Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Большевики и коммунисты. Советская Россия, Коминтерн и КПГ в борьбе за германскую революцию 1918–1923 гг.
.pdf
диума по германским делам не дала никаких козырей берлинской оппозиции1.
Однако решающее слово в данном вопросе принадлежало Зиновьеву и Сталину, которые все более пристально
присматривались к левым. Находившийся в Москве Маслов
развил невиданную энергию, раз за разом направляя Зиновьеву проекты тезисов Коминтерна с осуждением ошибок
руководства КПГ2. В ИККИ внимательно следили за каждым
его шагом. Пятницкий снабжал Зиновьева даже выдержками из писем Маслова своим берлинским соратникам3. Давление на Исполком усиливали и сами берлинцы, угрожая,
что если их идейный лидер не прибудет в Германию в ближайшие дни, они доведут дело до организационного раскола
партии4.
На протяжении всего ноября «четверка» вела борьбу на два
фронта – против левых в КПГ, которые бросили вызов брандлеровскому правлению, и против сталинско-зиновьевской
фракции в РКП(б), которая после отъезда Шмидта воспринимала «трио» как берлинский филиал своего главного оппонента Троцкого. Радек сохранял резкий тон по отношению к
лидерам партии, все еще считая себя стратегом германской
революции: «…верхушка вполне растерялась, и нам с Арвидом приходилось буквально ударами прикладов приводить ее
в порядок»5.
Речь шла прежде всего об их отказе принимать вычурный
тезис о свершившемся крахе первой германской демократии.
В третьем докладе, написанном сразу же после завершения
пленума ЦК КПГ 3 ноября, Радек сообщал, что его оценку
ситуации никто не понял. Один лишь «Тальгеймер признал,
1
РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 292. Д. 4. Л. 364–365.
2
См. статью Маслова «Саксонский опыт и его уроки», написанную в начале
ноября (Коммунистический Интернационал. 1924. № 1. С. 470–492). 9 ноября
1923 г. он подготовил тезисы «К положению в Германии и тактике партии», а
17 ноября – обширный документ под названием «Чего хотят коммунисты»
(РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 18. Д. 196. Л. 261–273, 297–313).
3
Там же. Д. 196а. Л. 1–9.
4
Там же. Л. 50–51, 80–98. 5 декабря 1923 Маслов ультимативно потребовал от Зиновьева немедленной реабилитации и отправки в Германию (Там
же. Л. 47–49).
5
Доклад № 3 (без даты, начало ноября 1923 г.) // Там же. Ф. 326. Оп. 2.
Д. 21. Л. 80.
421
что для наших тактических выводов нужно установить, что
ноябрьской республики уже нет – что это базис для ликвидации переходных требований и постановки вопроса о воору-
1
женном восстании»
. Чужими устами Радек излагал даже не
то, во что верил сам, а то, каким образом лучше всего замаскировать очевидное поражение и от самих немецких коммунистов, и от населения Советской России.
Вместо «семерки» руководство КПГ было передано аналогу Политбюро, «пятерке» (Радек называл ее «узким телом»),
в которую вошли Брандлер, Тальгеймер, Пик, Фишер и Тельман. Таким образом, соотношение сил между правыми, центром и левыми (2:1:2) в очередной раз сместилось в пользу
последних. Для дальнейших кадровых перестановок «четверка» была уже не нужна, и с начала ноября Зиновьев и Сталин
стали все настойчивее призывать Радека и Пятакова вернуться в Москву. Кнут сменялся пряником, призывы к соблюдению
партийной дисциплины уступали место обещаниям новых
должностей. Сталин писал Пятакову 8 ноября, что «за продолжение работы в Германии у Вас остались только аргументы от чести». Через две недели Политбюро приняло решение
назначить его председателем создаваемого Управления го-
2
сударственной промышленности
.
На первых порах Сталин (в отличие от Троцкого и Зиновьева) признавал обоснованность отказа Брандлера от сигнала
к вооруженной борьбе – власть в Германии не лежит, а живет,
она достаточно боеспособна, чтобы надавать тумаков коммунистам. В то же время он разделял точку зрения своего партнера по «тройке», что в новых условиях следует отказаться от
продолжения тактики единого рабочего фронта и сосредоточить главный удар на левых социалистах. Подчиняясь фракционной дисциплине, генсек постепенно принимал позицию
Зиновьева по отношению к берлинской оппозиции: «…получается, что левые во многом правы. Я думаю даже, что стоило
3
бы пустить в ход Маслова»
.
1
Доклад № 3 (без даты, начало ноября 1923 г.) // РГАСПИ. Ф. 326. Оп. 2.
Д. 21. Л. 80.
2
Одновременно Зиновьев и Сталин от имени Политбюро требовали от
Радека и Пятакова немедленного выезда в Москву: «…просим Вас приложить все старания, чтобы это было выполнено без конфликтов» (Телеграмма
от 23 ноября 1923 г. // Там же. Л. 164).
3
Письма Сталина Пятакову от 8 и 9 ноября 1923 г. // Там же. Л. 139, 143.
422
На протяжении ноября Политбюро шаг за шагом ужесточало свою позицию по отношению к «четверке» и ее оценкам ситуации в Германии. Постановление от 12 ноября фактически
дезавуировало решения последнего пленума ЦК КПГ, принятые под давлением Радека, и настаивало на «немедленном и
обязательном приезде в Москву» Пятакова и Крестинского, а
также представителей берлинского руководства. В документе осторожно предлагалось «сообщить четверке наши сомнения», а Зиновьеву было поручено сформулировать каталог
вопросов, на которые «четверке» предстояло дать ответ1.
Председатель Коминтерна не ограничился этим, отправив
в Берлин обширное послание, в котором поставил под вопрос
тезис о крахе Веймарской республики. «Вы говорите, что фашизм победил ноябрьскую республику, не победив еще рабочих»… Правое крыло в нашей партии сделает из этого вывод, что «наше поражение больше, чем оно на самом деле
есть», – подчеркнул Зиновьев, имея в виду сторонников Троцкого. В этом же письме содержалось роковое заявление о том,
что «при нынешней ситуации германская социал-демократия объективно является только “левым” крылом фашизма».
«Разделение труда, кооперация, которая существует между
фашизмом и социал-демократией, до сих пор играла прямо
роковую роль. Роли были распределены удивительно»2. Поддержав инициированный «четверкой» отказ КПГ от какого-либо взаимодействия с социал-демократами, Зиновьев выдвигал ее членам упрек в том, что резолюция пленума не провела
его со всей решительностью. «Главный враг сейчас именно
левые социал-демократы. Если руководители партии не поймут тех ошибок, которые были совершены, партийный кризис
в острейшей форме неизбежен, а главное, мобилизация масс
вокруг компартии будет невозможна»3.
Последующая переписка между Москвой и Берлином сохраняла свою регулярность, однако радикально поменяла
1
Политбюро. С. 218. Каталог из десяти вопросов был сформулирован
Зиновьевым и не оставлял сомнений в том, что в Москве итоги работы берлинцев будут подвергнуты серьезной проработке: «Удалось ли Четверке
проверить фактическое положение вещей? Нет ли у нас и в этой области
большой иллюзии?» (Там же. С. 220. Прим. 2).
2
РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 19. Д. 69. Л. 121.
3
Там же. Л. 124.
423
тональность. Советы и предложения уступили место обидам
и требованиям. Сталин упрекал Радека в том, что тот уехал,
«наделав известный документ»1, не без умысла сообщал Пятакову об осуждении Троцкого на октябрьском пленуме ЦК
РКП(б). Члены «четверки» не оставались в долгу, предупреждая своих московских адресатов о том, что их благоволение
группе Фишер – Маслова несет в себе угрозу раскола партии.
Все просьбы командировать в Германию опытных подпольщиков и руководителей спецслужб (Менжинского, Юрловского, Уншлихта) Политбюро оставляло без внимания.
В конце ноября основное содержание переписки между
Сталиным и Зиновьевым, с одной стороны, и Радеком и Пятаковым – с другой, свелось к условиям возвращения двух
последних в Москву. Обе стороны понимали, что отъезд будет означать признание очевидного: цель пребывания «четверки» в Германии не была достигнута, предстоит поиск
виновных, и на них будет возложена главная ответственность
за поражение. Берлинские невозвращенцы требовали для
себя не новых должностей или дипломатического иммунитета. Речь шла о сохранении сложившегося соотношения сил в
руководстве КПГ: «…нужен ясный приказ – запрещение травли ЦК… Если Вы этого приказа срочно не пришлете, то можете доиграться до раскола прежде, чем мы соберемся на
совещание»2. Лишь после того как Политбюро официально
подтвердило, что «ваша линия и ваши решения остаются до
новых эвентуальных решений в силе»3, члены «четверки» вернулись в Москву. Там разворачивался очередной акт внутрипартийной драмы с германским подтекстом.
Уроки германских событий
В то время как члены «четверки» отказывались возвращаться на родину, пропагандистская машина РКП(б) в Советской России начала постепенно сбавлять обороты. Информация о том, что революция в Германии не состоялась, первое
1
Речь идет о письме Радека в Политбюро ЦК РКП(б) от 16 октября
1923 г., упоминаемом выше.
2
Письмо Радека в Политбюро ЦК РКП(б) от 27 ноября 1923 г. // РГАСПИ.
Ф. 326. Оп. 2. Д. 21. Л. 134.
3
Постановление от 29 ноября 1923 г. // Политбюро. С. 226.
424
время просто замалчивалась, сообщения из «красной» Саксонии и Тюрингии тихо исчезли со страниц центральных газет.
Центральный музей истории революции в Москве направил
в представительство КПГ просьбу прислать реликвии вооруженной борьбы саксонского пролетариата, чтобы они не по-
1
пали в руки классового врага
. 10 ноября ИККИ постановило
переключить деятельность зарубежных отделений Межраб-
2
исключительно на сбор помощи германскому пролета-
пома
риату. «Всесоюзный комитет помощи голодающим рабочим
Германии и их детям» обзавелся своей печатью и поселился
во Дворце труда на Солянке, но подарков из Москвы германские дети так и не дождались: помощь была снята с повестки
дня вместе с отказом коммунистов от борьбы за власть.
В руководстве РКП(б) и Коминтерна продолжали сохраняться надежды на то, что затишье в Германии сменится новым приступом революционной бури. Постановление Политбюро от 3 ноября 1923 г. подчеркивало, что «возможность
отсрочки событий в Германии ни в коем случае не должна повести к ослаблению нашей военно-промышленной и военной
3
подготовки»
. Тезис о победе фашизма был отвергнут лиде-
рами большевистской партии как «литературный выкрутас»
4
Радека уже в момент своего рождения
. Нужно было искать
других врагов, чтобы не ставить вопроса об общей вине лидеров Коминтерна, переоценивших революционность ситуации
в стране. В роли потенциального козла отпущения мог оказаться прежде всего сам председатель его Исполкома. Вернувшись после болезни к текущим делам, Зиновьев принял
самое простое и очевидное решение – взвалить ответственность на саксонских социал-демократов, с которыми коммунисты вступили в столь недолгую и несчастливую коалицию.
В аппарате Коминтерна тут же подобрали подходящую форму-
5
лировку: «Не Брандлер использовал Цейгнера, а наоборот»
.
1
РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 18. Д. 175а. Л. 445.
2
Международная организация рабочей помощи – одно из учреждений
Коминтерна, оказывавшее материальную поддержку зарубежным рабочим.
3
Политбюро. С. 216.
4
«Ваше заявление, что фашизм уже победил ноябрьскую республику, но
не победил еще рабочих, – это литературные выкрутасы», – писал Зиновьев
«четверке» 13 ноября 1923 г. (Там же. С. 220. Прим. 1).
5
РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 18. Л. 182. Л. 23.
425
Первая репетиция дискуссии об уроках германского Октября состоялась в ИККИ 30 октября 1923 г., когда в Москве еще
не имели достоверной информации о том, что коалиция саксонских КПГ и СДПГ развалилась. Предмет был назван в повестке дня – речь шла о роли социал-демократии как контрреволюционной силы в немецких событиях последних недель.
Зиновьев предложил разработать специальный манифест,
разоблачающий ее «неописуемое предательство», заявив, что
с политикой компромисса покончено. Теперь мы можем бороться только без социал-демократии или против нее – таков
главный урок последних дней, утверждал лидер Коминтерна,
попутно подчеркнув, что разделение этой партии на левое и
правое крыло потеряло всякий смысл
1
. Фактически это было
воспроизведением ленинских оценок центристского течения
во Втором Интернационале, лидеры которого являлись революционерами на словах, оппортунистами на деле
2
. Для Зиновьева, претендовавшего в руководстве РКП(б) на роль наиболее близкого соратника Ленина, принятие такой точки зрения
было бы крайне выигрышным ходом.
Заседание 30 октября показало, что она устраивала практически всех. Отличавшийся в тот период леворадикальными
взглядами Бухарин поддержал идею «особо нанести удар по
левой социал-демократии» как последнему барьеру, стоявшему между коммунистами и рабочим классом. Кларе Цеткин,
находившейся на правом фланге, пришлось подстраиваться
под общее настроение, признав, что социал-демократия перестала быть рабочей партией. «Если под именем народного фронта происходит всякое свинство, он перестает для нас
быть одним из путей к революции»
3
. Такая позиция ставила
крест на политике единого рабочего фронта, подразумевавшей политическое сотрудничество партий, считавших себя
марксистскими.
Саксонский опыт был сочтен достаточным доказатель-
ством неудачи проведенного эксперимента. Цейгнер был
1
РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 1. Д. 69. Л. 21.
2
Достаточно вспомнить впервые употребленный Лениным в работе
«Государство и революция» и неоднократно повторявшийся впоследствии
тезис о том, что линия центриста Каутского есть «чистейший и пошлейший
оппортунизм, отречение от революции на деле при признании ее на словах»
(Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 33. С. 26).
3
РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 1. Д. 69. Л. 27.
426
обвинен даже в скрытом содействии оккупации Саксонии1.
В закрытом письме Правлению КПГ, инициированном Политбюро ЦК РКП(б) 3 ноября и одобренном Президиумом ИККИ
два дня спустя, шла речь о том, что и левая, и правая социал-демократия оказались в лагере контрреволюции, совершив невиданное предательство немецкого пролетариата.
Параллельно готовилось обращение Коминтерна ко всем германским коммунистам, которое так и не было утверждено2.
Стремясь сохранить образ радетеля единства в КПГ и избежать открытого конфликта с оппозиционерами в РКП(б),
Зиновьев подробно разъяснял свою позицию «четверке»,
формально обращаясь к ней за помощью и советом. «Нам
крайне необходимо получить от вас как можно скорей ваше
заключение по поводу первого нашего закрытого письма
в ЦК КПГ. Как вы видите из постановления [Политбюро от
3 ноября. – А. В.], решено теперь выступить с открытой критикой. Проект я составлю сегодня-завтра. Наши мотивы следующие. Партия должна признать свои политические ошибки
и поражения в Саксонии и в области отношений к социал-демократии и т. д. Иначе как открытой критикой этого добиться нельзя. Иначе это сделают левые, которые вместе с водой
выплеснут и ребенка»3.
Несмотря на примирительный тон Зиновьева, ответ из
Берлина был крайне жестким. «Ваше обращение – однобоко.
Оно не видит опасностей, которые представляет для партии
“лже-левая”». Радек отдавал себе отчет в том, что возложение
вины за проваленную попытку захвата власти на брандлеров-
1
«Социал-демократические железнодорожники привезли рейхсвер в
Саксонию, социал-демократические министры правительства обеспечили
этому политическую поддержку. Цейгнер саботировал всеобщую забастовку в тот момент, когда она была еще возможна», – утверждал Зиновьев (Там
же).
2
12 ноября 1923 г. Политбюро признало необходимым «переработать
часть письма Исполкома Коминтерна, касающуюся саксонского эпизода,
социал-демократии и левых социал-демократов, тактики единого фронта в
особый официальный документ Коминтерна и опубликовать». Издатели связывают отказ от принятия открытого письма с резко негативной реакцией
Троцкого на проект этого документа (Политбюро. С. 219). Не меньшую роль
сыграло и обещание Зиновьева дождаться возвращения из Берлина Радека
и Пятакова, прежде чем принимать окончательные решения по германскому
вопросу.
3
Там же. С. 220.
427
ское руководство КПГ будет означать передачу власти берлинским оппозиционерам. Если намеченное возвращение
Маслова в Берлин «преследует политические цели, то пусть
это будет сказано открыто. Тогда поговорим по существу партийной политики в Германии»1.
Радек делал все возможное для завоевания на свою сторону не только зарубежных компартий, но и западного общественного мнения. Он просил заместителя председателя
ОГПУ Менжинского распространить по каналам советской
разведки дезинформацию о том, что за форсирование событий в Германии выступало только левое крыло партии, в
то время как руководство КПГ продолжало держаться оборонительной политики2. В письме, датированном 18 ноября,
сторонники Троцкого объявили о готовности пойти на открытый конфликт с большинством Политбюро. Они продолжали
защищать тезис о крахе Веймарской республики, который
с их точки зрения был необходим для того, чтобы сохранить
установку на вооруженное восстание и разоблачить левую социал-демократию. Ликвидация тактики единого фронта без
тезиса о победе фашизма в Германии будет означать «признание ошибочности политики Коминтерна и КПГ в течение
последних трех лет. Это делают берлинские левые болтуны.
Они могут в свою защиту сказать, что всегда были врагами
этой тактики. Вы этого сказать не можете без самоликвидации, как вожди мирового пролетариата»3.
В Политбюро уже привыкли к ультиматумам Радека, не
стеснявшегося в выражениях. Однако в данном случае речь
шла о реакции на выпад Зиновьева, который первым перешел
в атаку на своих политических оппонентов. Его активность
была легко объяснима – под ним, главным после Ленина
«вождем мирового пролетариата», буквально горела земля, вынуждая наносить превентивные удары. В тот же день,
когда Радек и Пятаков опустили забрало, один из руководителей Компартии Польши Генрих Домский (Каминский) писал из Берлина в ЦК своей партии: «Люди из Великой Ложи
1
Доклад № 5 от 13 ноября 1923 г. // РГАСПИ. Ф. 326. Оп. 2. Д. 21. Л. 91.
2
Письмо Радека Менжинскому от 16 ноября 1923 г. // Там же. Л. 112.
3
Письмо Радека и Пятакова в Политбюро ЦК РКП(б) от 18 ноября
1923 г. // Там же. Л. 128.
428
[т. е. Исполкома Коминтерна. – А. В.] сразу поняли, что саксонское поражение есть поражение тактики единого фронта
и рабочего правительства. Вследствие этого германская партия получила оттуда ряд ударов плетью, которые осадили ее и
повернули в противоположном направлении. Таким образом,
мы бросились стремглав в фазу единого фронта снизу и агитации за диктатуру пролетариата. Агитация за единый фронт
сверху и за переходные лозунги была прекращена и запрещена»1. Домский совершенно верно предположил, что подобная
экзекуция вскоре коснется и всех остальных партий, включая
польскую.
После тяжких раздумий, вызванных поражением на пленуме ЦК РКП(б) в октябре 1923 г., на поле внутрипартийной
схватки решил вернуться и Троцкий, до того обходившийся
частной перепиской с Радеком и Пятаковым. На проект закрытого письма руководству КПГ он дал формальные замечания, но две недели спустя обрушился на проект обращения к
членам партии, подготовленный Зиновьевым. Он сразу же поставил вопрос ребром: «…правильна или неправильна была
общая оценка положения? Правильно или неправильно было
самое вступление в саксонское правительство?» В случае
признания ошибочности установки на вооруженное восстание вина падала не только на Брандлера, но и на руководство
РКП(б), а значит, и на самого Троцкого. И здесь тактические
соображения перевесили политическую принципиальность,
которую биографы приписывают практически всем оппозиционерам из «старой большевистской гвардии», умалчивая
о том, что она проявляла себя только после отстранения от
рычагов власти2.
Не решившись поставить вопрос об ошибках большевистского руководства (в отличие от Ленина, который в сентябре
1920 г. признал ошибочность своего курса на «советизацию»
Польши силами Красной армии), Троцкий и его соратники загнали сами себя в угол. Пытаясь обогнать сталинскую
фракцию слева, высмеивая размытость ее формулировок в
1
РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 18. Д. 196а. Л. 123.
2
См. самое масштабное исследование истории внутрипартийной борьбы в ВКП(б), принадлежащее перу американского историка Роберта Дэниелса: Daniels R.V. The conscience of the revolution: Communist opposition in
Soviet Russia. Cambridge (Mass.), 1960.
429
обращении к членам КПГ, они подчеркивали наличие в Германии революционной ситуации. Но в этом случае немецкие
коммунисты, за спиной которых стоял Радек (и примкнувший к нему не по своей воле Пятаков), оказывались главными виновниками саксонского поражения. Чтобы избежать
фронтальной атаки на Брандлера (и тем самым на своих
сторонников в ЦК партии большевиков), Троцкий был вынужден прибегнуть к словесной эквилибристике: «Правильно оценив обстановку, она [германская компартия. – А. В.]
не сумела поднять свою фактическую политику на уровень
этой правильной оценки». Вина руководства КПГ заключалась прежде всего в том, что «ЦК переселился на саксонские
квартиры и прикрывал свою пассивность фаталистическим
оптимизмом»1. В итоге получалась парадоксальная ситуация – обе фракции в высшем эшелоне российской партии
были готовы пожертвовать Брандлером, но затевали горячий
и бесплодный спор о том, с какой мотивировкой провести это
решение.
Соперники Троцкого предпочли уступить и не начинать
бой на заведомо проигрышной позиции – открытое письмо
членам КПГ так и не было принято. Следует признать, что нараставший конфликт в ЦК РКП(б) определялся внутриполитической и внутрипартийной повесткой дня, германский сюжет
играл в нем лишь побочную, хотя и вполне самостоятельную
роль2. Для того чтобы сохранить за собой доминирование на
коминтерновском фронте, сталинской фракции было мало
ключевого поста, который занимал Зиновьев. Обе стороны
начали активную кампанию по перетягиванию на свою сторону отдельных членов Правления германской компартии, для
чего их по одному или группами вызывали в Москву. Постановления советского Политбюро варьировали состав делега-
1
Письмо Троцкого «По поводу проекта открытого письма Исполкома Коминтерна» было датировано 10 ноября 1923 г. (РГАСПИ. Ф. 325. Оп. 1. Д. 415.
Л. 69–70).
2
Винклер несколько упрощает дальнейший ход событий, утверждая, что
«немецкий партийный кризис стал простой проекцией кризиса в РКП» (Winkler H.A. Von der Revolution zur Stabilisierung. S. 704). Обе стороны конфликта
всячески старались уйти от возможных параллелей. Во время обсуждения
германских событий в Политбюро в конце 1923 г. Клара Цеткин подчеркивала, что «делегация КПГ ни в коей мере не пытается совместить германские
события со спорами в русской партии» (РГАСПИ. Ф. 324. Оп. 1. Д. 555. Л. 18).
430
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]