Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:«Пир – это лучший образ счастья». Образы трапезы в богословии и культуре
.pdf
Трапеза в художественном мире драматургии А. Н. Островского
я Бога возблагодарю. Брат! и моя слеза до неба дойдет! Что он
беден-то! Эх, кабы я беден был, я бы человек был. Бедность
не порок.
Таковы предварительные суждения к теме, требующей
подробных специальных исследований на материале всего
творчества выдающегося русского драматурга.
Любовь Кихней
Метафора зерна в стихотворении
О. Мандельштама «Люблю под
сводами седыя тишины…»
стихотворении «Люблю под сводами седыя тишины…»
В
(1921–1922) Осип Мандельштам, обращаясь к Исаакиевскому собору, казалось бы, превозносит его над соборами
Софии и Петра, воспетыми в «Камне»: «Не к вам влечется
дух в годины тяжких бед…» Но это предпочтение мнимое:
строфой выше Мандельштам говорит об этих соборах как
о величайших хранителях христианских ценностей:
Соборы вечные Софии и Петра,
Амбары воздуха и света,
Зернохранилища вселенского добра
1
И риги Новаго Завета
1 О. Мандельштам, Сочинения в двух томах / Сост. П. М. Нерлера,
С. С. Аверинцева, М.: Художественная литература, 1990, т. 1, с. 137.
В дальнейшем ссылки на это издание даются в тексте статьи в скобках с указанием тома и страницы.
.
180
Метафора зерна в стихотворении О. Мандельштама
При этом в топике «вечных соборов» на первый план
выходит не архитектурная составляющая, как это было
в «Камне», а семантика помещения для хранения зерна.
Образы той же семантической парадигмы присутствуют
в последней строфе, но они относятся уже к Исаакиевскому собору:
…И сохранилось свыше меры
В прохладных житницах, в глубоких закромах
Зерно глубокой, полной веры.
Таким образом, в стихотворении метафорически реализуется почти весь синонимический ряд, связанный с семантикой зернового хранилища. При этом обращает на себя
внимание фоносемантическая гомология образов: собор —
амбар (общая сема — помещение для хранения <зернового хлеба /
веры>), которая, возможно, натолкнула Мандельштама на выстраивание метафорической парадигмы, в центре которой
стоит метафора зерна. Зернохранилищная семантика, объединяющая все три собора, упоминаемые Мандельштамом
в стихотворении «Люблю под сводами седыя тишины…»,
подтверждает мысль Кирилла Тарановского о том, что поэт
в этом стихотворении «не отдает предпочтение русскому
2
православию, а возвращается «к общехристианской теме»
.
Но тогда возникает вопрос: по какому критерию поэт противопоставляет петербургский собор соборам Европы?
Нам представляется, что Мандельштам здесь выстраивает
историософскую модель. Первым архитектурным символом
христианства был собор Святого Петра в Риме (в данном контексте это не символ католицизма, а изначальный оплот христианской Церкви, основанной святым Петром. После того,
2 К. Тарановский, «Очерки о поэзии Мандельштама», в: его же,
О поэзии и поэтике, М., 2000, с. 184.
181
образы трапезы в словесности
как Рим пришел в упадок, вселенским центром христианства
становится Константинополь (не случайно с VI в. за Константинопольским патриархатом был закреплён почётный титул «вселенский»). А главным символом христианства становится собор Святой Софии. Но после Османского завоевания
и падения Константинополя Византийская церковь утрачивает свое вселенское значение. Соответственно, и собор АйяСофия, обращенный с 1453 года в мечеть, уже не мог служить
архитектурным символом христианской веры.
И тогда, согласно авторской логике, следующим оплотом христианства становится Россия. При этом Третьим Ри-
мом оказывается вовсе не Москва (вспомним его стихотворение 1918 года «Все чуждо нам в столице непотребной»,
негативно оценивающее Москву), а Санкт-Петербург, который, как Рим и Константинополь, являлся столицей великой
империи (кроме того, был ономастически связан с основателем христианской церкви — Святым Петром).
А главным кафедральным храмом Российской империи был Исаакиевский собор, который в сознании Мандельштама оказывается третьим — после собора Святого
Петра и Айя-Софии — архитектурным символом христианства. Подобная трактовка соответствует «соборным» (экуменическим по своей сути) представлениям Мандельштама
о единстве христианской церкви, согласно которым конфессиональные различия церквей есть проявление исторического развития человечества. Согласно концепции
Владимира Соловьева (от которого, Мандельштам, по всей
вероятности, и воспринял идею церковно-религиозного всеединства), Вселенская церковь связывается с наличием все-
3
ленской религии и универсального вселенского создания
.
3 См.: Вл. Соловьев, «Россия и Вселенская Церковь» — [Электронный
ресурс] — http://krotov.info/library/18_s/solovyov/11_143.html
(Библиотека Якова Кротова) (дата обращения: 20.12. 2012). Заголо-
вок с экрана.
182
Метафора зерна в стихотворении О. Мандельштама
Первостепенная роль Русской церкви в современной
исторической ситуации, по Мандельштаму, связана с трагедией, постигшей Россию в конце 1910-х — начале 1920-х
годов, и как следствие: особой — жертвенной
4
— миссией рус-
ского православия. При этом большевистский террор (первыми жертвами которого стала российская интеллигенция
и Русская церковь) вызывает у Мандельштама аналогии с катакомбной церковью первохристиан, а сам «трогательный
чин» — ассоциации с проповедями и чудесами Иисуса Христа
в Капернауме. Мандельштам в пространстве русского православного храма ощущает непрерывность линии апостольского служения. Отсюда образы «генисаретского мрака»
и «ветхого невода», отсылающие к евангельским эпизодам:
ведь именно на Геннисаретском озере (Галилейском море),
5
согласно евангелистской традиции, рыбачили апостолы
.
Но есть еще одна причина влечения духа «в годину тяжких бед» к православному Исакию. Она кроется в следующей
формуле: «Зане свободен раб, преодолевший страх…», отсылающей к евангельскому претексту. Сравни в послании
апостола Павла: «Потому что вы не приняли духа рабства,
чтобы опять жить в страхе, но приняли Духа усыновления.
Которым взываем: «Авва, Отче!» (Рим 8:15).
Не менее важны здесь и подтекстовые отсылки к Ветхому
Завету, которые могут быть поняты только в контексте церков-
4 Возможно, тот факт, что мотив жертвенности имплицитно связан
с центральным образом стихотворения — Исаакиевским собором.
В выборе Исаакия как темы стихотворения, возможно, скрыт
и ономастический код, отсылающий к известному ветхозаветному
преданию о принесении в жертву Исаака.
5 Ср.: «Проходя же близ моря Галилейского, увидел Симона и Ан-
дрея, брата его, закидывающих сети в море, ибо они были рыболо-
вы. И сказал им Иисус: идите за Мною, и Я сделаю, что вы будете
ловцами человеков. И они тотчас, оставив свои сети, последовали
за Ним. И, пройдя оттуда немного, Он увидел Иакова Зеведеева
и Иоанна, брата его, также в лодке починивающих сети; и тотчас
призвал их. И они, оставив отца своего Зеведея в лодке с работни-
ками, последовали за Ним (Мк 1:16–20).
183
образы трапезы в словесности
ного ритуала. Дело в том, что в стихотворении упоминаются
службы, свершаемые в Страстную неделю Великого поста:
Люблю священника неторопливый шаг,
Широкий вынос плащаницы
И в ветхом неводе Генисаретский мрак
Великопостныя седмицы.
В начале Страстной недели — в Великий понедельник —
церковь воспоминает целомудренного Иосифа, видя в нем
ветхозаветный прообраз Иисуса Христа.
Именно на этом интертекстуальном коде зиждутся многочисленные зерновые метафоры стихотворения («зернохранилища вселенского добра», «риги Новаго Завета», «прохладные житницы», «глубокие закрома», «зерно глубокой,
полной веры»). Эти образы спроецированы на Ветхий Завет, а точнее — на 41 главу Быт, где повествуется о спасении
Иосифом от голода египтян и чужеземцев. Сравни:
…и наступили семь лет голода, как сказал Иосиф. И был голод во всех землях, а во всей земле Египетской был хлеб. Но
когда и вся земля Египетская начала терпеть голод, то народ
начал вопиять к фараону о хлебе. И сказал фараон всем Египтянам: пойдите к Иосифу и делайте, что он вам скажет. И был голод по всей земле; и отворил Иосиф все житницы, и стал продавать хлеб Египтянам. Голод же усиливался в земле Египетской.
И из всех стран приходили в Египет покупать хлеб у Иосифа,
ибо голод усилился по всей земле (Быт 41: 54–57).
Возникает аналогия: христианская церковь, метонимиче-
ским воплощением которой служат «соборы вечные Софии
и Петра», и особенно выделенный на их фоне Исаакиевский
собор, в «годины тяжких бед» сохраняет «зерно глубокой,
полной веры», как когда-то Иосиф Прекрасный сохранил
184
Метафора зерна в стихотворении О. Мандельштама
зерно в житницах фараона. Этот библейский герой сумел сберечь свою веру и внутреннюю свободу в египетском плену, более того, он спас от голода своих соотечественников и единоверцев, питая их запасами зерна в течение «семи тощих лет».
Заметим, что появление образной параллели с ветхозаветным Иосифом обусловлено и экстралингвистическими
факторами. Мы имеем в виду голод Поволжья, который вызвал в памяти Мандельштама «семь тощих лет» библейского
предания. Напомним, что русская православная церковь выступила инициатором борьбы с голодом и много сделала для
голодающего народа. Но именно она стала объектом жесто-
6
ких притеснений со стороны светских властей
. И именно ее
священники оказали сопротивление богоборческой власти,
жертвуя своей свободой и жизнью…
Аналогия с Иосифом, терпящим гонения в египетском
плену и помогающим голодным, достаточно прозрачна… Не
случайно в точке наложения внетекстовой реальности на
ветхозаветное предание возникает формула: «Зане свободен
раб, преодолевший страх», отсылающая и к подневольному
состоянию Иосифа, и к страданиям соотечественников,
в одночасье лишенных свободы. Но в финале стихотворе-
6 Ср.: «РПЦ не осталась в стороне от народного бедствия: 22 авгу-
ста 1921 года Патриарх Тихон выпустил Послание, в котором при-
зывал верующих людей всех конфессий, как в России, так и во всем
мире к помощи голодающим. <…> К февралю 1922 года Церковь
собрала более 8 млн. 962 тыс. рублей, — огромную по тем временам
сумму, не считая драгоценностей и натуральней помощи голодаю-
щим. <…> 26 февраля вышел декрет ВЦИК, который аннулировал
добровольный характер пожертвований: местным Советам пред-
писывалось изъятие всех драгоценностей, не исключая и предме-
тов, имеющих богослужебное значение. 15 (28) февраля Патриарх
выпустил послание, в котором выразил протест против того, что
правительство, не обращая внимания на борьбу Церкви с голодом,
принуждает её совершать канонические преступления» (О. Губ-
кин, «Русская Православная Церковь под игом богоборческой вла-
сти в период с 1917 по 1941 годы», СПб., 2006. — [Электронный ре-
сурс] — http://sir35.ru/Orthodoxy/Ch_606.htm (дата обращения
07.02.2014).
185
образы трапезы в словесности
ния выходит на поверхность еще одна скрытая в подтексте
мысль: преодолеть страх (и обрести свободу) помогает сохраненная (наподобие припасенного Иосифом на черный
день зерна) вера:
…И сохранилось свыше меры
В прохладных житницах, в глубоких закромах
Зерно глубокой, полной веры.
Обращает на себя дата написания стихотворения —
весна 1921 и весна 1922. Это двойной пик голода Поволжья,
обострявшегося именно весной, когда старые запасы уже
кончились, а до нового урожая еще далеко. Кроме того, в декабре 1921 года издан знаменитый декрет об изъятии церковных ценностей, инспирированный Лениным, который
воспользовался народным несчастьем для борьбы с русской
церковью и ограбления храмов. Так что «година тяжких бед»
и «несчастья волчий след» — авторская отсылка к этим трагедиям. Поэт именно тогда заявляет о «влечении духа» в православный храм и клянется в верности («вовеки не изменим»)
русской церкви, реально помогавшей голодающим.
И Мандельштам всей системой зерновых метафор, пронизывающих смысловое пространство стихотворения,
как бы завершает это сопоставление: как Иосиф во время семилетнего голода питал всех, притекавших к нему за хлебом;
так и Иисус Христос сделался для нас небесным хлебом для
вечной жизни.
Итак, Мандельштам в стихотворении «Люблю под сводами седыя тишины…» говорит о сохранении и приумножении веры как залоге освобождения, как бы следуя этимологии имени Иосиф (Ср.: Он <т. е. Бог> приумножит). Но это
приумножение достигается через страдание и смерть. Не
случайно кульминационным эпизодом лирического сюжета
стихотворения становится «широкий вынос плащаницы»,
186
Метафора зерна в стихотворении О. Мандельштама
отсылающий к богослужению в Великую пятницу, символизирующему кульминационный момент Священной Истории — Страсти Господни.
При тоталитарной власти христианство и культура
(а Мандельштам эти понятия в статье «Слово и культура» отождествляет) оказывается под угрозой и вынуждено как бы
умереть: уйти в подполье, чтобы впоследствии воскреснуть.
Проводя аналогию современной эпохи (когда преследуется
и уничтожается и религия, и культура) с эпохой преследования первохристиан, Мандельштам приходит к мысли, что
русская культура становится катакомбной церковью.
Вот почему метафора зерна в ореоле дважды повторенного
эпитета «глубокий» (глубокие закрома, глубокая вера) и в сопряжении со сквозным мотивом смерти Спасителя как неотъемлемым атрибутом Страстной пятницы (ознаменованной ритуалом «выносы плащаницы»), в финальной строфе обретает
новую смысловую перспективу. В подтексте здесь явная отсылка к евангельской притче о «пшеничном зерне», которое,
если «пав в землю, не умрет, то останется одно; а если умрет,
то принесет много плода» (Ин 12:24). Вместе с тем ключевые метафоры стихотворения восходят и к другому евангельскому сравнению: «Лопата Его в руке Его, и Он очистит гумно
Свое и соберет пшеницу Свою в житницу, а солому сожжет огнем неугасимым» (Матф 3:12) <курсив мой — Л. Г.>.
В поэзии Мандельштама 1920-х годов зерновые метафоры
включаются, с одной стороны, в хлебную парадигму, а с другой, выступают в бинарной оппозиции с семантикой соломы
как символом убывания, усыхания жизни. При этом хлеб воспринимается как атрибут сакральной еды, Евхаристии.
Следует отметить, что изоморфизм понятий слово и хлеб
развернут в статьях Мандельштама «Слово и культура» (1921)
и «Пшеница человеческая». Е. А. Тоддес, анализируя символические смыслы зерна, пшеницы, нивы как ключевых образов
этой статьи, пишет: «Через мифологему хлеба, через сквоз-
187
образы трапезы в словесности
ные или локальные метафоры кодируются различные фено-
7
мены культуры, в том числе и поэтическое слово»
.
В статье «Слово и культура» объединяющим началом
слова и хлеба становится страдание (ср.: «В жизни слова наступила героическая эра. Слово — плоть и хлеб. Оно разделяет участь хлеба и плоти: страдание», 2, 170), что от ссылает к магистральному мотиву «искупительной жертвы»
в стихотворении «Люблю под сводами седыя тишины…»
Но поскольку слово Мандельштам отождествляет с хлебом,
то возможна и обратная зависимость: хлеб утоляет «не только
физический, но и духовный голод» (2, 168). Отсюда семантическая гомология хлеба (колобка) — со словом; каравая — с собо-
ром. Сравни в стихотворении «Как растет хлебов опара…»:
Словно хлебные Софии
С херувимского стола
Круглым жаром налитые
Подымают купола.
Чтобы силой или лаской
Чудный выманить припек,
Время — царственный подпасок —
Ловит слово-колобок…
(1, 142)
Отождествление хлеба со словом, воплощенное в обратимой метафоре, распространяется и на всю словесно-хлебную
парадигму творчества Мандельштама. Слово может утолять
голод, иметь припек, быть черствым. Но тогда с черствым хле-
бом может отождествляться и носитель Слова — Поэт, до тех
пор, пока он не востребован временем:
7 Е. А. Тоддес, «Статья «Пшеница человеческая» в творчестве Ман-
дельштама начала 20-х годов», в: Тыняновский сборник. Третьи Тыня-
новские чтения, Рига, 1988, с. 185.
188
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]