Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:«Свои» и «Чужие» Франция перед лицом вторжения в 1814 году
.pdf
1812
эпоха
САРАТОВСКИЙ НАЦИОНАЛЬНЫЙ
ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИЙ
ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ
ИМЕНИ Н. Г. ЧЕРНЫШЕВСКОГО
А. В. Гладышев
«Свои»
и «Чужие»
Франция
перед лицом
вторжения
в 1814 году
РОССПЭН
Москва
2023
УДК 323.2(44)"1814"
ББК 66.3(4Фра)6
Г52
Исследование выполнено при финансовой поддержке
Российского научного фонда, проект № 20-18-00113
Рецензент д. и. н. А. В. Чудинов
Идея проекта «Эпоха 1812 года» — А. К. Сорокин
Гладышев А. В.
Г52
«Свои» и «Чужие»: Франция перед лицом вторжения в
1814 году / А. В. Гладышев. – М. : Политическая энциклопедия, 2023. – 302 с. – (Эпоха 1812 года).
ISBN 978-5-8243-2545-4
Оппозиция «свой – чужой» выполняла и выполняет различные
функции – от консолидации общества в борьбе с общим врагом до
разделения государства на два враждебных лагеря. Понятие «чужой»
в практике идентификации оказывается весьма релятивно и ситуационно. Границы, отличающие «своих» от «чужих», текучи, они изменяются от эпохи к эпохе, зависят от массы обстоятельств и условий, модифицируются под влиянием реального общения с «другим».
На закате империи Наполеона во Франции было много различных недовольных его режимом. Перед лицом вторжения союзников
на территорию Франции происходило превращение «своих» в «чужих», а «чужих» в «своих». Понятия «друзей» и «врагов» стали весьма относительными в условиях военной оккупации, о чем свидетельствует самопрезентация французских роялистов той поры именно
как «патриотов» Франции. Все смешалось зимой 1814 г. во Франции:
и «свои», и «чужие», и «роялисты-коллаборационисты», и «разбойники-казаки».
ISBN 978-5-8243-2545-4
УДК 323.2(44)"1814"
ББК 66.3(4Фра)6
© Гладышев А. В., 2023
© Политическая энциклопедия, 2023
Наступил вечер великого дня, в который Арапов
должен был вести Розанова к своим людям и при этом
случае показать чужого человека.
Лесков Н. С. Некуда
ПРЕДИСЛОВИЕ
1814 г. стал годом краха одной из самых знаменитых империй
Нового времени. Падение Наполеона и возвращение Бурбонов на
французский престол уже некоторыми современниками представлялось как поворотный момент, как восстановление «цепочки времен»,
в которой опыт Революции и Империи выглядел как нарушение
естественного хода истории1. Поэтому события этого года (равно как
и 1815 г.2) сегодня историками вписываются в рамки исследования
проблемы континуитета/дисконтинуитета в истории3.
Столь кардинальная смена режимов почти всегда сопровождается
определенной сменой ценностей, и французам пришлось в этом отношении хотя бы внешне «переобуться», «переодеться» и «перекраситься»: кто-то сделал это чуть раньше, опережая политические пертурбации, кто-то сделал это, искренне радуясь, кто-то мимикрировал
уже по привычке, ну а кто-то просто терпел и сожалел. Таким образом, вопрос о прерывности/непрерывности может быть перенесен в
плоскость истории политических «флюгеров», которые олицетворяют личную и институциональную преемственность между Империей
и Реставрациями, а также показывают различные стратегии адаптации к новым политическим обстоятельствам и переосмысления ин-
1
Специальный выпуск журнала «Наполеоника. Ревю» так и называется:
«1814, поворотный год». См.: Napoleonica. La Revue. 2015. N 1 (22).
2
Chopelin P., Crépin A., De Francesco A., Hême de Lacotte R., McPhee P.,
Moullier I., Schönpflug D. 1815 début de l’histoire «contemporaine»? // Annales
historiques de la Révolution française. 2014. N 4 (378). Р. 119–149.
3
См. специальный выпуск, посвященный этому вопросу: Revue d’histoire
du XIXe siècle. 2014. N 49.
3
дивидуального прошлого. 1814–1815 гг. стали временем, когда в сознании французов «свои» и «чужие» менялись местами, когда в силу
обстоятельств необходимость идентификации и самоидентификации возросла и вступила в противоречие с релятивизмом политического понятийного аппарата.
Вторжение союзников на территорию страны и крах имперского
режима вызвали большую публикационную активность. Уже современники пытались в своих многочисленных нарративах понять или
оправдать то, что еще несколько месяцев назад казалось немыслимым. Эта сверхзадача подпитывала энергию и последующих поколений историков, как бы глубоко они ни погружались в изучение частных случаев, в истории отдельно взятых коммун, в пыль местных архивов. Французских историков привлекала история «кампании
1814 года», под которой имелись в виду сражения на северо-востоке
Франции под непосредственным предводительством Наполеона I,
хотя, возможно, правильнее было бы говорить о «кампаниях 1814 года» (в Италии, Бельгии, на Юге Франции и т. д.). В подавляющем
большинстве работ, включая «классические» труды А. Тьера,
А. Сореля и А. Уссэ, был сделан акцент на чисто военном аспекте
кампании 1814 г. Но за ссылками исследователей на архивы и хитроумием выводов по тому или иному конкретному сюжету стоял один
из самых дискутируемых вопросов – вопрос о соотношении объективных и субъективных факторов в смене режимов. Окончательное военное поражение Наполеона объяснялось набором причин, среди которых выделялись неготовность страны к войне, нежелание народа воевать, предательство и заговоры.
Одни французские военные историки, как, например, Жан Тири
или Юбер Камон, писали о кампании 1814 г., превознося гений императора и самоотверженность солдат: «Никогда Наполеон не был
столь велик, как тогда, и ни один генерал никогда не был так велик»
1
Они довольно упрощенно представляли дело так, что только с помо-
.
1
Thiry J. La campagne de France de 1814. Paris, 1940; Camon H. La Guerre
napoléonienne. Précis des campagnes. 2 v. Paris, 1903. T. 2. P. 158. Библиографию
350 работ на французском, английском и немецком языках о кампании
1814 г. см.: Prévot Ch. Les campagnes de France, janvier – avril 1814. Orientations
bibliographiques // Napoleonica. La Revue. 2014/1. N 19. Р. 79–105. Бруно Колсон посвятил статью изложению взглядов на кампанию 1814 г. «военных
мыслителей», как современников Наполеона, так и военных ХХ в.:
Ш.-Ж. де Линя, Г. Жомини, К. фон Клаузевица, Ф. Фоша. Ж. Колена, Ж. Дельмаса. См.: Colson B. Napoléon et la campagne de France dans la pensée militaire //
1814. La campagne de France. Actes du colloque international de Troyes, 1
3 octobre 2014 / sous dir. P. Gueniffey, P. Branda. Paris, 2016. Р. 55–70.
4
er
щью предательства можно было победить этого супермена
1
. Другие
предпочитали (и предпочитают сегодня) вести речь не о предательстве и неспособности маршалов, а об усталости народа от войны.
Измена, о чем говорил и сам Наполеон, и писали некоторые исследователи, сегодня больше не рассматривается историками как
причина поражения 1814 г. Сегодня больше пишут, как, например,
Паскаль Сир, о «заранее проигранной ситуации», «замешательстве
чиновников», об отсутствии во Франции средств для продолжения
сопротивления вследствие недостатков логистики наполеоновской
системы администрирования2. Под недостатками наполеоновской
системы администрирования здесь понимается первородный грех
жесткой вертикали власти в забюрократизированной системе: в условиях, когда все решения (включая даже не самые знаковые, а вполне обыденные) постоянно принимаются и контролируются первым
лицом, все меньше остается администраторов, готовых взять на себя
инициативу и ответственность. Проявились пороки администрирования в самой насущной тогда для Франции сфере – в подготовке к
новой кампании. Можно, конечно, спорить, что сыграло роковую
роль – недостатки системы управления, или истощение материальных, людских и нравственных ресурсов для продолжения войны, или
все, вместе взятое. Но факт остается фактом: Наполеон не получил
того, чего хотел, – новой Великой армии.
Плохое оснащение, плохое питание и плохая оплата – именно в
этих условиях французским солдатам, зачастую неопытным, придется сражаться с союзными войсками. Чтобы успокоить всех, Наполеон
может сказать: «60 000 человек и я – это 160 000», но Франция ему
больше не доверяет. Экономический кризис и тяжесть рекрутских
наборов лишили наполеоновский режим поддержки части горожан и
крестьян3.
Краеведы ХIХ в. часто начинали свои работы по кампании 1814 г.
с описания состояния общественного духа французов в той или иной
коммуне или департаменте. Со временем изучение состояния общественного духа становится самостоятельной проблемой4. С этой точ-
1
Ср.: Patat J.-P. 1814, trahisons et reniements. Paris, 2011.
2
Cyr P. La logistique de la campagne de 1814. La France de 1814 avait-elle les
moyens de poursuivre la résistance? // Napoleonica. La Revue. 2019/3. N 35.
Р. 40.
3
Lentz T. Nouvelle histoire du Premier Empire: l’effondrement du système
napoléonien, 1810–1814. Paris, 2004. Р. 500.
4
Perrin R. L’esprit public dans le département de la Meurthe de 1814 à 1816.
Paris; Nancy, 1913. См. также: Idem. L’esprit publique dans le départment de la
Meurthe de 1814 à 1816 // Annales de l’Est. 1913. T. 27. N 1. P. 3–123; Beaujot E.
5
ки зрения, это собственно Наполеон проиграл кампанию, но не французский народ: не участвовавший проиграть не может, и национальная чувствительность не воспаляется. И Тьер с Уссэ сто с лишним
лет назад, и Будон с Ленцем сегодня – все они пишут об усталости от
войны, почти всеобщем желании мира и, казалось бы, несовместимом с беспокойством за собственную жизнь и имущество «безразличии» французов
1
. Многочисленные свидетельства того, как местное
население собиралось где-нибудь на крепостных валах или на холмах, чтобы поглазеть на разворачивающееся сражение, говорят, вероятно, об отстраненности французов. А мы, возможно, слишком многого ждем от любопытных обывателей двухсотлетней давности.
Вступление союзников в Париж вызвало у большинства публики,
скорее, ощущение шоу, чем желание сопротивляться. Столичная повседневность кардинально не изменилась, она лишь окрасилась новыми красками. А для многих ужасный конец был уже предпочтительнее ужаса без конца.
Современные историки, как отмечает М.-П. Рей, демонстрируют
более широкий подход, вписывая военные действия 1814 г. во внутриполитические, геополитические, дипломатические аспекты. Сама
Рей акцентирует еще один «недооцененный как русскими, так и
французскими историками» аспект – идеологический. В центре ее
внимания «особенности взаимного восприятия сторон»2.
Предложенный М.-П. Рей исследовательский ракурс – свидетельство антропологического поворота в военной истории наполеоновских войн и в более широком смысле – проявление смещения интереса ученых от описания событий к исследованию отражения этих
событий в сознании людей3. Но такой подход, перенесение исследовательского интереса из области традиционной военной истории в
L’Esprit public dans le département du Nord au début de la Restauration // Revue
du Nord. 1933. N 74. Р. 81–124; N 75. Р. 185–210; Couteau C. L’Esprit public dans
l’arrondissement de Douai-Valenciennes de l’avènement de la Première
Restauration à la fin de l’occupation (1814–1818). Lille, 2000–2001; Bouchet de
Fareins S. Vous ne passerez pas! L’esprit de résistance au XIXe siècle: l’Ain face à
l’invasion autrichienne, 1814: essai historique. Marboz, 2007.
1
Houssaye H. 1814, histoire de la Campagne de France et la Chute de l’Empire.
Paris, 1888; Boudon J.-O. Napoléon et la campagne de France 1814. Paris, 2013.
2
Рей М.-П. 1814. Царь в Париже. М., 2017. С. 12.
3
Гладышев А. В. Антропологический поворот в военной истории // Диалог со временем. 2017. Вып. 59. С. 136–150; Он же. Оккупация как предмет
военно-антропологических исследований // Французский ежегодник 2018:
Межкультурные контакты в период иностранной оккупации. М., 2018.
С. 10–21.
6
область изучения сознания как комбатантов, так и гражданского населения, на наш взгляд, с одной стороны, не должен означать отказ
от необходимости, в отдельных случаях, конструирования событийной канвы. С другой, выделенные М.-П. Рей аспекты изучения кампании 1814 г. в современной историографии уже более многоплановы и детализированы
1
.
В начале ХХI в. лидер французского наполеоноведения Тьерри
Ленц, признавая, что Наполеону удавалось побеждать там, где этого
никто не ожидал, призывает взглянуть на ситуацию объективно. По
его мнению, надеяться на то, что после первых военных неудач союзники отступят обратно за Рейн (как после Вальми в 1792 г.) было
бессмысленно. Судьба империи решалась не только на полях сражений. 60 или 80 тысяч французских солдат не могли долго противостоять полумиллионной армии противника. Французская военная
машина сошла с рельсов2. Ленц акцентирует снижение популярности Наполеона и среди элит, и среди народа. Очередной массовый
призыв в армию и экономический кризис приводят к тому, что император все больше теряет своих сторонников и в городах, и в сельской
местности. Что могли решить маневры Наполеона, когда у французов налицо истощение энтузиазма, отвращение к войне, угасание доверия, наконец, ощущение, что все бесполезно, что это конец...3
1
Сегодня историки ставят вопрос о применимости к кампании 1814 г.
концепта «тотальная война», что подразумевает включение в исследовательское поле не только материальных аспектов насилия (людские или имущественные потери), но и аспектов идеологических, символических, связанных
с дискурсом и т. п. См.: Bell D. A. La Premiere guerre totale: l’Europe de Napoléon
et la naissance de la guerre moderne. Seyssellon, 2010; Gainot B. Les affrontements
militaires sous la Révolution et l’Empire: une «guerre totale»? // Revue d’histoire
moderne & contemporaine. 2012. N 59-2. P. 178–186; Hantraye J. Les enjeux de
l’invasion et de l’occupation de 1814 en France // Le Sud-Ouest, la France et
l’Europe à la fin de l’Empire napoléoniеn / sous dir. L. Coste. Pessac, 2015.
P. 143–144.
2
О неготовности тех или иных департаментов Франции к отражению
внешней агрессии писали много еще в XIX – начале ХХ в. Например: «Когда
в октябре 1813 г. французы отступили за Рейн, а войска союзников угрожали
вторжением, в департаменте Мёрт не было ничего, чтобы как-то сдержать это
вторжение. Арсеналы 4-го военного округа, штаб-квартира которого находилась в Нанси, были почти без оружия, боеприпасов и обмундирования. Три
крепости, защищавшие дорогу из Страсбурга на Париж, – Фальсбург, Марсаль и Туль – находились в состоянии полного запустения. Военные власти
занялись укреплением их только в январе 1814 г.». См.: Perrin R. L’esprit
public dans le département de la Meurthe… Р. 21.
3
Lentz T. Op. cit. Р. 497, 500, 522–523.
7
Другими словами, вопрос о судьбе Франции перед лицом вторжения
союзников приобретает философскую глубину: что усилия императора без энергии народа?
Или, как формулирует этот вопрос современный французский
политик и адвокат по образованию и, одновременно, историк кампании 1814 г. Ив Жего: «Страна не имела сил или желания?»
1
Жего пишет: «Общим лейтмотивом было слово “мир”. И это относилось не
только к откровенно роялистскому пригороду Парижа Сен-Жермен.
Об этом открыто говорили в кулуарах министерств и ассамблей, в
салонах у Талейрана или Камбасереса, среди армейских чинов или в
самых отдаленных провинциях. Усталость была всеобщей. <…>
Сложно говорить, что весь французский народ целиком отказался
поддерживать императора. Но, безусловно, из-за последствий затянувшегося экономического кризиса и наборов в армию лояльность
населения пошатнулась»2.
В тех же интонациях описывают состояние «духа» французов накануне вторжения союзников и другие современные французские
историки. Профессор университета Авиньона Натали Петито приводит несколько примеров (перечень этот достаточно произволен и может быть легко расширен) напряжения между центральной администрацией и местным населением: в начале января 1814 г. в Лионе изза стагнации экономики власти опасаются восстания рабочих, в
Па-де-Кале начинается движение недовольных наборами в армию,
во Франш-Конте и Лотарингии многие видят в пришествии союзников «час освобождения», большое недовольство местных функционеров и служащих текущим состоянием дел наблюдается в Буш-дюРон и т. д.3 Одновременно Н. Петито стремится показать, что уже сами современники событий полагали, что перед лицом грядущего
вторжения ключ к ситуации был в управлении общественным мнением. Это понимали и в лагере французов, и в лагере союзников, и в
лагере роялистов. В этой связи она приводит мнение бывшего члена
революционного Законодательного собрания и Совета 500 Антуана
Франсе (Français) из Нанта, который сообщал, что прекрасное состояние общественного духа эльзасцев контрастирует с индифферентностью вогезцев потому, что префект, сидящий в Эпинале, ничего не
делал для борьбы с распространением идей, враждебных режиму.
А. Франсе полагал, что все зависит от того, пользуется государство
авторитетом в том или ином месте или нет: «там, где префекты взяли
1
Jégo Y. La campagne de France 1814. Paris, 2013. Р. 33.
2
Ibid. Р. 37.
3
Petiteau N. Les Français et l’Empire (1799–1815). Paris, 2008. Р. 230.
8
на себя задачу заставить уважать правительственные институты, народ не только не атаковал, но даже не осуждал их». Напротив, там,
где «магистраты» проявили снисходительность и позволили усомниться в принципах государственного устройства, произошли
«вскипания»
1
.
Делая вывод, Н. Петито прибегла к амбивалентному образу: у
французов не было единства ни в решительном отказе режиму в поддержке, ни в решительной поддержке этого режима2.
Профессор истории и географии, член Ассоциации градостроительства, культурного развития и социальной памяти департамента
Об Жан-Луи Пюдон, хоть и ставит во главу угла своего исследования3 мемориальное и антропологическое измерение кампании
1814 г., не обходится без ее общего обзора. Естественно, он останавливается и на вопросе о ситуации во Франции накануне вторжения
союзников, о перспективах сопротивления Наполеона, о состоянии
«духа» французов. Это состояние Ж.-Л. Пюдон емко характеризует
так: «Франция ушла в отставку». Союзники перед вторжением на
территорию Франции опасались проявления со стороны французов
чувства патриотизма и стремления к самозащите, которые они продемонстрировали в годы Революции. Но накануне вторжения даже
объективных условий для этого, как считает Пюдон, не было: была
высока «усталость населения», «крестьяне были мало расположены
сражаться». Причин тому Пюдон видит целый комплекс: экономический и демографический кризис4, деморализующие картины возвращающихся с фронтов обозов с ранеными и больными, которые к тому же распространяли болезни среди гражданского населения, страх
перед вторжением и почти всеобщее желание скорейшего мира5, ми-
1
Ibid. Р. 230–231. А. Х. Бенкендорф вспоминал: «Даже представители
властей стремились скорее парализовать возможности императора, чем
вновь помогать ему. Все устали от его военного деспотизма, его обещания
больше не могли обмануть никого, обаяние его непобедимости исчезло, вельможи империи уже высчитывали момент его падения». См.: Бенкендорф А. Х.
Воспоминания. 1802–1837. М., 2012. С. 247.
2
Petiteau N. Les Français et l’Empire... Р. 230.
3
Peudon J.-L. La campagne de 1814 récit et lieux de mémoire. Le jugement de
Clausewitz. Les rapports entre populations et troupes alliées. Paris, 2014.
4
«Journal de l’Empire» от 27 марта оговаривалась, что женщины и дети в
принципе могли бы заменить мужчин на весенних полевых работах, но, чтобы им пахать плугом, нужны лошади, которых, как и мужчин, не хватает.
Цит. по: Ibid. Р. 100.
5
Пюдон цитирует извлеченное им из архива письмо префекта департамента Об Шарля Каффарелли от 22 января 1814 г.: «Департамент дезоргани-
9
ролюбивые заявления союзников и не впечатляющие интонации
призывающих к оружию комиссаров Наполеона
1
. Но это не означает,
уточняет Пюдон, что большинство французов отвернулось от
Наполеона: большинство его поддерживало, но хотело мира.
Формула Пюдона, которой он объясняет политическую ситуацию в
целом во Франции: «Враждебность к войне, но не к Наполеону»2.
В своей диссертации, посвященной вопросу о состоянии общественного духа, С. Куто более осторожен: «Не все проявляли одинаковую привязанность к личности Императора, хотя все разделяли
стремление к миру»3.
Разговор о состоянии общественного духа французов накануне и
в ходе вторжения союзников – тема обширная и достойная отдельного обстоятельного исследования, которая связана с изучением наполеоновской и антинаполеоновской пропаганды, мобилизационных
усилий правительства по наборам в армию или организации национального восстания против захватчиков, случаев коллаборационизма, беспорядков или прямого вооруженного сопротивления наполеоновскому режиму. При этом лишь изображение пропаганды центральных властей выглядит относительно монолитно, во всех
остальных ракурсах картина крошится, требуя учета региональной
специфики или личностного фактора4. Марк Бланпен прав в том, что
зован, приближение врага заставляет каждого думать не об общественной
безопасности, а только о себе». См.: Peudon J.-L. Op. cit. Р. 102.
1
В целом эти «объективные» условия, в которых Наполеону предстояло
противостоять Европе, Пьер Бранда оценил следующим образом: «Можно
констатировать, что ситуация во Франции даже во времена Директории была а приори лучше, чем несколькими годами спустя, в конце Империи». См.:
Branda P. La fin de l’Empire en 1814 // 1814. La campagne en France. Actes du
colloque… Р. 33.
2
Peudon J.-L. Op. cit. Р. 104. Схожая формула встречалась еще в публикации Р. Перрена: несмотря на экономические трудности и религиозные противоречия в департаменте Мёрт, Наполеон все еще был популярен. Население
стремилось к миру, но не мыслило его без фигуры императора: «Патриотизм
и бонапартизм задремали, но они не были мертвы». Однако в данном случае
речь шла о настроениях в департаменте в 1813 г., накануне вторжения. См:
Perrin R. L’esprit publique dans le départment de la Meurthe… Р. 19.
3
Couteau C. Op. cit. Р. 10.
4
Локальный подход в ряде случаев позволяет существенно скорректировать бытующие в историографии представления об умонастроениях французов. Например, Пьер Хорн развенчивает миф о «покорности и послушности»
департамента Мозель наполеоновским властям, находя истоки этого мифа
еще в романах Эркмана и Шатриана, а развитие в идеологически ангажированных изысканиях таких мозельских историков, как Анри Контамин. См.:
10
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]