобно тому, как меняется неодушевленный материал в проекте
инженера»1. Критические голоса раздавались и среди правоверных коммунистов. Член Правления КПГ Пауль Фрелих
справедливо отмечал, что условия переводили идейно-политическое размежевание революционеров и реформистов
в организационную плоскость. В свою очередь, левое крыло
НСДПГ, настроенное на слияние с компартией, «оказалось не
в состоянии сделать центром размежевания политические и
тактические моменты. Вся борьба происходила вне зависимости от требований момента, т. е. от реальной жизни. Нет
никаких сомнений в том, что без 21 условия итог борьбы для
Коминтерна был бы гораздо более успешным»2.
Жесткость формулировок этого документа была порождена остротой противостояния большевиков и их социалистических оппонентов в России – эсеров и меньшевиков. Ее не
имело смысла переносить за рубеж, как не было смысла перечислять в нем «заведомых оппортунистов», в число которые
попали такие известные теоретики марксизма, как Карл Каутский и Рудольф Гильфердинг. Личные счеты между Лениным
и Каутским, многократно выросшие после появления книги
последнего «Диктатура пролетариата», ни для кого из делегатов, приехавших на конгресс, не являлись секретом. Вряд
ли лидеры РКП(б) чувствовали угрозу своему собственному
доминированию в Коминтерне. Однако потеря контроля над
международным объединением своих сторонников в их понимании была равнозначна потере смысла самой российской
революции.
Перед левыми социалистами европейских стран, где еще
не возникли компартии, была поставлена четкая альтернатива: стать коммунистами или вернуться в ряды социал-демократии. В Германии, где уже существовала компартия,
альтернатива выглядела иначе: независимцам предстояло
либо войти в ее ряды, либо остаться третьей силой рабочего
1
Geyer C. Die revolutionäre Illusion. S. 202.
2
Froehlich P. Op. cit. S. 241.
225
движения. И дело было не только в жесткой позиции Москвы.
В ходе работы Второго конгресса любое упоминание о социалистах как претендентах на вхождение в Коминтерн вызывало бурю недовольства иностранных делегатов1. Свой доклад
вождь РКП(б) построил как полемику с сопредседателем
НСДПГ Артуром Криспином, который с трибуны конгресса изложил доводы правого крыла партии, не готового без оглядки
идти на слияние с КПГ.
Еще до приезда в Россию Криспин опубликовал брошюру,
отдельные места которой неоднократно цитировались в ходе
дискуссии. В ней он писал: «Сами москвичи преградили нам
путь в Москву своими решениями и своими действиями против независимых. На основании этих резолюций мы сможем
попасть в Кремль лишь тогда, когда слепо подчинимся коммунистам и растворимся в международной коммунистическо-синдикалистской организации»2. Пребывание в Москве
ничуть не изменило его настроя. Хотя Криспин и вошел в комиссию по доработке условий, он уклонился от окончательного голосования, чтобы сохранить лицо перед своими однопартийцами и в то же время не захлопывать дверь, ведущую
на Восток.
Форум коммунистов стал поводом не только для знакомства и разговоров о высоком предназначении создаваемого
движения, но и для решения вполне обыденных вопросов. На
первом месте стояли финансовые субсидии. Эдуард Фукс жаловался Ленину, что затягивание работы конгресса не позволяет немецким делегатам вернуться домой с деньгами, а это
грозит остановкой выхода партийной прессы3. В ходе частных бесед с Лениным и другими лидерами РКП(б) иностранные гости высказывали свои жалобы и вносили практические
предложения. Немецкие делегаты конгресса вновь и вновь
выражали свои претензии по поводу представителей ИККИ в
Берлине, несогласованная деятельность которых создавала
организационную неразбериху и серьезные проблемы в коммуникации компартии с Москвой.
1
Ленину даже пришлось отреагировать на возмущенные вопросы деле-
гатов репликой: «Кто же хочет принять НСДПГ?» (Второй конгресс. С. 215).
2
Crispien A. Die Internationale. Vom Bund der Kommunisten bis zur
Internationale der Weltrevolution. Berlin, 1920. Цит. по: Второй конгресс. С. 182.
3
РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 1. Д. 25. Л. 24.
226
Судя по последовавшим решениям, критика была услышана. Хотя это противоречило его аппаратным интересам, Исполком нового созыва на своем первом заседании 8 августа
1920 г. принял резолюцию о роспуске Амстердамского бюро
и Берлинского ЗЕС, мотивировав это тем, что они имеют тен-
1
денцию противопоставлять себя ИККИ
. Впрочем, Зиновьев
как «хозяин» Коминтерна, ценивший секретную линию связи
с Берлином и не скрывавший своих симпатий к левому крылу
2
молодых компартий
, фактически саботировал принятое ре-
шение.
Через день после заседания ИККИ он сообщил Якову Рейху,
что объем его компетенций не изменился: «не стесняйтесь
в средствах» для расширения издательской деятельности.
В вопросе об отношении к КРПГ «линия Радека и Леви отвергнута нашим Цека и Исполкомом Коминтерна. Постарайтесь во что бы то ни стало прислать от них новую толковую
делегацию из рабочих. Если мы поведем правильную тактику,
мы сможем лучшую часть их рабочих перевести к нам, а “вождей”, дураков и националистов выгоним». Кроме того, «у нас
состоялось соглашение с левыми независимцами. Мы дали
3
им денег на некоторые дела»
.
Интрига развивалась и с противоположной стороны.
В Москве Радек показал Паулю Леви письма Рейха, в которых
тот давал нелицеприятные оценки руководителям КПГ. Вернувшись в Берлин, Леви поставил вопрос о недопустимости
4
слежки и дискредитации Правления
. В свою очередь о том,
что делегация КПГ вернулась из Москвы обиженной холодным приемом и настроена «антирусски», доносили предста-
5
вители ИККИ в Берлине
. Рейх добавлял к этому, что немцы
намереваются взять издательское дело (а значит, и значительную часть финансовых субсидий) в свои руки, чтобы в бу-
6
дущем работать без посредников
.
1
Адибеков Г.М., Шахназарова Э.Г., Шириня К.К. Указ. соч. С. 29.
2
Выступая с докладами об итогах конгресса, Зиновьев подчеркивал, что
по его итогам «мы расстались с этим “левым” крылом как с друзьями» (Зиновьев Г.Е. Третий Интернационал и его всемирно-историческое значение.
Пг., 1920. С. 15).
3
РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 18. Д. 20. Л. 52, 53.
4
На заре Коминтерна. № 2. С. 83.
5
РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 1. Д. 19. Л. 68.
6
Письмо Рейха в ИККИ от 1 сентября 1920 г. // Там же. Д. 25. Л. 39.
227
Разочарование немецких коммунистов итогами конгресса
было зафиксировано и руководителем «русского реферата»
МИДа Германии Аго фон Мальцаном. Его информатором стала сама Клара Цеткин, сообщившая, что паломники в Москву
«испытали там в материальном плане серьезное разочарование и недоедание». Похоже, чиновник услышал только то, что
хотел услышать, и явно недооценил иронии своей собеседницы, которая пообещала ему «не применять коммунистический
принцип социализации женщин в границах Германии»1.
29 августа 1920 г. Пауль Леви выступил перед берлинскими рабочими в цирке Буша с докладом об итогах Второго
конгресса Коминтерна, который традиционно был выдержан
в восторженных тонах. Однако в узком кругу тональность его
рассказов о впечатлениях, полученных в Москве, была совершенно иной. Его отчет на Правлении КПГ был наполнен «ненавистью и глубоким пессимизмом… мы все были настолько шокированы, что даже не стали открывать дебаты»2. Леви
среди прочего говорил о том, что Москва превратилась в
Мекку, куда все правоверные обязаны ехать на поклон. «Русские вожди опьянены своими победами», никто из них, кроме
Радека, не имеет ни малейшего представления о немецких
делах, а сам Радек не решается перечить догматизму Ленина, утверждал председатель КПГ3. Пессимизм берлинских
товарищей не был секретом для их наставников, уверенных
в том, что финансовая и кадровая помощь Москвы сыграет
решающую роль во время очередного приступа мировой революции. Секретарь ЦК РКП(б) Е.А. Преображенский зафиксировал в своем дневнике общее мнение, звучавшее в ходе
сентябрьского пленума: «Немцы, не исключая Леви, жалуются на московских диктаторов, а сами зовут их в Берлин. Пусть
независимые расколются без участия “агентов Ленина”»4.
Тлеющий конфликт между руководством КПГ и РКП(б) был
погашен на время обычным способом: «…присылка денег изменила настроение ЦК», сообщал Рейх в Москву 7 октября
1
PААА. R 83378. Беседа состоялась 27 августа 1920 г.
2
Froehlich P. Op. cit. S. 241.
3
Geyer C. Die revolutionäre Illusion. S. 208, 227.
4
Дневник Е.А. Преображенского с записями вопросов, обсуждаемых на
заседаниях Политбюро и Пленума ЦК РКП(б) // Е.А. Преображенский. Архивные документы и материалы. 1886–1920. М., 2006. С. 353.
228
1920 г.1 Приезд Зиновьева в Германию на съезд НСДПГ также
сопровождался активными контактами, позволившими уладить имевшиеся споры и недоразумения. Стороны договорились, что параллельное информирование Москвы сохранится, Яков Рейх и далее сможет присутствовать на заседаниях
Правления КПГ2. Такой компромисс не был чистой победой
Зиновьева. Немецкая компартия также получила собственный канал связи с Кремлем – в сентябре 1920 г. в Советскую
Россию отправилась Клара Цеткин. Официальной целью ее
визита было создание женского коммунистического движения под эгидой Москвы (Цеткин не смогла приехать на сам
конгресс, поскольку в это время в Берлине проходили первые
заседания рейхстага).
Зарубежные социалисты, вошедшие в элиту довоенного
рабочего движения и после раскола 1914 г. перешедшие на
позиции коммунистов, были в Москве на вес золота. Цеткин,
хорошо знавшая Ленина, была приглашена к нему в гости, после чего их добрые личные отношения еще больше укрепились. Она не стеснялась использовать их для того, чтобы выступить в роли просветителя и донести до вождя российских
коммунистов свое видение ситуации в немецкой компартии.
Канал связи действовал и в обратном направлении – Цеткин
регулярно сообщала Паулю Леви о настроениях лидеров
РКП(б), их заблуждениях и надеждах, обращенных на Запад.
2 октября 1920 г. она подробно описывала «ошибочные представления русских» о том, будто немецкую партию раздирает
борьба двух течений – радикального, пытающегося вернуть
коммунистов на путь наступательных действий, и оппортунистического, которое тормозит их под предлогом борьбы
с путчизмом3. Поскольку сама Цеткин явно принадлежала ко
второму течению, она обещала сделать все для того, чтобы
развеять подобные иллюзии Москвы.
Отношения КПГ и ИККИ до и после Второго конгресса являлись наглядным примером того, что робкие попытки компартий сохранить самостоятельность хотя бы в принятии оперативных решений и избавиться от мелочного контроля Центра
1
РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 1. Д. 19. Л. 99–101.
2
На заре Коминтерна. № 2. С. 84.
3
Цит. по: Puschnerat T. Op. cit. S. 251.
229
были обречены на неудачу. На заседаниях конгресса Леви неоднократно выступал с предложениями и замечаниями, которые не вписывались в помпезный сценарий, подготовленный
большевиками. Впоследствии Зиновьев не удержался от соблазна объявить, что раскусил ренегатскую сущность лидера
КПГ уже летом 1920 г., когда тот являлся, «в сущности говоря,
не осознавшим себя меньшевиком»1.
Выстраивая вертикаль власти и подчинения, Исполком
пытался замаскировать ее формальными декларациями о
равноправии всех секций Коминтерна, в которые чем дальше, тем меньше верили зарубежные рабочие. Показательными были тон и стилистика обращения ИККИ к членам
НСДПГ, призванного опровергнуть тезис о «русской диктатуре» в коммунистическом движении: «Все те бешеные вопли
и совершенно неприличные жалобы на мнимое засилье русских коммунистов, которые несутся теперь со страниц газет
правых независимых, являются простым проявлением самого низменного национализма и попыткой разжечь самые грубые шовинистические инстинкты отсталых масс»2.
Наличие такой диктатуры признавали и сами лидеры
РКП(б). В начале октября 1920 г. Троцкий обратил внимание
членов Политбюро на то, что подобные «домыслы буржуазной прессы» находят благодатную почву в общественном
мнении европейских стран. «Организационная гегемония
русской партии, иногда довольно неуклюжая и выпячивающаяся, используется с большой энергией и несомненным успехом социал-патриотами и каутскианцами. В этом отношении
нам необходимо радикально изменить курс: не подчеркивать
идейной гегемонии (которая бесспорна), а тем более устранить все приемы и методы, которые истолковываются как
организационное закрепление диктатуры РКП в международном масштабе»3. В несколько ином ключе излагал ту же самую
проблему в письме к Рейху Зиновьев: «Я просто не знаю, какие еще меры принять, чтобы покончить с тем, что каждого
русского или полурусского в Германии принимали за нашего
1
Зиновьев Г.Е. Тактика Коминтерна: Послесловие к работам III Всемир-
ного конгресса. Пг., 1921. С. 35.
2
Открытое письмо ИККИ всем членам НСДПГ от 28 сентября 1920 г. //
Коммунистический Интернационал. 1920. № 14. С. 2915.
3
РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 109. Д. 122. Л. 1.
230
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]