Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Большевики и коммунисты. Советская Россия, Коминтерн и КПГ в борьбе за германскую революцию 1918–1923 гг.
.pdf
представлялось не столь важным. Нужно следовать не букве,
а духу марксизма, считали европейские левые, готовые безоговорочно влиться в «международное движение социалистических сторонников Октябрьской революции»1. При этом они
не собирались играть роль подручных большевиков, которые
выступали за рубежом в образе Коминтерна. Его поспешное
создание и дальнейшее строительство компартий «сверху
вниз» привели к тому, что зарубежные коммунисты оказались
препятствием на пути примирения социалистических партий
Европы и Советской России.
Такая парадоксальная на первый взгляд ситуация сложилась в одной из крупнейших центристских партий – НСДПГ.
С одной стороны, ее членом являлся Карл Каутский, обладавший непререкаемым авторитетом ортодоксального марксиста. С другой стороны, многие рядовые члены партии и ее
радикальные вожди превозносили «свет с Востока», пытались
во всем быть похожими на большевиков. Вопрос об оценке и
освоении политического опыта последних неизбежно становился водоразделом между левым и правым крылом НСДПГ.
Первым шагом к ее внутреннему расколу стала национальная конференция, состоявшаяся в Берлине 9–10 сентября
1919 г. Левые в лице своих лидеров Вальтера Штеккера и Курта Гейера настаивали на скорейшем присоединении к Коминтерну, чтобы вернуть Германию на революционные рельсы.
От имени правых им оппонировал Гильфердинг, по-своему
разыгрывая русскую карту: «Слаборазвитый Восток не может
диктовать развитому Западу свои методы, а Ленин и большевики ведут речь именно об этом». «Мы не можем привязывать
мощный корабль нашей партии к тонущей лодке большевиков»2. Словесные дуэли не привели к победе той или иной точки зрения, решение было доверено делегатам предстоявшего съезда.
Лейпцигский съезд НСДПГ (30 ноября – 6 декабря 1919 г.)
совершил принципиальный поворот влево, что нашло свое
выражение в новой программе действий, которая оперировала терминами революционного марксизма (диктатура пролетариата, гражданская война). Правым лидерам пришлось
1
Хобсбаум Э. Эпоха крайностей. С. 81.
2
Цит. по: Winkler H.A. Von der Revolution zur Stabilisierung. S. 251.
241
лавировать, уступая боевым настроениям однопартийцев,
разочарованных итогами закончившейся революции. Но и
в левизне их оппонентов было немало партийного эгоизма.
«Выступая за присоединение к Коммунистическому Интернационалу, руководство левого крыла НСДПГ искало союзника
не в лице КПГ, которую оно рассматривало в качестве величины, которой можно пренебречь, а в лице Советского правительства»
1
.
Соломоново решение предложил Георг Ледебур: окончательно разорвать отношения со Вторым Интернационалом,
запятнавшим себя соглашательством в годы мировой войны,
но не принимать резолюции о немедленном присоединении
к Третьему. Съезд поручил новому составу Правления НСДПГ
начать переговоры о вступлении в Коминтерн. Его представители встречались с Радеком, все еще находившимся в
берлинской тюрьме, и по его совету обратились 15 декабря
1919 г. в ИККИ с просьбой о переговорах и предложением
провести международную конференцию с максимально широким участием левых революционных организаций
2
.
В Москве это расценили как покушение на собственную
монополию – в мире может быть один-единственный настоящий Интернационал, и он уже начал свою деятельность.
20 января 1920 г. Политбюро ЦК РКП(б) приняло решение направить независимцам официальный ответ от имени ИККИ, взяв за основу проект, подготовленный Лениным
3
В нем были сформулированы основные претензии к центристским партиям Европы и выражалась надежда, что революционно настроенные рабочие «поправят» своих вождей. Параллельно Зиновьев подготовил свой собственный проект
ответа, в котором содержалась такая фраза: «В интересах
успеха международной пролетарской борьбы нельзя допустить, чтобы под каким бы то ни было предлогом и где бы то
ни было создано было еще одно новое промежуточное объединение рабочих, которое на деле не могло бы быть революционным»
4
.
.
1
Geyer C. Die revolutionäre Illusion. S. 83, 151.
2
Freiheit. 1920. 2. Januar.
3
Политбюро. С. 36; Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 40. С. 54–61. В тот
же день Малое бюро ИККИ продублировало это решение (РГАСПИ. Ф. 495.
Оп. 1. Д. 6. Л. 2).
4
РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 1. Д. 6. Л. 6.
242
5 февраля Исполком Коминтерна одобрил «Обращение
ко всем немецким рабочим, ЦК КПГ и ЦК НСДПГ», подготовленное Лениным, Зиновьевым и Бухариным. Выдержанное в
крайне полемическом тоне, оно звучало вызовом руководству
партии независимцев, которое получило в свой адрес полный
набор обвинений, ранее адресовавшихся социал-демократам большинства. Вопреки очевидным фактам в обращении
утверждалось, что лидеры НСДПГ «поддерживали предательскую линию защиты отечества, отрицали необходимость
подпольной организации и страшились одной мысли о гражданской войне». Особо подчеркивался пункт о неприятии ими
лозунга советской власти, высмеивался план Гильфердинга о
соединении в государственном устройстве страны Советов и
парламентаризма. Хотя лидеры независимцев получили приглашение прибыть в Москву для прямых переговоров, обращение ИККИ заканчивалось выражением твердой надежды
на то, что «растущая революционная сознательность пролетарских масс очистит ряды вождей НСДПГ… и в конце концов
организует ее лучшие элементы под общим знаменем Коммунистического Интернационала»1.
Оскорбленное подобным тоном полемики, Правление
НСДПГ отказалось публиковать этот документ в партийной
прессе и не удостоило ИККИ даже формальным ответом.
В последующей переписке оно попыталось выработать предварительные условия дискуссии с Москвой, признав недопустимым подталкивать раскол партии извне и навязывать
тактическую линию большевиков в качестве неоспоримого образца: «Нельзя по шаблону переносить специфически
русские условия на другие страны»2. Дипломатические формулировки не могли скрыть глубоких разногласий в оценке
перспектив рабочего движения. Независимцы видели в будущем Интернационале координационный центр национальных партий и отказывались от модели «всемирной партии».
«Германский пролетариат не выиграет от того, что вместо
объективного опыта русской революции ему предпишут для
руководства застывшие формулы и схематические шаблоны,
1
Обращение ко всем немецким рабочим, ЦК КПГ и ЦК НСДПГ // Комму-
нистический Интернационал. 1920. № 9. С. 1393.
2
РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 1. Д. 25. Л. 95.
243
игнорирующие иное содержание социальных переворотов в
других странах. Подобный образ действий не только затруднил бы объединение всех партий, стоящих на почве пролетарской диктатуры и осуществления социализма; он скрывает в
себе опасность того, что развитие в отдельных странах будет
задержано принятием чужих шаблонов и предписаний»1. Коминтерн не остался в долгу, вновь обратившись напрямую к
местным организациям и членам НСДПГ, предложив им самостоятельно направить на Второй конгресс собственных представителей2.
Накануне конгресса состоялась встреча близкого к независимцам писателя Вильгельма Герцога с Лениным, в ходе
которой тот задал своему собеседнику риторический вопрос:
«Лучше ли независимцы Эберта, Шейдемана и Носке?» Очевидно, вождю большевиков, убежденному в том, что он знает верный ответ, нужны были дополнительные аргументы для
его обоснования. Ленин продолжал беседу, погрузившись в
мечты: если бы я сейчас мог отправиться в Берлин, я бы обратился к рабочим через головы вождей независимцев3. Это
звучало как прямой призыв к Герцогу взять на себя инициативу приведения его партии под руку Коминтерна.
Интенсивный период уговоров и отговорок закончился
к моменту начала работы Второго конгресса. В Петроград,
точно к его торжественному открытию, прибыла делегация
НСДПГ, в состав которой поровну входили представители ее
правого (Артур Криспин и Вильгельм Дитман) и левого крыла
(Вальтер Штеккер и Эрнст Деймиг). Независимцы прибыли в
Россию на том же пароходе, что и делегации компартий ряда
стран, в том числе и немецкой. Дитман вспоминал в своих мемуарах, что отношения между конкурентами во время поездки, которая продолжалась несколько дней, были достаточно
мирными и даже дружественными.
Сразу же после переезда делегатов конгресса из Петрограда в Москву состоялась встреча лидеров РКП(б) и Коминтерна с представителями НСДПГ. О ее значении свиде-
1
РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 1. Д. 25. Л. 96.
2
Ко всем членам Независимой партии Германии. Обращение ИККИ от
21 июня 1920 г. // Коммунистический Интернационал. 1920. № 12. С. 2257–
2260.
3
Herzog W. Op. cit. S. 29.
244
тельствует тот факт, что проходила она в Кремле, в комнате
заседаний Совнаркома, и Ленин принимал в ней самое активное участие1. Независимцы заявили, что готовы к союзу Берлина и Москвы, но не потерпят навязывания им политической
линии Коминтерна. Криспин подтвердил стремление партии
к единству левых сил, однако для его достижения следует
пройти еще долгий путь. Парируя обвинения в соглашательстве и оппортунизме, Дитман обратился к присутствующим
со следующей тирадой: «…если мы будем подходить к вам с
такими же мерками, как и вы к нам, то я могу вам сказать: нет
в мировой истории больших оппортунистов, нежели Ленин и
его товарищи»2. Очевидно, что представители левого крыла
НСДПГ выступали на встрече в противоположной тональности.
В ходе дебатов на конгрессе вопрос о перспективах вступления партии в Коминтерн поднимался неоднократно. Позицию левых огласил голландский делегат Давид Вайнкоп,
заявивший, что партии соглашателей нечего делать в революционном Интернационале. Рядовых независимцев был вынужден взять под защиту не только Радек, но и Зиновьев. Последний иронически спросил, сколько раз сам Вайнкоп сидел
в тюрьме, где продолжают находиться 10 тыс. членов НСДПГ.
Из тактических соображений Дитман и Криспин в своих выступлениях на конгрессе не шли на конфронтацию, уклоняясь от
нападок и упреков со стороны оппонентов. Отдавая должное
значению Российской революции и заслугам большевиков,
они делали ставку на выигрыш времени, считая, что смена
ситуации в европейских странах неизбежно поставит перед
рабочими партиями вопрос о восстановлении организационного единства. Их попытка представить иной образ истории
социалистического движения («не смотрите же на вещи так
легко и не думайте, что какие-то вожди предали дело и что
будто поэтому оно потерпело крах») и иное видение революционных перспектив («я считаю возникновение московского
1
См. подр.: Ватлин А.Ю. Второй конгресс. С. 71–72.
2
Dittmann W. Erinnerungen. Fr./M., 1995. S. 738. Дитман утверждал, что
повторил эту фразу на пленарном заседании конгресса, однако в протоколе
она не зафиксирована. Скорее всего, вторично она прозвучала в ходе дебатов в комиссии по выработке условий вступления в Коминтерн 25 июля
1920 г. (Rote Fahne. 1920. 10. Oktober).
245
Интернационала преждевременным»)1 наткнулись на непонимание и даже возмущение радикально настроенных делегатов конгресса.
Главным раздражителем для противников скорейшего
вхождения в Коминтерн было «21 условие». Из комиссии по
редактированию этого документа были выведены члены делегации НСДПГ, к моменту завершения конгресса в ней самой
произошел раскол. Штеккер и Деймиг настаивали на немедленном принятии условий, а их оппоненты дипломатично отсутствовали при окончательном голосовании2. Последние не
теряли времени даром. Конгресс продолжался более двух недель, и за эти дни они познакомились с повседневной жизнью
Москвы, которая произвела на них удручающее впечатление.
Криспин и Дитман посетили московское бюро меньшевиков-интернационалистов, где их собеседники подтвердили
самые печальные прогнозы развития ситуации в Советской
России. Поездка на машиностроительный завод в Коломне,
организованная дипломатом Густавом Хильгером, обернулась участием в стихийном митинге немецких рабочихэмигрантов, жаловавшихся на полную неразбериху в производственном процессе и требовавших от заводоуправления
скорейшего возвращения домой3.
Вопрос о присоединении НСДПГ к Коминтерну, обсуждавшийся на втором заседании ИККИ нового созыва 9 августа 1920 г. в присутствии четырех независимцев, фактически
стал первым опытом практической реализации «21 условия».
В ходе дискуссии Дитман заявил, что «к концу конгресса вопрос об условиях приема был поставлен в такой острой форме, что я сомневаюсь, сможет ли наша партия дать свое согласие на эти условия в такой постановке»4. Криспин назвал
неприемлемым подобный метод ведения идейных дискус-
1
Второй конгресс. С. 220, 222 (речь Криспина).
2
Там же. С. 429–430. 6 августа 1920 г. на пленарном заседании Зиновьев не допустил дебатов по проекту условий, согласованному в комиссии,
при окончательном голосовании против его принятия высказалось всего два
человека. В воспоминаниях Дитмана отмечается, что одним из них был Серрати (Dittmann W. Op. cit. S. 743–744).
3
Hilger G. Op. cit. S.118; Dittmann W. Op. cit. S. 733–734 (встреча с меньшевиками), 744–746 (поездка в Коломну).
4
РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 1. Д. 9. Л. 26.
246
сий, включавший в себя обращение к членам НСДПГ, минуя ее
руководство. Представители РКП(б) на заседании выступали
максимально напористо и жестко. «Бывают обстоятельства,
когда раскол оказывается абсолютно неизбежным», подчеркнул Зиновьев, ему ассистировали Бухарин («терпимость в
области теории для нас столь же невозможна, как и в области
политической борьбы») и Радек («мы обязаны подготовить
рабочий класс к гражданской войне, так как мы сознаем, что
другого пути к социализму нет»)1.
По возвращении в Германию Дитман и Криспин опубликовали в партийной печати свои впечатления о поездке в Москву, где уже без обиняков изложили свою позицию. Речь шла
не столько о Коминтерне, сколько о Советской России, где
сформировалась «диктатура над пролетариатом», а ростки
рабочего самоуправления были задушены партией, вернувшей страну к «красному самодержавию». Это спровоцировало очередную серию взаимных обвинений. В своей брошюре
«Маски сброшены» Радек заявил, что лакеи мирового капитала, каковыми являются лидеры НСДПГ, предстали перед рабочим классом Германии во всей своей неприглядной наготе2.
Его поддержала Клара Цеткин, прибывшая в Москву в сентябре 1920 г. Едва вступив на «святую землю, политую кровью
российских пролетариев», она объявила публикации Дитмана
и Криспина откровенной ложью, которая льет воду на мельницу различных антибольшевистских лиг. Правые независимцы не понимают, что Третий Интернационал должен быть не
копией и продолжением, а антиподом и отрицанием Второго.
Он должен покончить с автономией отдельных партий в рамках последнего. Железная дисциплина в его рядах является
«практической необходимостью борьбы», а отнюдь не тяжелыми кандалами, утверждала Цеткин, усугубляя свой пафосный стиль стихотворными цитатами из классиков немецкой
литературы3.
Жаркая полемика не изменила доминирующих настроений массовой базы НСДПГ – большинство членов партии
продолжало стоять за вступление в Третий Интернационал.
1
Там же. Л. 30, 36.
2
Radek K. Die Masken sind gefallen.
3
Zetkin C. Der Weg nach Moskau. Berlin, 1920. S. 28–29.
247
Виктор Копп, который, как и Густав Хильгер, был полуофициальным представителем своей страны в условиях отсутствия
советско-германских дипломатических отношений, сообщал
16 сентября 1920 г. наркому Чичерину о том, что решения Второго конгресса «служат могучим ферментом, разлагающим
рыхлую в организационном отношении и политически туманно ориентированную партию независимых». Только после ее
окончательного краха «произойдет кристаллизация передовых элементов германского рабочего класса вокруг коммунистического ядра»1.
Исполком Коминтерна и после завершения конгресса продолжал рассылать обращения, адресованные рядовым членам НСДПГ и разоблачавшие «ложь о русской диктатуре».
«Представители Российской Коммунистической Партии не
раз заявляли, что они первые будут рады, когда удастся перенести Исполнительный Комитет в Берлин или в Париж, или в
какой-либо другой крупнейший центр. И как только победа рабочего класса позволит это сделать, несомненно, этот вопрос
будет поставлен на очередь»2. В ход была пущена артиллерия
самого крупного калибра. 24 сентября в советских газетах появилось открытое письмо Ленина к немецким и французским
рабочим, призванное побудить их к вступлению в Коминтерн
на условиях последнего. Вопреки очевидным фактам автор
утверждал, что раздающиеся со страниц буржуазной прессы
«крики о “диктаторстве” Москвы и т. п. – простой отвод глаз.
На самом деле в Исполнительном Комитете Коммунистического Интернационала двадцать членов, из них только пять
членов Российской коммунистической партии. Все речи о
“диктаторстве” и т. п. – самообман или обман рабочих», нацеленный на то, чтобы удержать их в орбите влияния соглашателей3. На втором году существования Коминтерна в этом еще
можно было убедить как большинство советских рабочих, так
и определенную часть их зарубежных братьев по классу.
Центробежные процессы в НСДПГ прогрессировали и без
прямого воздействия Москвы. Партия все больше теряла внутреннюю устойчивость, ее руководящие органы принимали
1
РГАСПИ. Ф. 159. Оп. 2. Д. 33. Л. 140.
2
Открытое письмо ИККИ всем членам НСДПГ от 28 сентября 1920 г.
3
Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 41. С. 295–297.
248
противоречившие друг другу резолюции. На рейхсконференции НСДПГ (1–3 сентября 1920 г.) условия Коминтерна были
отвергнуты, однако при выборах делегатов на партийный
съезд 58 % голосов получили сторонники немедленного объединения с коммунистами. Без сомнения, это было решение о
том, «быть или не быть» третьей рабочей партии в Германии
1
Поскольку делегаты, согласно модусу выборов, получали
императивный мандат, вопрос можно было считать предрешенным, какие бы речи ни произносились на предстоявшем
партийном форуме. Стремясь придать ему максимально открытый характер, Правление пригласило на него «русских товарищей», олицетворявших собой как сам большевистский
режим, так и ряды его противников.
На сентябрьском пленуме ЦК РКП(б) обсуждался вопрос о
том, кто же выступит на съезде от лица первых. В Германию
просились и Бухарин, и Зиновьев, оба яркие полемисты, прекрасно владевшие немецким языком. Участник пленума записывал в своем дневнике, что все отдавали себе отчет в рискованности такого предприятия. «Бухарин предлагал послать
его в Германию. Зиновьев предлагал себя. Конкуренция по
вопросу о том, кому сидеть в Моабите или быть подстреленным из-за угла прусским юнкером, кончилась вничью. Решили
ввиду трудного положения республики никого не посылать…
Пусть независимые расколются без участия “агентов Лени-
2
. Позже принятое решение было пересмотрено в рабо-
на”»
чем порядке. На съезд НСДПГ в Галле (12–17 октября 1920 г.),
отправился Зиновьев, причем он поехал туда легально, полу-
3
чив все необходимые разрешения от германских властей
. На
пути из порта Штеттин до места проведения съезда в целях
охраны его сопровождали представители КПГ и НСДПГ, причем каждый из них, не стесняясь попутчика, пытался склонить
4
влиятельного гостя на сторону собственной партии
.
.
1
Winkler H.A. Von der Revolution zur Stabilisierung. S. 469–473.
2
Дневник Е.А. Преображенского. С. 353. Моабит – тюрьма в Берлине,
где сидели политические заключенные.
3
Сам Зиновьев утверждал, что в основе разрешения приехать на съезд
лежали корыстные интересы – германское правительство решило, что
чем больше произойдет расколов в социалистическом движении страны,
тем лучше для него (Зиновьев Г.Е. Двенадцать дней в Германии. Пг., 1920.
С. 10–15).
4
На заключительном отрезке пути из Берлина в Галле в машину Зиновьева сел Эберлейн, который тут же начал ругать независимцев, не обращая
249
В своей речи на съезде председатель ИККИ сделал ставку
на дискредитацию вождей независимцев и завоевание симпатий простых партийцев. Обращаясь к первым, он заявил:
«Я убежден, что большое количество рабочих только потому
еще не находится с нами, что вы рассказываете им о “московском кнуте”»1. Зиновьев показал себя блестящим оратором,
его речь продолжалась четыре с половиной часа и оказала
сильное воздействие даже на противников объединения2.
От имени профсоюзного крыла коммунистического движения выступил Лозовский, позиция противников объединения
была изложена в докладах Гильфердинга и Мартова.
Из-за прогрессировавшей болезни последний не смог появиться на съезде, его доклад зачитал Александр Штейн. Доводы лидера РСДРП – социалистической партии, оказавшейся вне закона в Советской России – были менее острыми, но
более весомыми, чем у его оппонентов. Мартов отрицал, что
в послевоенную эпоху рабочее движение оказалось расколотым на революционный социализм и реформизм. Реформизм
был похоронен уже в годы войны, в то время как его противоположность, «коммунистический большевизм, пытающийся
демагогически использовать чувства отчаяния и элементарного, сознанием не освященного возмущения масс, чтобы
ускоренным путем прийти к социальному перевороту», несет
ответственность за тяжелые поражения пролетариата последних лет3.
Коминтерн в докладе Мартова выступал не как всемирный
союз истинных революционеров, а как «объединение ряда
коммунистических партий и сект вокруг русского советского
государства. … Русское правительство решало и предписывало – остальные прилагали свою подпись». Это не что иное,
как новая ипостась самодержавия, ибо «большевистская пар-
внимания на то, что в ней находится член Правления НСДПГ Гейер (Geyer C.
Die revolutionäre Illusion. S. 222).
1
Зиновьев Г.Е. Мировая революция и Коммунистический Интернацио-
нал: Речь на съезде НСДПГ в Галле. Пг., 1920. С. 9.
2
Prager E. Op. cit. S. 224. Прагер, принимавший участие в работе съезда,
назвал Зиновьева «одним из самых больших демагогов нашего столетия».
3
Мартов Ю.О. Большевизм в России и Интернационале: Речь на съезде
НСДПГ 15 октября 1920 г. // Б.П. Аксельрод, Ю.О. Мартов, А.Н. Потресов.
О революции и социализме. М., 2010. С. 546–547.
250
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]