Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Антикоррупционная политика субъектов Российской Федерации. Монография
.pdf
11
потом они персонифицируются в носителях власти, которым вменяются, делегируются соответствующие обязанности и привилегии.
И тотчас возникают возможности их не общеуста-
новленного и договоренного использования — в интересах людей, облеченных властью. Вопрос не в том, что
это можно в тех или иных конкретно-исторических системах морали и религии квалифицировать как «порчу», «зло», «извращение» и пр. Понятно, что подобные характеристики исторически относительны, как
и традиционный морализаторский подход в осмыслении коррупции как личностного падения. В виде социального феномена коррупция первоначально появляется как нарушение (дисфункция), возникающая
в процессе совместного достижения общих для коллектива целей, органичной стороной которого является властно-распорядительная деятельность. Подобная
дисфункция возникает как эгоистический «люфт»
в использовании властно-распорядительных социальных позиций, которые неизменны в нашем антрополо-
гическом репертуаре.
Объективно-необходимые функции управления
и распределения в тех или иных сферах, как и в обществе в целом, формально подчиненные солидарным
целям и ценностям, принятым в то время, начинают
тайным образом и все более систематически эксплуатироваться в субъективных интересах, как правило, элитных групп. Коррупция — одна из важнейших форм взаимодействия, обмена услугами, сохранения элитного
статус-кво и передела влияния в правящем классе. Разумеется, помимо этой, так сказать социально-системной,
имманентно-властной, «крупной» коррупции, есть
и «мелкая», которая, как правило, и имеется в виду
массовым сознанием и сводится к взятке, денежному
12
подношению любому «бугру», мало-мальски возвышающемуся над гражданами. Однако базисна именно первая, она задает системное измерение коррупции и ее неистребимость. Ее признаки потому подчинены не просто
элементарному обогащению, а выражают симбиоз личных интересов властвующих группировок в их торговле
влиянием, где последнее и есть главная «валюта» негласного политико-экономического рынка услуг, легко
конвертируемая в любые социальные блага.
К подобным признакам крупной коррупции как
системной социальной практики внутриэлитного взаимодействия можно отнести следующее: амбивалентность в использовании властно-распорядительных
функций, при приоритете частного интереса; сокрытие эгоистического использования власти подходящим юридическим прикрытием; коррупция предстает
как имманентная внутренняя система сдержек и противовесов в реальной практике осуществления власти
элитами.
Если мы хотим оставаться в рамках научного ра-
ционализма, то нам следует попытаться рассмотреть
коррупцию как социально-психологическое (шире —
антропологическое) и историческое явление, органично
присущее людской самоорганизации жизни. Для этого нам следует ответить на вопросы, которые и прояснят «социальную естественность» коррупции. Ее можно, по всей видимости, лишь минимизировать, да и то
лишь в соответствии с характерными условиями той
или иной человеческой цивилизации и культуры.
Вопросы эти следующие. Почему люди не могут
быть рациональными и толерантными существами,
не могут обходиться без надындивидуальной власти?
Что в нашей чувственной природе ответственно за воспроизводство эгоистически-деструктивного интереса?
13
В каких социально-исторических формах этот интерес
может институализироваться и в каких идеологических представлениях воплощаться?
Объектом нашего рассмотрения является корруп-
ция как антропологическое явление, т. е. представленное в психологических, ментальных, культурных,
политических, юридических, экономических, лингвистических и других обличиях, часто кратко обозначаемых как «социальное». Предметом исследования
выбран психологический и исторический аспекты коррупции, в основном на верхушечном уровне внутриэлитного взаимодействия.
В качестве методологических средств мы использу-
ем некоторые положения психоанализа и веберовской
теории рациональности, элементы теории девиации
элит, структурно-функционалистской теории, теории
власти, теории глобализации, теории аномии и социальной девиации, концепты социальной легитимации,
институционального подхода и сетевого анализа.
Итак, начнем с поиска того извечного и неизмен-
ного, что есть в наших головах (сознании и психике), —
того содержания, которое обрекает нас на неискоренимую амбивалентность. Философы и психологи разных
культур и традиций могут предложить нам целый ворох
подобного априорного содержания, однако нам подойдет наиболее лапидарное и вместе с тем более внушающее доверие благодаря практике сличения с известным нам опытом знакомства с людьми и историей.
Таковым мы полагаем психоанализ, который хотя
и претендовал на научный статус в момент своего появления и расцвета, не смог все-таки впоследствии его
подтвердить. Тем не менее он остается, похоже, наиболее успешной рационализацией теневой, аффективной, дионисийской стороны в человеке и разработал
14
адекватный философский категориальный инвентарь.
Представляется, что он вполне подходит для выражения имманентных антропологических условий, которые и обусловливают нашу исходно неопределимую
и пластичную амбивалентность.
З. Фрейд полагал, что поведение отдельного чело-
века определяемо двумя факторами: мощным стремлением к удовольствиям и принципом реальности. Первое представлено индивидуальным бессознательным,
либидо, «темной и недоступной сферой», «хаосом, котлом, полным бурлящих возбуждений». Это врожденная
индивидуальная программа функционирования психических процессов, в соответствии с которой наши бессознательные влечения автоматически сориентированы на получение максимального удовольствия, причем
немедленно и независимо от обстоятельств1. З. Фрейд,
как известно, излишне сексуализировал либидо, его последователи, неофрейдисты, подвергли основоположника справедливой критике за это, значительно расширив состав влечений и стремлений.
Противостоит, умеряя и контролируя индивиду-
альное либидо, так называемый «принцип реальности»,
или интериоризованная система социальных норм,
предписаний и табу — в виде культурно легитимных
религий, идеологий, этико-философских и политикоправовых концепций. Социальное целое обеспечивает тем самым ограничение индивидуальной распущенности и солидаризует людей (в понимании целей
и средств совместной жизни) на самых разных уровнях:
от группового — до государственного.
Либидо продуцирует ориентирующие импуль-
сы, позывы, побуждения, которые, реализуясь вне социальной нормы, предстают как пороки. Если они
1
См.: Фрейд З. Введение в психоанализ. Лекции. М.,1991. С. 345–346.
15
производны от влечений тела, то могут порождать чревоугодие, сладострастие, изменение сознания и поведения под воздействием психотропных средств и т. д.
Если они исходят от влечений сознания к поиску лучшего общественного статуса, то могут являться причинами гневливости, азарта, корыстолюбия, честолюбия, тщеславия, зависти и т. п. Таким образом, разные
страсти управляют поведением порочных людей, однако в нашем случае можно совершенно определенно говорить об одной основополагающей страсти, которая издревле лежит в основании такого явления, как
коррупция. И это не «моральная близорукость» или же
страсть к игре, риску, как утверждают некоторые современные психологи2.
Из века в век все гораздо проще. Корысть — вот
универсальный мотив поведения коррупционеров. Продажные чиновники во все времена преследовали и преследуют цели обогащения и наживы.
Конечно, своекорыстие может быть и вполне нор-
мативным мотивом поведения. Оно привлекательно
обещанием быстрого обогащения. Посул богатства с его
радужными потребительскими следствиями оказывает
на человека весьма возбуждающее действие. Оно, корыстолюбие, вполне рассудочно и утилитарно, вызывает рационализированное поведение, ориентированное
на активное присвоение и удержание социальных благ.
Собственно-то вся экономика покоится на корысти, поскольку ее стержень во все времена — предприимчивые, деловые люди — не могут не быть корыстолюбивыми, на том и держится рынок, капитализм, частная
инициатива и т. д.
2
к коррупционной деятельности // Молодой ученый. 2011. № 11. Т. 2. С. 122–128;
Тюрин П. Психология между духом и буквой закона. Рига, 2012.
См.: Терехова Т. А. Влияние личностных особенностей на склонность
16
В нашем случае речь идет об экстремальной фор-
ме корыстолюбия — лихоимстве и лихоимцах. Знаменательно, что так у нас называли и дельцов с явным
хищническим профилем, и коррупционеров всех мастей. В нашем языке появилось меткое и емкое слово
«лихоимство», что означало приобретать посредством
«лиха» — воровства и обмана, насилия в широком смысле. Во все времена именно лихоимцы в первую очередь
получали доступ во властвующие элиты. Данте, как
всякий великий художник, одним предложением выразил суть типажа лихоимца, заменив тем самым страницы социологических и психологических описаний:
«Ясен был лицом и величав спокойствием черт приветливых и чистых, но остальным змеиным был состав»
(песнь 17).
Соответственно, это, как правило, весьма рассу-
дочные люди, с аналитическим умом, быстрым соображением и довольно «гибкой» моралью, а проще говоря
со змеиной хитростью. Когда это выгодно, они честны
напоказ, хотя это всегда всего лишь ширма, скрывающая их жизнеобразующую страсть: «у корысти рожа
бескорыстна».
В основе их существования находим обман (лихо).
Это эволюционно наиболее адаптированные существа:
в условиях социально-естественного, стихийного отбора выживают (наживаются) самые ловко скользящие (и ускользающие, скользкие) — среди социальных
течений.
Не следует забывать и первую часть дантовой фор-
мулы. Лихоимцы обладают и сильными положительными, а потому и привлекательными для людей чертами, — колоссальной целеустремленностью, железной
волей, явными организаторскими талантами, высокой коммуникабельностью, непременным обаянием,
17
несокрушимой внутренней уверенностью, да плюс еще
и сознанием собственной правоты. Однако все эти социально признаваемые качества сугубо «внешни»,
лишь скрывают настоящее нутро «змеиного состава».
Это состав неразборчивого в средствах стяжания: бесстыдство, беззастенчивость, коварство, бессердечие
и жестокость.
Однако ну не совсем они монстры. Конечно же, нет.
Они не лишены семейных ценностей, как личностносемейных, так и корпоративно-семейных. Анализ первых увел бы нас далеко в сторону. Но вот есть у них
и другая семья, круг себе подобных, в котором и возникает свой характерный этос, особая мораль, солидаризируящая их как группу «избранных», противостоящую
всем остальным, «не умеющим жить».
Это «круговая порука» коррупционеров, мораль
их солидарного поведения. Как и во всякой морали,
в основе коррупционных систем также лежит взаимное личностное доверие. Оно очень похоже на круговую поруку преступного сообщества: отношения строго
персонифицированы, складывается круг «своих», существует скрытность и недоверие к «чужакам», «омерта», или норма молчания, жесткий спрос со «своих».
Как и в мафиозных структурах, это обеспечивает высокую латентность коррупционных сетей, их закрытость
и замкнутость. Как и в организованной криминальной
преступности, в коррупционных сообществах отношения предстают в виде сугубо личностных связей — друзей и родственников.
Закрытость, замкнутость, семейственность и ку-
мовство порождают такое явление, как коррупционная
ротация, когда процедуры якобы формально равного
для всех принятия на службу уже являются допуском
в коррупционные системы.
18
Процедуры кадрового отбора реально носят харак-
тер скорее посвящения в тайное привилегированное сообщество и приводят к тому, что к службе в коррупционных системах допускаются только «благонадежные»,
т. е. люди, заведомо готовые к коррупционным практикам3. Подобные солидарности архаического типа
(большого босса и его «семьи») появились еще на заре
времен, однако и по сей день могут вновь и вновь появляться в соответствующей среде4.
Итак, в нашей психике существует извечная
страстная сторона, с трудом контролируемая и регулируемая нормативной рациональностью и социальными
санкциями. В нашем случае она проявляется как корысть, экстремализованная в лихоимстве, и отвечает
за вековечное воспроизводство коррупции, эгоистического люфта социально-властных позиций. Лихоимство
постепенно превращается в устойчивую долговременную социальную практику особого типа людей, которые самоорганизуются, самосохраняются и, как всякая
группа с групповым самосознанием и корпоративной
моралью, стремятся к экспансии и захвату все больших
сфер социального влияния.
Однако это социально-психологическая (антро-
пологическая) причина так сказать индивидуального
и группового порядка, или социального микроуровня.
Как существа солидарные, мы во многом зависимы в своих проявлениях от социума, его историко-культурных
кондиций. Когда и при каких обстоятельствах наступают режимы наибольшего благоприятствования коррупции либо, напротив, ее успешного редуцирования
до минимально возможных проявлений?
3
д-ра социол. наук. Новочеркасск, 2008.
изведения. М., 1990. С. 682–685.
См.: Алексеев С. В. Коррупция в переходном обществе : автореф. дис. …
4
См.: Вебер М. Политика как призвание и профессия // Избранные про-
19
Трудно однозначно охарактеризовать закономер-
ности и векторы общественно-исторического развития.
Несть числа концепциям, предлагавшим те или иные
его интерпретации. Для наших задач отслеживания
связи между состояниями обществ и представленностью в них коррупционных практик достаточно выявить наиболее типичные из них, равно как и обозначить некие очевидные и бесспорные для большинства
обществоведов тенденции социальной эволюции последних двух тысяч лет.
Представляется, что можно выявить некоторые
типичные возможные состояния социума — по критерию имеющегося в то или иное время консенсуса
между основными участниками коллективной жизни
(индивидами, основными группами и элитами), который зависит от степени их доверия существующим
ценностям, их веры в оправданность целей развития и эффективность норм, регулирующих их жизнь,
и от меры удовлетворенности наличной социальной
справедливостью.
Подобный консенсус, по логике бинарных оппо-
зиций, может быть либо сильным, либо слабым, однако на деле присутствует, как правило, средний уровень
консенсуса — в относительно стабильном в течение достаточно длительного времени обществе, когда происходит хабитуализация ценностей, целей и норм.
Отсутствие консенсуса, слабые его формы являются следствием кризиса, гражданских распрей и приводят к низкому уровню общественной солидарности,
социальной аномии. Довольно редки периоды консолидации того или иного сообщества под влиянием
новых привлекательных идей и харизматичных лидеров, недолговечного динамичного устремленного
развития дают примеры сильного консенсуса. Однако
20
эти крайности кратковременны, все же люди склонны
опривычнивать свое окружение, стремятся к устойчивости и стабильности.
Исходя из этого мы можем говорить об обществах
устойчивых и нестабильных, имея в виду под последними кризисные и транзитивные. Каково же влияние
этих общественных состояний на уровень и динамику
коррупции в них?
Устойчивость, кризис-нестабильность, переход
к иному качественному состоянию попеременно сменяют друг друга в общественном развитии практически
любого социума. Кризисные и транзитивные общества
заведомо характеризуемы ослаблением государства,
управления вследствие дискредитации прежних общественных целей, норм и ценностей, неоформленности и неукорененности новых. Все начинается как бы
сызнова. Естественно ожидать в обществах со столь
слабым социальным консенсусом самозамкнутость
разных групп, аномию и расцвет эгоистических, своекорыстных мотивов, когда частный успех любой ценой
становится путеводной общественной звездой. Резонно ожидать в этих условиях взлета коррупции, наряду
с обострением и всех других социальных недугов, находящихся в иных, более стабильных условиях под недреманным оком государства и какой-то солидарной
общественности.
Так оно и есть. Историки живописуют нам карти-
ны кризисных годов и гражданских столкновений под
знаком разгула коррупции. Может быть самый знаменитый пример — из истории Древнего Рима, от Суллы
до Августа, когда «коррупция, вызванная жадностью
стоявшей у власти римской сенатской олигархии (курсив наш. — В.К.), и ее нежелание следовать законному порядку распределения государственных земель,
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]