Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Большевики и коммунисты. Советская Россия, Коминтерн и КПГ в борьбе за германскую революцию 1918–1923 гг.
.pdf
ских отношений в ноябре 1918 г. и отсутствие общей границы
между странами после Версальского мира затормозили, но
не устранили активного взаимодействия между большевиками и спартаковцами, сформировавшими собственную компартию. На этот счет существует обширная научная литература, с благодарностью использованная в настоящей книге.
В то же время приходится признать, что мы гораздо больше
знаем о «русском комплексе» в Германии1, нежели о том, как
«комплекс выросших учеников» сформировал внешнеполитическую и коминтерновскую линию самого Ленина и его ближайшего окружения. Закрытие этой лакуны относится к числу
ожидаемых итогов проведенного исследования, в какой мере
это удалось – судить читателям и оппонентам.
Его несомненным итогом явилась фрагментация как образа постверсальской Германии, так и проводимой по отношению к ней политики «советизации». Восприятие приходящей
из этой страны информации Лениным, Зиновьевым и Радеком на протяжении 1918–1923 гг. имело важные особенности,
отражая различный жизненный опыт каждого и непростые
отношения внутри «тройки» отцов-основателей Коминтерна.
Имея за спиной солидный опыт раздувания и разрешения
внутрипартийных конфликтов, вождь старался держать на
равном расстоянии от себя и председателя этой организации, и ее серого кардинала, принимая сторону то одного, то
другого. Поддержав в декабре 1921 г. радековскую идею единого рабочего фронта, ровно через полгода Ленин остановил
ее практическую реализацию на уровне трех рабочих Интернационалов, посчитав, что она порождает серьезные риски
для государственных интересов Советской России.
С его уходом из политической жизни выработка «генеральной линии» по германскому вопросу (как и практически по
всем остальным вопросам внутренней и внешней повестки
дня) стала буксовать, а осенью 1923 г. привела к серьезному конфликту в руководстве РКП(б). В него были вовлечены
лидеры немецкой и польской компартий, и мы имеем полное
1
Непревзойденным образцом анализа «западно-восточных отражений»
той эпохи является проект Льва Копелева, часть которого переведена на
русский язык (См.: Германия и русская революция), равно как и выросшее
на его основе исследование одного из его главных авторов, также опубликованное в России (См.: Кенен Г. Между страхом и восхищением).
451
право утверждать, что на тот момент обратная связь центра и
периферии функционировала на самом высоком, коминтерновском уровне. Хотя первая контратака сторонников Троцкого, состоявшаяся в тот момент, имела иное направление
главного удара, взаимные упреки в ответственности за «несостоявшийся германский Октябрь» сопровождали все последующие этапы внутрипартийного конфликта, завершившегося к концу 1920-х гг. утверждением сталинского единовластия.
Отказ от классического заключения, вкратце воспроизводящего основные положения научного труда, позволяет обратить внимание на некоторые моменты, выходящие за его
рамки. Может быть, они станут отправной точкой для исследователей более свежих поколений, не отягощенных балластом
догматической в своей основе подготовки историка-марксиста. Речь идет прежде всего о самом понятии революции,
которое в советское время формировалось твердым набором
заученных фраз из наследия классиков. В результате сравнение российской и германской революций, открывших вместе
с окончанием Великой войны эпоху современной истории,
выглядело как противопоставление белого и черного. Удивление студентов, недоумевавших по поводу того, почему в
более передовой стране произошла более «отсталая» революция, гасилось указанием на субъективный фактор, иными
словами – на предательство вождей рабочего движения и дефицит в Германии подлинных коммунистов, познавших величие «русского примера»1.
Теми же факторами объяснялась и «запоздалость» германской революции, оттеснившей на второй план поражение
страны в мировой войне. С самим опозданием никто из наших учителей не спорил, хотя из данного обстоятельства при
должном настрое можно было вывести законный вопрос о
том, не поспешила ли с появлением на свет революция Российская, не стало ли такая спешка причиной подмены демократии хаосом, а власти Советов – диктатурой левых радикалов. В то время как немецкие оппоненты из правого лагеря
называли эту революцию «выкидышем истории», соратники
большевиков признавали, что родилась она раньше срока
1
См. самый фундированный труд советской эпохи, посвященный исто-
рии Германской революции 1918 г.: Драбкин Я.С. Указ. соч.
452
(Fruehgeburt). В самой России ленинский апокриф «Вчера
было рано, завтра будет поздно» девять лет спустя трансформировался в «Мы пришли слишком рано» Троцкого1.
Очевидны общий ритм и духовный настрой двух революций – начавшись как крах «старого мира», они завершились
формированием политических режимов, еще не изведанных
ни в российской, ни в германской истории, но несущих в себе
родимые пятна прошлого, которые достаточно быстро напомнят о себе. Напротив, домыслы об «экспорте революции»
из Москвы в Берлин, питавшие когда-то атмосферу и Третьего рейха, и холодной войны, остались в прошлом веке. Новейшие публикации документов опровергают и тезис о том, что
«инаковость» германской революции была порождена страхом перед заразительностью «русского примера».
Советский полпред Иоффе отмечал в своих донесениях,
что настроение берлинского политического бомонда радикально изменилось только в октябре 1918 г., когда близкий
крах империи Гогенцоллернов стал очевидным: «…большинство без различия оттенков сильно напугано большевизмом
мировым и, помимо классового чутья и классового страха,
хочет сейчас же подправить свою несколько подмоченную
близостью к большевикам буржуазную репутацию и поэтому
готово уже теперь, еще до соглашения с Антантой, приналечь
на нас. Вы не можете себе представить, как напуган и перепуган здесь обыватель и каким поэтому небылицам верит. Верят, что все зло идет от большевиков, распространяются слухи, что вся агитация и революционная организация исходит
от посольства, и в парламентских кругах, например, открыто
говорят, что пропавшие недавно на одном из муниционных
заводов 1000 ручных гранат хранятся в посольстве»2.
Если признать очевидное: диктатура большевиков в Советской России отнюдь не была доминирующим фактором в
политическом сознании немецкого общества, а ее привлекательность была сомнительной даже среди социалистов
(и здесь опять укажем на публицистику Каутского), то возникает соблазн войти в сферу контрфактической истории. А что,
1
См.: Пятнадцатая конференция ВКП(б): стенографический отчет. М.;
Л., 1927. С. 531.
2
Берлинская миссия полпреда Иоффе. С. 511–512.
453
если бы империя Романовых устояла в Феврале семнадцатого (шансы либеральной демократии в тот момент даже не
будем взвешивать), и после завершения войны «германский
пример» стал бы вдохновлять российских левых радикалов
в партийном спектре послевоенной эпохи (здесь занимали
свое место не только большевики, но и эсеры, анархисты,
синдикалисты, более мелкие группы и течения). Начнись послевоенная полоса политической турбулентности (а ее не
избежала ни одна из стран-победительниц) с основательных
немцев, мы бы имели в России более последовательную и
менее радикальную революцию, чем та, что случилась. А может быть, дело ограничилось бы серией глубоких реформ,
носителем которых могли оказаться совершенно различные
исторические деятели – история послевоенной Европы дает
нам широкую шкалу типажей от Дэвида Ллойд Джорджа до
Юзефа Пилсудского.
Так или иначе, реальная – короткая и печальная – история Веймарской республики изобилует интерпретациями,
которые не выдержали проверку временем. Приведем только один пример из тех, что еще не были названы в книге. Это
утверждение, что нестабильность первой германской демократии была порождена расколом рабочего движения в стране и в конечном итоге обусловила приход к власти Гитлера.
На самом деле раскол стал основой для достигнутого уже в
ходе революции компромисса умеренных социалистов и либеральной части буржуазии. И «красная угроза», олицетворением которой являлись загадочные большевики и их немногочисленные немецкие единомышленники, на протяжении
целого десятилетия цементировала Веймарскую систему.
Именно по ней, а отнюдь не по рабочим партиям, планировали нанести свой главный удар нацисты, чего не скрывали
ни Гитлер, ни Геббельс. Не президиальное правление Гинденбурга и Брюнинга, а распад «большой коалиции» из социал-демократов и буржуазных республиканцев в марте 1930 г.
стало началом конца первой германской демократии.
Страх ее отцов-основателей зайти слишком далеко, сыграть на руку левым и правым радикалам, развязав «классовую борьбу», привел к тому, что не были использованы возможности обновления, которые открыло военное поражение
и крах империи Гогенцоллернов. Даже в начале 1920-х гг.
454
враги демократии в Германии чувствовали себя более комфортно, нежели ее друзья. Коммунисты никогда не входили в
число последних, испытывая «систему» на прочность и в 1921,
и в 1923 гг. Принципиальный характер разногласий между либерал-реформистской и радикал-большевистской частью
германского рабочего движения не следует недооценивать.
Однако нужно помнить, что в годы формирования Веймарской демократии он еще не играл дестабилизирующей роли,
скорее наоборот. Неудавшаяся попытка создания «единого
рабочего фронта», подробно описанная в одной из глав, стала важным аргументом в идейном багаже республиканцев, а
встреча трех социалистических Интернационалов, состоявшаяся в Берлине весной 1922 г., позволила им выставить немецких коммунистов в качестве «прислужников Москвы».
Последние, несмотря на внешнюю брутальность (достаточно вспомнить призыв Учредительного съезда КПГ ответить на созыв Национального собрания пулеметами) и готовность к самопожертвованию во имя великого дела, обладали
тщательно скрываемым, но все же заметным комплексом неполноценности. Их мучил вопрос, почему сценарий «подбора
власти», сработавший в России, оказался провальным в Германии. Набор объяснений был весьма обширен: отсутствие
партии профессиональных революционеров и революционного опыта у немецкого рабочего класса, доминирующее
влияние реформистов, минимальное значение аграрного вопроса, исчезновение фактора нескончаемой войны и многое
другое. Уже летом 1918 г. письма солидарности спартаковцев,
публиковавшиеся в «Правде», неизменно сопровождались
извинениями за вынужденное бездействие. Впоследствии
это стало каноном партийной историографии: «Германский
рабочий класс перенял от русской революции ее лозунги,
еще толком не понявши их, он мало использовал великие тактические уроки» большевизма1.
Вряд ли просьбы иностранных соратников о помощи и наставлениях стали решающим фактором, вызвавшим к жизни
Коммунистический Интернационал. Ленин выдал его предшественнику окончательный диагноз уже в первые месяцы
мировой войны: «II Интернационал умер, побежденный оп-
1
Фрелих П. Указ. соч. С. 7.
455
портунизмом»1. Но даже после прихода к власти в России
большевики не переводили вопрос в практическую плоскость,
ограничиваясь общими призывами и установлением контактов со своими единомышленниками.
Ситуация радикально изменилась после завершения войны – обещанный приступ «мировой революции пролетариата» ограничился даже в побежденных странах локальными
вспышками советских республик. В целом же крах центральноевропейских империй не обернулся радикальным изменением соотношения классовых сил, как его понимали ортодоксальные марксисты левого толка. Переформатирование их
групп в коммунистические партии широко освещалось в газете «Правда», но не стало фактором очищения международного рабочего движения от реформизма.
Большевики не теряли надежды на «европейских братьев»
вплоть до перехода Германской революции на либерально-демократические рельсы. При всем радикализме спартаковцы
так и не смогли завоевать на свою сторону значительную часть
немецкого рабочего класса. Они не смогли этого сделать, потому что сами не были уверены в применимости «русского
примера», потому что не хотели отказываться от того политического опыта, который был накоплен социал-демократическим движением страны в предшествующие годы. Полоса
идейных конфликтов и организационных расколов на рубеже
1918–1919 гг. парализовала революционный лагерь как раз в
тот момент, когда силы «старого порядка» были дезорганизованы и не могли перейти в контрнаступление.
Накануне Рождества Всегерманский съезд Советов поддержал лозунг «Вся власть Национальному собранию!». Поражение «спартаковского восстания», убийство Карла Либкнехта и Розы Люксембург показали, что красная Москва и далее
в одиночку будет противостоять враждебному миру. Растаяли
надежды на то, что революционная эстафета пришла туда,
откуда она должна была начать свой бег. Но не в правилах Ленина было опускать руки перед трудностями. В январе 1919 г.
началась организационная подготовка создания Коминтерна.
Робкие попытки делегата от КПГ сопротивляться поспешному
провозглашению того, что существовало только в умах лиде-
1
Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 26. С. 42.
456
ров большевизма, разгоряченных собственными успехами,
были развеяны на его Учредительном конгрессе.
Реальные перспективы европейского развития находились в стороне от патетических призывов коминтерновского
манифеста, написанного Троцким и одобренного 6 марта, в
последний день работы конгресса. «Трудно поверить в то, что
победа коммунистической революции пролетариата в Западной и Центральной Европе могла бы оказаться историческим
спасением как для Европы в целом, продолжавшей и после
заключения мира 1919 г. находиться в роковом круге империализма, так и для радикальной революции в России, явно
превысившей возможности этой страны»1. Так или иначе, Коминтерн, опиравшийся на достаточно скудные материальные
ресурсы последней, стал актором скорее во внешнеполитической сфере, нежели во внутриполитическом раскладе той
или иной страны.
В современной зарубежной историографии преобладает
мнение, что противопоставление «героических лет» истории
мирового коммунизма и «Коминтерна после Ленина» (это
тезис отстаивал возглавивший внутрипартийную оппозицию
Троцкий) непродуктивно. Исследователь рабочего движения
Веймарской республики Винклер на немецком примере показывает, что «большевизация» КПГ началась уже в 1920 г.,
когда Второй конгресс принял в качестве эталона российскую
модель партии профессиональных революционеров. В последние годы своей жизни Ленин все больше сомневался в ее
эффективности, однако не предложил иных путей. Чтобы не
бросать компартии на произвол судьбы, аппарат Коминтерна
погрузился в бюрократическую рутину2. Для его Исполкома
главным стало не то, правый ты или левый, а то, можешь ли ты
идти в ногу с «генеральной линией всемирной партии пролетариата», какой бы извилистой она ни была.
Выделяет 1920 г. в качестве «точки невозврата» и английский историк Хобсбаум3. Левое крыло социалистов было готово защищать революционный режим в России от нападок
1
Fleischer H. Zwischen Marx und Lenin. Rosa Luxemburg und die russische
Revolution // Deutschland und die russische Revolution 1917–1924 / hrsg. Von
Gerd Koenen und Lew Kopelew. München, 1998. S. 163.
2
Winkler H.A. Von der Revolution zur Stabilisierung. S. 707–708.
3
Хобсбаум Э. Эпоха крайностей. С. 81.
457
извне, но отказывалось признавать главенство «ставленников
Москвы» у себя дома. В партиях, где это крыло доминировало, как во Франции или Италии, дело дошло до бурных коллизий и стычек, оставивших глубокие следы и шрамы. Раскол по
такому сценарию произошел и в Германии, где коммунистам
при активной поддержке Коминтерна удалось перетянуть
на свою сторону большинство левых социалистов – членов
НСДПГ.
Раны рубежа 1920-х гг., нанесенные европейскому рабочему движению организационным и идейным размежеванием в отдельных странах, не затянулись на протяжении
последующего двадцатилетия, отдав политическую инициативу авторитарным и праворадикальным силам. Советская
Россия, как показали события 1923 г. в Германии, выступала в
двояком образе – с одной стороны, она олицетворяла собой
«азиатский хаос», грозящий перекинуться в Европу, с другой – продолжала оставаться примером для радикал-социалистов. «Реставрационные тенденции Веймарской республики загоняли левые силы в общественное и политическое “гетто”, поэтому для них СССР являлся объектом религиозного
поклонения»1.
«Детская болезнь левизны», за искоренение которой столь
рьяно взялся Ленин уже в первый год существования Коминтерна, так и не была излечена. Дискуссии в его руководстве
сводились к тому, насколько радикальными должны быть лидеры отдельных компартий, чтобы рабочие той или иной страны не приняли их за реформистов. Радек когда-то высмеивал
берлинскую левую оппозицию в КПГ, говоря, что она напоминает врача, который своим искусством пытается заставить
женщину выносить ребенка не за девять месяцев, а за пару
недель. Но разве сам он, да и большевики в целом не пытались сделать то же самое – путем внешнего воздействия (директивы, деньги, эмиссары) ускорить процесс формирования
коммунистических партий, насаждая при этом собственный
опыт, который отражал прежде всего национальную специфику России?
Классическим примером того, как не надо делать революции, стал «несостоявшийся германский Октябрь» 1923 г. Нахо-
1
Weber H. Op. cit. Bd. 1. S. 12.
458
дясь в Москве, лидер КПГ Брандлер рисовал фантастические
картины всеобщего вооружения германского пролетариата, а
вернувшись на родину и став на две недели саксонским министром, дал сигнал отбоя, который не был услышан только
в Гамбурге. Заслужив от берлинских леваков клеймо «капитулянта», он спас немалое число коммунистических приверженцев от гибели и репрессий.
Это не могло пройти бесследно ни для него лично, ни для
его сторонников, большинство которых являлись выходцами из Союза Спартака. Судьба Брандлера, равно как и ориентировавшейся на него части КПГ, была решена на рубеже
1923–1924 гг. Неуклюжие попытки Радека (при весьма пассивной поддержке Троцкого) спасти своего протеже, объявив
о победе фашизма над Веймарской республикой, разбились
о блок Зиновьева со Сталиным, который высказался за передачу партийного руководства в руки берлинских левых. Как
обычно, главными виновниками поражения оказались даже
не «капитулянты» из собственных рядов, а «проклятые» социал-демократы. В урезанном виде концепция Радека была
воспринята Зиновьевым: даже если Германия не стала фашистской, ее социал-демократическая партия стала «левым
крылом» фашистского движения в стране. Вывод напрашивался сам собой, и он стал боевым лозунгом компартий на
последующие десять лет: «Социал-демократы должны быть
уничтожены… В октябре мы представляли себе дело так: мы
их выгоним силой, как только победим. Увы, до этого дело не
1
дошло»
.
Председатель Коминтерна развил невероятную активность для того, чтобы скрыть тот урон, который нанесло немецкой компартии неумелое и некомпетентное руководство
его организации. На заседании ИККИ 14 марта 1924 г. он высказался в духе «можем повторить»: «Что касается российской партии, то в случае нового обострения обстановки она
готова сделать все в нашей стране для того, чтобы герман-
2
ская революция все-таки родилась»
. Через неделю Испол-
комом было принято обращение к съезду КПГ (он открылся
1
РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 1. Д. 78. Л. 13.
2
Там же. Л. 18.
459
7 апреля во Франкфурте-на-Майне). Привычную тональность
наставлений от старшего брата сменили жесткие приказы строгого отца. Многие из указаний «русских товарищей»
шли гораздо дальше письменных текстов – в ходе Франкфуртского съезда делегация ИККИ предупреждала новых вождей, что любое непослушание Москве выведет их за рамки
коммунистического движения и заставит основать Четвертый Интернационал. Однако эти предупреждения не были
услышаны, левые берлинцы продолжали гнуть свою линию,
используя нарастающие разногласия в руководстве партии
большевиков.
Полтора года, когда во главе КПГ стояли Фишер и Маслов, стали худшими годами в ее истории. Партию сотрясали внутренние склоки и расколы, следствием чего
стало основание «Союза Ленина» – организации левых сектантов, ориентировавшихся на Зиновьева уже после того,
как тот проиграл схватку за ленинское наследство. Тельман, на которого сделал ставку Сталин, стал председателем КПГ и верным паладином нового вождя Советской
России, приняв патриархальный стиль коминтерновского
руководства. Он стал если не первым, то самым известным
из «стопроцентных большевиков», выкованных в германских условиях, хотя это и не спасло его от роли «путника в
1
никуда»
.
После неудавшегося «германского Октября» Коминтерн,
воспринимая противоречивые сигналы из верхушки РКП(б),
раздираемой борьбой за власть, вычеркнул Германию из числа действующих полигонов мировой революции. Как всегда, оппозиционеры опередили доминирующую фракцию
в постановке диагноза: «Многое говорит за то, что центр тяжести европейского революционного движения передвинется в ближайший период из Германии на Запад: в Англию
2
или во Францию»
. Германская компартия, перестав быть
1
Напомним, что именно так летом 1923 г. на пленуме ИККИ был назван
Лео Шлагетер, один из праворадикальных участников сопротивления в
оккупированном Францией Руре, который был казнен по приговору военно-полевого суда.
2
Письмо Троцкого Радеку от 16 февраля 1924 г. // РГАСПИ. Ф. 326. Оп. 2.
Д. 26. Л. 1.
460
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]