Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:«Пир – это лучший образ счастья». Образы трапезы в богословии и культуре
.pdf
О фляге и бумаге для «переживших великий блеф»
ный десант» — «Памяти водки». Все это, кстати, определило
тот мифологизированный образ Лосева, который сложился
в головах у некоторых его читателей.
Американские корни этого индивидуализма тоже очень
важны. Так Иосиф Бродский отмечал знаковость фильма
«Тарзан» для возникновения свободомыслия:
Это было первое кино, в котором мы увидели естественную
жизнь. И длинные волосы. И этот замечательный крик Тарзана, который стоял, как вы помните, над всеми русскими городами. Мы бросились подражать Тарзану. Вот с чего все пошло.
И с этим государство боролось в гораздо большей степени, чем
6
позднее с Солженицыным
.
Не меньшую роль сыграли и вестерны. Иосиф Бродский
называл их своим любимым жанром кинематографа. Его
привлекала как идея мгновенной справедливости, так и образ героя из ниоткуда. И вот отчасти отсюда, а отчасти из
поэзии Уинстена Хью Одена (для Бродского) и возникает
жест, выражающий крайнюю степень отчаяния: герой-одиночка спокойно и мужественно делает глоток спиртного
и идет на смерть.
Разочарование в общественном порядке и индивидуали-
зация поэтического сознания требовали выработки нового
языка. Неудивительно, что на первых этапах этот язык оказывался с некоторым американским акцентом.
6 С. Волков, Диалоги с Иосифом Бродским, М., 1998, с. 191.
Светлана Мартьянова
Трапеза в стране ГУЛАГа
(На материале романа А. И. Солженицына
«В круге первом»)
рапеза является одной из устойчивых форм устроения
Т
человеческого бытия, ее образы неизменно претворяются в мире литературы и культуры, получая различное эмоционально-ценностное освещение. У трапезы есть свое предназначение, цель, смысл; она кем-то создается, имеет свой
порядок, или ритуал, проведения, вызывает у человека различные впечатления, мысли, чувства. Трапеза может быть
соотнесена с определенной религиозной, культурной традицией. Особенный интерес представляют художественные
произведения, в которых рассказывается о ломке традиционных типов культуры и быта, их существенной трансформации. Такова советская эпоха, как она изображена в романе
А. И. Солженицына «В круге первом».
Образы, условно говоря, «трапез» сопровождают персонажей самых разных линий романа. Являясь неотъемлемой
гранью художественного мира произведения, они соотносятся с ценностным миром автора и героев, их представле-
220
Трапеза в стране ГУЛАГа
ниями о смысле жизни, течении времени. Сложно и эмоциональное освещение «трапез», которые способны занимать
различное положение на ценностной шкале авторских представлений и размышлений. В настоящей статье будут рассмотрены образы «трапез» в «сталинских» и «московских»
главах, а также главах, действие которых разворачивается
в марфинской шарашке.
Изображение трапез в «сталинских» главах подчинено
авторской концепции личности «вождя народов» как самозванца, тирана, узурпатора. Представляется, что А. И. Солженицын унаследовал «пушкинско-достоевскую» концепцию
авантюрной личности. Стержень этой концепции — власть
как престиж, духовное влияние, интеллектуальный авторитет.
Персонажи, связанные с авантюрной традицией, самоутверждаются не путем волевых действий, а показываясь в виде загадки. Таков Сталин в романе. Он что-то провоцирует, а что-то
подхватывает своей молчаливостью и неприступностью.
Изображение Сталина двупланово. Один план составляют описания вождя, только что отпраздновавшего
свой 70-летний юбилей, другой — включает тягостные послеюбилейные размышления человека с раздвоеннной волей,
делавшего ставки на духовную карьеру, службу в секретной
полиции, революционную авантюру, потерявшего себя, а потому неудачника. Каждый из этих планов включает в себя образы «трапезы», которые перекликаются и сопоставляются
друг с другом.
70-летний юбилей Сталина был отпразднован пышно,
с приемами и банкетами в широком и узком кругу: «Потом
пили старые вина испанских погребов, когда-то присланные
за оружие. Отдельно с Лаврентием — кахетинское, пели гру-
1
зинские песни»
.
1 Текст романа «В круге первом» цитируется по изданию: А. И. Сол-
женицын, В круге первом, М., 2006.
221
образы трапезы в словесности
Вместе с тем юбилейная радость не доставляет герою наслаждения, трапеза как ее неотъемлемый атрибут становится
способом убить время: «куда-то же надо деть это пустое долгое время». Старость тирана, подчеркивает Солженицын, —
это «собачья старостью… Старость без друзей. Старость без
любви. Старость без веры. Старость без желаний». И снова
возникает образ трапезы-пира, сопровождающийся мотивом угасания радости и желаний: «Уже нет прежнего свежего
наслаждения едой — как будто все вкусы надоели, притупились. Уже нет острого ощущения в переборе вин и смеси их.
И хмель переходит в головную боль». Пресыщенность земными благами и сознание невозможности исключить себя из
времени становятся тяжким мучением для героя. Безучастность, угасание интересов, неприятные воспоминания, которые, однако, не доходят до ясности»: «что-то, как в груди
застрявшее, досаждало и пекло».
Сообщение о неважном самочувствии низводит Сталина, мечтавшего о роли «Императора Планеты», с мифических высот на землю: «и устал, и переел в эти юбилейные
дни, в животе была тяжесть каменная и отрыгалось тухло,
не помогали салол с белладонной, а слабительных он пить
не любил». Перед нами расслабленный и угнетенный человек, листающий свою биографию и вспоминающий невезения и разного рода препятствия.
Цепь мыслей Сталина обрывается, распадается, и это
приводит героя к отчаянию: «ощущение перешибленной
памяти, меркнущего разума, отъединения от всех живых заполняло его беспомощным ужасом». И снова возникает образ трапезы как какого-то скучного, гнетущего долга: Сталин
считает время до завтрака и выпивает настойки.
Можно вместе с тем предположить, что желание отпраздновать юбилей в узком кругу, где можно пить кахетинское
вино и петь грузинские песни, было вызвано поиском сочувствия, дружеского общения, выхода из состояния угнетенно-
222
Трапеза в стране ГУЛАГа
сти и одиночества. Поневоле вспоминается стихотворение
О. Э. Мандельштама «Мне Тифлис горбатый снится…»:
Кахетинское густое
Хорошо в подвале пить, —
Там в прохладе, там в покое
Пейте вдоволь, пейте двое,
Одному не надо пить!
Конечно, эта ассоциация остается только предположением о внутреннем состоянии героя, для которого празднование юбилея в узком кругу все же только эпизод жизни, посвященной чистому злу.
Трапеза в сталинских главах романа изображается и как
часть распорядка дня героя: около трех часов дня — завтрак;
около 10 вечера — обед, куда приглашались ближайшие из
политбюро и иностранных коммунистов: «За многими блюдами, бокалами, анекдотами и разговорами хорошо убивалось четыре-пять часов и одновременно брался разгон, собирались толчки для созидательных, законодательных мыслей
второй половины ночи». Вторая половина ночи — это, как
правило, решения о раскрытии еще одного контрреволюционного замысла, расстрелах. Эти, с позволения сказать,
«трапезы» подобны сходкам революционеров, наконец-то
добившихся полноты земной власти. И вместе с тем это
трапеза, утратившая свою подлинность, идентичность, не
имеющая подлинного сакрального измерения, по сути дела
антитрапеза. Она замкнута в пределах земной реальности,
спроецирована на ближайшее будущее время, которое тоже
ненадежно. И, конечно, подобная трапеза не несет в себе созидательного и умиротворяющего начала.
И все же было бы неверным называть ночные пиры Сталина явлением совершенно светским. Согласимся с О. А. Седаковой, убедительно отстаивающей мысль о «парарели-
223
образы трапезы в словесности
гиозном», или «квазирелигиозном характере советского
государства:
Несколько поколений советских людей прожили свою
жизнь при господстве мощной квазирелигии (или псевдорелигии, парарелигии) со своей «догматикой» (например, о первичности материи, о классовой борьбе или о «трех источниках»
марксизма), своими культами, «иконами», ритуалами. Во многом созданными по образцу церковных — но с обратным знаком
2
Если рассмотреть сталинские полуночные обеды в биб-
лейском контексте, то нетрудно заметить также параллель
с языческими по существу пирами Ваала.
Эта параллель в романе остается неназванной, она угады-
вается лишь в соотнесенности со стихотворением А. А. Ахматовой «Подражание армянскому» и рассказом В. Т. Шаламова
«Кусок мяса». Эпоха большого террора изображена у Ахматовой и Шаламова с помощью образов жертвенного пира. Героиня Ахматовой спрашивает «падишаха»: «Так пришелся ль
сынок мой по вкусу // И тебе, и деткам твоим?» Герой Шаламова Голубев симулирует приступ аппендицита во избежание
худшей участи, и рассказ о нем начинается словами: «Да, Голубев принес эту кровавую жертву. Кусок мяса вырезан из его
тела и брошен к ногам всемогущего бога лагерей».
Вернемся к Солженицыну. Мотив неправедного пира
в романе «В круге первом» звучит и в рассказе тверского дядющки Иннокентия Володина. Дядя Авенир, раскрывая своему племяннику тайну его происхождения, использует метафору, связанную с образом трапезы-пира. О революционерах
и героях гражданской войны говорится: «они очень любили
.
2 Седакова Ольга, Об обществе секулярном и обществе безбожном — [Элек-
тронный ресурс] — http:// http://www.pravmir.ru/olga-sedakova-opostsekulyarizme-sovetskoj-religioznosti-i-strannom-monastyre/ (дата
обращения 03.12.2013).
224
Трапеза в стране ГУЛАГа
лакомиться нежными барышнями из хороших домов. В этом
они видели сласть революции».
Образы «трапезы», точнее, еды возникают и в размышлениях Сталина о коммунизме. Представление о коммунизме
как царстве сытости и свободы от необходимости Сталин
называет выдумкой близоруких наивных людей. По его собственным представлениям, «сытость должна быть очень умеренная, даже недостаточная, потому что совершенно сытые
люди впадают в идеологический разброд, как мы видим на
Западе. Если человек не будет заботиться о еде, он освободится от материальной силы истории, бытие перестанет
определять сознание, и все пойдет кувырком». Нетрудно угадать в этих представлениях логику великого инквизитора,
разделяющего «хлеб земной» и «хлеб небесный»: «Поймут
наконец сами, что свобода и хлеб земной вдоволь для всякого вместе немыслимы, ибо никогда, никогда не сумеют
они разделиться между собою!»
3
Практическая реализация этой идеи Сталина — еда как
пытка, средство порабощения, способ привязать человека
к земным благам — представлена в романе в двух своих вариантах. Первый вариант можно назвать достаточно мягким —
это тюремные «кормушки», миски с пустой баландой. В этих
описаниях преобладают образы унижения и подавления человеческого достоинства:
Вносился в камеру в дымящемся бачке бульон из ихтиозавра или силосная окрошка — арестанты забирались с ногами
на щиты, из-за тесноты поджимали колени к груди и, опершись
еще передними лапами около задних, в этих собачьих телоположениях… зорко, как дворняжки, следили за справедливостью
разливки хлебова по мискам.
3 Ф. М. Достоевский, «Братья Карамазовы». Книга I-X, в: Полное собра-
ние сочинений в 30 тт. Художественные произведения, М., 1976, т. 14,
с. 231.
225
образы трапезы в словесности
Овсяная каша с добавкой, картошка, похожая на самое
себя, и даже с солью, куриная лапша и тефтели с рисом
(и даже благословение трапезы священником) — эта «благородная» пища появляется только в день посещения тюрьмы
госпожой Рузвельт, если вспомнить сочиненное арестантами пародийное повествование «Улыбка Будды». Правда,
и в этот день заключенным напомнили все-таки об их статусе: оставили без компота, так как день был будний.
Второй вариант не просто жесткий, а изуверски-жестокий, доводивший заключенных до сумасшествия. Он практиковался на таинственной сухановской даче («безысходная
зловещая подмосковная тюрьма, откуда многие уходили в могилу или в сумасшедший дом»). Здесь арестантов кормили не
грубой тяжелой пищей, а «ароматной нежной»:
Пытка состояла в порциях: заключенным приносили полблюдечка бульона, одну восьмую часть котлеты, две стружки
жареного картофеля. Не кормили — напоминали об утерянном.
Это было много надсаднее, чем миска пустой баланды, и тоже
помогало сводить с ума.
Образы «трапез» вплетены и в романное повествование
о других героях. Предметом развернутого изображения и осмысления становятся рождественский вечер, именины Глеба Нержина в «шарашке» и «последний обед» перед отправлением
в лагерь. Общий смысл этих образов выражен через пословицу,
которую приводит Хоробров: «Лучше хлеб с водой, чем пирог
с бедой». В этих трапезах ощущается счастье и бесстрашие людей, утративших все, но сохранивших мир с самими собой.
В главе «Протестантское Рождество» рассказывается, как
немецкие и латышские арестанты отмечают великий праздник. Елкой здесь служит «сосновая веточка, воткнутая в щель
табуретки», столом — сдвинутые тумбочки, угощеньем — рыбные консервы, кофе и самодельный торт. По горькой иро-
226
Трапеза в стране ГУЛАГа
нии судьбы здание шарашки находится в помещении семинарии, приспособленном под тюрьму. Камерой стало
и предалтарное пространство семинарской церкви, а двери,
которые вели на работу, арестанты иронично переименовали «царскими вратами». То, что когда-то было для людей
земным преддверием рая (церковь и ее ценности), превратилось в «круг ада». Вместе с тем примиряющий характер Рождества ощущается и в этом эпизоде. Участники праздника
стараются избегать спорных тем или конфликтных ситуаций. При этом в праздновании Рождества объединяются не
только верующие и не только зэки, но и слуги сталинского
режима, как, например, Климентьев, разрешивший елку.
Именины Нержина — часть быта марфинской шарашки,
лишенного всякой прочности и уюта, в чем-то подобны
празднованию Рождества. Вместо стола — составленные вместе тумбочки неодинаковой высоты, вместо скатерти — ярко-зеленая трофейная бумага. Именинник занимает место
на подоконнике, его гости — на кроватях. Вместо закуски
на «столе» оказываются печенье, тянучка, вместо бокалов —
бумажные, пластиковые и стеклянные стаканчики, вместо
вина — малоалкогольная жидкость, которая однако «с нетерпением ожидалась».
Тайный характер этой пиршественной радости тоже заставляет вспомнить о скудной и бедной обстановке Рождества. Вместе с тем в описании именин главного героя просматриваются черты и другой традиции. Так, Нержин
останавливает воспоминания друзей о «пиршественных столах» на воле: «Не все так черно в нашей жизни! Вот именно
этого вида счастья — мужского вольного лицейского стола,
обмена свободными мыслями без боязни, без укрыва — этого
счастья ведь не было у нас на воле?» Именины, таким образом, оказываются проявлением братства, знаком тайной свободы. Они восходят к лицейским пирам А. С. Пушкина и помогают в «немой борьбе» с режимом.
227
образы трапезы в словесности
Исполнено глубокого смысла и описание последнего
обеда арестантов перед этапом. Обед предваряется маленьким бунтом, так как заключенных в этот день «со снабжения
сняли». Трапеза переживается как заговенье перед «постом»
жизни на этапе. Она проходит в полном молчании, в сопровождении несложных мыслей, полностью сосредоточенных
на каждой детали самого процесса поглощения пищи: «вот
наварный суп, несколько жидковатый, но с ощутимым мясным духом; вот эту ложку, и еще эту с жировыми звездочками
и белыми разваренными волокнами я отправляю в себя; теплой влагой она проходит по пищеводу, опускается в желудок — а кровь и мускулы мои заранее ликуют, предвидя новую
силу и новое пополнение». Сообщается также, что арестантов второго лишили, третьего вообще не дали, а отправили
на этап в машинах с иронически-зловещими надписями на
четырех языках, снова содержащими образы еды, — «хлеб»
и «мясо».
Образ последнего обеда многозначен. Во-первых, в нем
отчетливо проступают черты Тайной Вечери как собрания
перед последними испытаниями и страданиями. Во-вторых,
здесь кроется важная социально-философская мысль, полемичная по отношению к «передовому мировоззрению»
с его якобы романтическоими устремлениями и презрением
к обыкновенному, стабильному. Не случайно Нержин вспоминает русскую пословицу — «для мяса люди замуж идут,
для щей женятся», подчеркивая в ней отсутствие лукавства
и «выкорчивания из себя обязательно высоких стремлений». Одновременно Солженицын показывает, что при сталинском режиме людей очищали «от наклонности к оседлой
жизни, от тяготения к мещанскому уюту», от любой надежды
на что-то прочное и устойчивое, символом чего всегда была
трапеза.
Житейской оседлостью, однако, лучшие герои Солженицына могут поступиться в том случае, если стремление к бла-
228
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]