Большевики и коммунисты. Советская Россия, Коминтерн и КПГ в борьбе за германскую революцию 1918–1923 гг.

Мартовская акция КПГ так и вошла бы в историю Комин­терна в мажорно-героической тональности, если бы не Пауль Леви, устранение которого из партийного руководства рас­сматривалось ее организаторами как важное условие успеха. После первых сообщений о вооруженных боях в Центральной Германии Леви вернулся из Вены в Берлин, без труда собрал через своих единомышленников необходимую информацию и изложил ее 29 марта в письме Ленину1. Не последнюю роль в критическом настрое письма сыграли амбиции проиграв­шего партийного лидера. Но сводить этот настрой к личным обидам было бы неверно. При всем своем эгоцентризме Леви воспринимал компартию как собственное детище, он на протяжении всего ее существования стремился избавить ее от левацкого путчизма, и лучше любого другого понимал, на­сколько трагичен оказался случившийся рецидив.

Ленин, несмотря на всю свою занятость, должен был знать, что Исполком Коминтерна давно уже вынес свое решение. На заседании 4 апреля 1921 г. главными обвиняемыми ока­зались не отцы и вдохновители мартовской акции, а пятеро членов Правления, высказавших свое несогласие с радикаль­ным поворотом партийного курса влево и принятием теории наступления («адвокат, рабочий и старушка», как уничижи­тельно отозвался о них польский член ИККИ Валецкий

). «Пе­ред нами случай, где стоят одной ногой в Третьем, а другой в Двухсполовинном Интернационале», – утверждал Зиновьев. По его мнению, правое крыло в КПГ должно быть немедленно искоренено, в противном случае «известные симптомы не­нормальных заболеваний» перекинутся на остальные секции Коминтерна

щий день, идея осуждения «правого крыла», способного вы­звать внутрипартийный раскол, была отвергнута. Воззвание ИККИ «К революционным рабочим Германии», датированное 6 апреля, превозносило мужественную борьбу участников мартовской акции: «Первый раз после январских и мартов­ских дней 1919 г. революционные пролетарии Германии всту­пили в борьбу против капиталистического правительства не только для того, чтобы получить от него кусочек хлеба, не только для того, чтобы выразить протест против свирепство­вания белых банд, но желая подготовить конец господству германских эксплуататоров»1. Вслед за словами поддержки Исполком Коминтерна отправил немецким коммунистам вне­очередную финансовую субсидию в 10 млн марок2.

«Исполком превращается в чрезвычайку, действующую за пределами России… Нынешнее состояние дел, быть может, нормально для Интернационала сект, но неприемлемо для Интернационала массовых партий»1. Обвинения не только в адрес немецких коммунистов, но и считавшихся непогреши­мыми «русских товарищей» были восприняты в руководстве КПГ как пересечение красной черты и глумление над памятью погибших участников мартовской акции. Сразу же после по­явления своей брошюры Леви был исключен из КПГ с фор­мулировкой «за грубое нарушение партийной дисциплины»2. Заявление о солидарности с его позицией на следующий день подали Клара Цеткин и еще семь видных функционеров. Их требование о рассмотрении дела Леви на внеочередном съезде КПГ было отвергнуто Правлением.

тактика привела бы к тому, что из компартии ушли бы самые лучшие, самые активные элементы. Лозунг всеобщей стачки в ответ на провокацию Герзинга был правильным, но посколь­ку СДПГ и НСДПГ его не поддержали, это оружие осталось невостребованным1. Руководство КПГ допустило ряд ошибок, продолжал Радек, позволив втянуть себя в борьбу на заведо­мо невыгодных позициях. Сказалась слабость военной орга­низации, а также саботаж со стороны «левитов». Назвав мар­товскую акцию путчем, Леви выступил в роли предателя, и с ним отныне предстоит беспощадная борьба. Предложение дать Леви возможность выступить в свою защиту на предсто­ящем конгрессе даже не было поставлено на голосование. Доводы представлявшего КПГ Пауля Шольце о том, что такти­ка Открытого письма была бы более полезной для сохранения революционной перспективы, также остались гласом вопи­ющего в пустыне. Итог дискуссии с заранее предрешенным финалом подвел Зиновьев: «Мартовские бои были тяжелым уроком для нас – нелегким шагом. Но шагом вперед!»

Публичное покаяние Радека, вызвавшее возмущение Це-