Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:«Пир – это лучший образ счастья». Образы трапезы в богословии и культуре
.pdf
Пути христианской праведности
В рассказе «Фигура» главный герой также остается в миру,
воспитывая чужого ребенка и демонстрируя пример христианского смирения и любви.
Разнообразный опыт христианской жизни, опыт любви
отразился в русской литературе XIX века в поразительном
разнообразии. Построение сюжетов мифологических и традиционно нарративных свидетельствуют об этом.
Светлана Мартьянова
Трапеза в художественном мире
драматургии А. Н. Островского
зображение трапез в художественном мире А. Н. Остров-
И
ского связано, во-первых, с особенностями драматического рода литературы с его вниманием к публичным формам
поведения людей, отмеченным театральностью; во-вторых,
с воздействием реалистической прозы XIX века (натуральная
школа, социально-психологический роман); в-третьих, с представлением писателя о задачах драматического искусства. По
словам А. И. Журавлевой, «основой всей деятельности писателя было безусловно твердое нравственное отношение к искусству как делу просвещения и наставления на путь добра, но
не с позиции Учителя и Пророка, а средствами художника: через показ жизни, житейских ситуаций и возникающих в них
нравственных коллизий. Можно вспомнить в связи с этим
принцип поучения через притчи, к которому обратился Христос и который запечатлен в Евангелии…»
1
1 А. И Журавлева, «Церковь и христианские ценности в художе-
ственном мире А. Н. Островского», в: А. И. Журавлева, Кое-что из
былого и дум: О русской литературе XIX века. М., 2013, с. 194.
170
Трапеза в художественном мире драматургии А. Н. Островского
Застолья и трапезы, являясь частью старомосковского
быта, неизменно воспроизводятся в пьесах как дореформенного, так и послереформенного периода творчества писателя. Именно из этих пьес мы узнаем, что старозаветное
купечество предпочитало по утрам пить чай с ватрушками,
хвалилось наливками, вареньем, «фрухтами преотменными»,
считало своей обязанностью «самоварчик согреть» для свахи,
а еще лучше предложить ей «бальсанцу с селедочкой».
В комедии «Свои люди — сочтемся» подробно изображается церемония угощения свахи со своей семиотикой поведения. Ритуал включает в себя неторопливый разговор, обсуждение посторонних предметов, пока собеседники не
подойдут к «делу». При этом стороны жениха и невесты стремились как можно щедрее «употчевать» сваху в суеверной надежде, что она поспособствует благополучной свадьбе. Так,
Аграфена Кондратьевна предлагает свахе выпить перед чаем
«бальсанцу» и с притворной скромностью уступает право сделать это первой. И жених, по словам Устиньи Наумовны, обошелся с ней со всей возможной почтительностью: «И кофию
велел, и ромку-то, а уж сухарей навалил — видимо-невидимо.
Кушайте, говорит, Устинья Наумовна!» Воссоздавая тонкости
свадебной «политики», Островский небольшим штрихом рисует особенности купеческого быта: «зелье» из винной конторы по причине «расхода большого» закупалось ведрами.
При этом изображение трапез в пьесах Островского
нельзя свести только к набору бытовых картин, изображающих, что и как ели представители купеческой, мещанской,
чиновничьей или дворянской среды. Застолья героев предстают в определенном эмоционально-ценностном освещении, выполняют нравоописательную и характерологическую функцию.
Первый и важнейший смысл трапез в пьесах драматурга — собрание «для компаньи» и задушевной беседы.
В комедии «Бедность не порок» изображается всеобщее
171
образы трапезы в словесности
угощение, сопровождаемое пением и весельем, на третий
день святок: «Говорят, без людей не пей, а при людях нужды
нет». Такие трапезы, несомненно, несут в себе идиллический потенциал.
В то же время изображенный Островским старомосковский мир таит в себе и разрушительное начало, связанное
прежде всего с недостаточной христианской просвещенностью, формальным благочестием. В обличении ложной набожности и разного рода суеверий немалая роль принадлежит образам еды. Внешне благочестивые купцы, крестящие
лоб по-старинному, великим постом чай с сахаром не пьют,
но при этом коммерческий обман грехом не считают; «поедом едят» ближних. Демонстрируя на словах и во внешнем
поведении старинное благочестие, герои Островского не
считают зазорным обращение к ворожеям. Так, в комедии
«На всякого мудреца довольно простоты» Городулин рассказывает о жене одного купца, просившей у ворожеи «приворотного зелья для мужа»: «ну, и сварили зелье по всем
правилам, на мадере: только одно забыли — спросить дозволение медицинской управы». Не удивительно, что муж
вскоре умер от этого «зелья».
Список хорошо известных небылиц героев Островского,
например, о том, что теперь для скорости «огненного змия
стали запрягать» и о том, что «Литва к нам с неба упала»,
можно дополнить рассуждениями недалекой Улиты Никитишны Толстогораздовой («Не сошлись характерами»). Героиня всерьез убеждает мужа, что чай грешно пить, «потому
как из некрещеной земли». Такое, с позволения сказать, богословие «чистой» и «нечистой» трапезы получает в репликах Улиты Никитишны свое развитие: поскольку чай «из
некрещеной земли», то его пьют не вовремя, когда идет вечерня или обедня. А вот хлеб едят вовремя именно потому,
что он происходит из крещеной земли, — уверенно сообщает
мужу недалекая купчиха.
172
Трапеза в художественном мире драматургии А. Н. Островского
Ведущая тема большинства пьес драматурга — тема «мещанина во дворянстве», открытая Мольером. О традициях
Ж.-Б. Мольера в комедии «Бедность не порок» писали доре-
2
волюционные литературоведы
, но после 1917 года интерес
к теме угас. Вместе с тем влияние Мольера прослеживается
и в других пьесах. Тип тщеславного и самолюбивого, неожиданно разбогатевшего и выбившегося в люди героя впервые
появляется в одной из ранних пьес «Семейная картина», порождая затем все новые и новые вариации. В комедии «Свои
люди — сочтемся» сразу несколько героев ведут себя по принципу «Не хочу быть черною крестьянкой — хочу быть столбовою дворянкой». По словам свахи Устиньи Наумовны,
«нынче заведение такое пошло, что всякая тебе лапотница
в дворянство норовит. Вот хоть бы и Алимпияда-то Самсоновна, конечно, дай ей бог доброго здоровья, жалует по-княжески, а происхождения-то небось хуже нашего. Отец-то,
Самсон Силыч, голицами торговал на Балчуге; добрые люди
Самсошкою звали, подзатыльниками кормили. Да и матушка-то Аграфена Кондратьевна чуть-чуть не паневница — из
Преображенского взята. А нажили капитал да в купцы вылезли, так и дочка в принцессы норовит. А все это денежки.
Вот я, чем хуже ее, а за ее же хвостом наблюдай. Воспитанья-то тоже не бог знает какого: пишет-то, как слон брюхом
ползает, по-французскому али на фортопьянах тоже сям,
тям, да и нет ничего; ну а танец-то отколоть — я и сама пыли
в нос пущу». Улита Никитишна в «Не сошлись характерами»
больше всего на свете мечтает стать «дамой».
В желании выбившихся в люди купцов возвыситься над
своей средой и превзойти дворян особая роль принадлежит
трапезам. В благородной дворянской среде, которой купечество себя противопоставляет и с которой тайно сопер-
2 М. Каган, «“Мещанин во дворянстве” Мольера и “Бедность не по-
рок” Островского», в: Филологические записки, 5–6 (1914), с. 776–792.
173
образы трапезы в словесности
ничает, предпочитают соус с подливкой, шампанское, а не
мадеру и наливки, поэтому все родное и привычное внезапно разбогатевшие купцы бездумно отвергают. Так, Гордей Торцов добивается одобрения нового порядка в своем
доме: «В другом месте за столом-то прислуживает молодец
в поддевке либо девка, а у меня фициянт в нитяных перчатках. Этот фициянт, он ученый, из Москвы, он все порядки
знает: где кому сесть, что делать. А у других что! Соберутся
в одну комнату, усядутся в кружок, песни запоют мужицкие.
Оно, конечно, и весело, да я считаю так, что это низко, никакого тону нет».
Образ «фициянта в нитяных перчатках» становится символом и вершиной благородства, знаком образованности
и в мечтах Липочки в «Своих людях…»: «Воображаю я себе:
вдруг за меня посватается военный, вдруг у нас парадный
сговор: горят везде свечки, ходят официанты в белых перчатках; я, натурально, в тюлевом либо в газовом платье, тут
вдруг заиграют вальс. А ну как я перед ним оконфужусь! Ах,
страм какой! Куда тогда деваться-то? Что он подумает? Вот,
скажет, дура необразованная!»
Жених Липочки Подхалюзин открыто презирает дворянскую культуру, умеющую ценить благородство, доброе имя,
скромность, приличие. Богатство не является в пределах дворянской культуры первой и наиважнейшей ценностью. Напротив, для мещанина во дворянстве важно продемонстрировать прежде всего богатство. Подхалюзин выдвигает свои
аргументы, прозвучавшие для Липочки весьма убедительно:
Ну, положим, Алимпияда Самсоновна, что вы выйдете и за
благородного — да что ж в этом будет толку-с? Только одна слава,
что барыня, а приятности никакой нет-с. Вы извольте рассудить-с: барыни-то часто сами на рынок пешком ходят-с. А если
и выедут-то куда, так только слава, что четверня-то, а хуже одной-с купеческой-то. Ей-богу, хуже-с. Одеваются тоже не больно
174
Трапеза в художественном мире драматургии А. Н. Островского
пышно-с. А если за меня-то вы, Алимпняда Самсоновна, выйдете-с, так первое слово: вы и дома-то будете в шелковых платьях
ходить-с, а в гости али в театр-с — окромя бархатных, и надевать не станем. В рассуждении шляпок или салопов — не будем
смотреть на разные дворянские приличия, а наденем какую чудней! Лошадей заведем орловских.
Тщеславные фантазии «мещан во дворянстве» у Островского переплетаются с высоким мнением о собственной образованности и представлениями о невежестве
окружающих. При этом «образованность» понимается как
стремление «всякую моду подражать». Проявлениями необразованности становятся и сертучишко ветхий, и мадера
вместо шампанского.
Цель и смысл поведения мещанина, попавшего в избранное общество, определяется словом, неоднократно встречающимся у Островского, — «повеличаться». Нередко персонажи Островского «величаются» над ближним: менее
удачливым купцом, братом-чиновником, человеком дворянского сословия.
Стремясь «повеличаться» над окружающими, герои Островского любят противопоставлять себя иностранцам,
чаще — немцам. Подхалюзин хвалится грабительскими принципами своей торговли, а Большов, по всей видимости одобряя его действия, отвечает: «Чай, брат, знаешь, как немцы
в магазинах наших бар обирают. Положим, что мы не немцы,
а христиане православные, да тоже пироги-то с начинкой
едим. Так ли, а?» На самом деле получается, что купцы, гордо
именующие себя «христианами православными», тоже обирают своих «бар», а немцев за это осуждают. Похожая ситуация изображена в «Семейной картине», где купец Антип
Антипыч Пузатов «немца Карла Иваныча рубликов на триста погрел», затем бесчестно обманул в суде и пообещал:
«И в другой раз тоже сделаю, коли векселя не возьмет».
175
образы трапезы в словесности
Нередко желание героя «повеличаться» над окружающими встречает достойный отпор в форме своего рода антитрапезы. Так, в первой пьесе «бальзаминовской» трилогии «Праздничный сон — до обеда» поверхностно понятая
образованность и подражание ей в соединении с неопытностью и обыкновенной глупостью становятся причиной
обмана, угрожающего бедой семейному благополучию. За
образованного и, как Миша Бальзаминов сам рекомендует
себя, человека со вкусом принимают обыкновенного «шатуна», рассчитывающего на случайный крупный выигрыш:
«Что служить-то! — говорит Бальзаминов. — Много ли я выслужу? А тут вдруг зацепишь мильон».
Неуеденов, подозревая обман, просит принести ему
орехи и камень и усаживается у окна, мимо которого ходит
Бальзаминов. В то время как племянница ослеплена ложным блеском, именно дядя проницательно распознает обман в претензиях Бальзаминовых на образованность и готов «антитрапезой» выразить свое презрение.
«Антитрапеза» предваряет сцену чайного застолья, в которой происходит разоблачение Бальзаминова. Источником комизма являются также застольные разговоры, которые ведутся со всей серьезностью: О Наполеоне, который
«опять на Москву идти хочет», о фараоне, который «по ночам с войском из моря стал выходить», о Царьграде как
«пупе земли».
Разговор о Наполеоне при всей его нелепости и комизме
в контексте эпизода оказывается далеко не случайным.
Именно в этой сцене Неуеденов объявляет подлинные причины стремления Бальзаминова к выгодной женитьбе. Это,
конечно же, не любовь, но и не богатство как таковое, а особый тип горделивой амбиции, высокомерия и самолюбия —
стремления «повеличаться» над своим братом, вынужденного долгим путем служения добиться «трудового хлеба»
и определенного положения в обществе.
176
Трапеза в художественном мире драматургии А. Н. Островского
Особого рода тему в художественном мире Островского составляет философия пьянства. Во-первых, мы
узнаем, что пьяные кутежи были чем-то обычным в кругу
действительно невежественных и грубых купцов, не знавших иных развлечений. Антип Антипыч в «Семейной картине» рассказывает о себе: «да ведь мы театров-то, друг,
не знали, у нас закатился в Марьину либо к цыганам в Грузины, да и пьянствуешь недели две беспросыпу»; Карп
Карпыч Толстогораздов в «Не сошлись характерами»,
заставая прислугу где-нибудь вдвоем, любит затевать
свадьбы, но не ради благочестия, а потому, что любит пображничать. Ширялов в «Семейной картине» лечится не
микстурой, а крепкими напитками и «пунштиком», придумывая благочестивое оправдание: «Да и никогда я, матушка, этими михстурами не лечился; этого греха на душу
не брал».
Во-вторых, в купеческой среде все-таки опасались выдать дочь замуж за пьяницу, но делали исключение, если
узнавали, что жених «во хмелю смирен». В-третьих, нередко именно пьяницы оказываются ловкими помощниками своих хозяев в нечистых делах. Таков Рисположенский в комедии «Свои люди — сочтемся», готовый
угождать и Большову и Подхалюзину за водочку, ссылаясь
при этом на свое «маленькое» положение и неприхотливость желаний:
Это водочка у вас? Я, Лазарь Елизарыч, рюмочку выпью.
Что-то руки стали трястись по утрам, особенно вот правая;
как писать что, Лазарь Елизарыч, так все левой придерживаю.
Ей-богу! А выпьешь водочки, словно лучше.
Но особенно яркое и сложное звучание тема пьянства
получает в образе Любима Торцова в комедии «Бедность не
порок». Брат Гордей, обличающий Любима за пьянство, сам
177
образы трапезы в словесности
во многом вместе со своим другом Африканом довел его до
подобного состояния. К тому же и сам Гордей, как сообщает
нам его жена, «теперь с этим Африканом пьют».
История Любима перекликается с евангельской притчей о блудном сыне, но имеет свои особенности. «Финал же этой остросовременной притчи, — пишет А. И. Журавлева, — противоположен евангельскому рассказу и его
древнерусским вариациям, где отец с распростертыми
объятиями встречает раскаявшегося сына. Гордей же (замещающий здесь отца) стыдится брата и не хочет иметь с ним
3
ничего общего»
. Добавим от себя, что по возвращении Любима в родной дом уже не легкомыслие молодого человека,
а гордое упорство, высокомерие, жестокосердие старшего
брата, возомнившего себя мещанином во дворянстве, становятся причиной пьянства младшего.
Пьянство Любима переплетается с юродством как формой социального обличения. По словам Егорушки, «на второй-то праздник дяденька Любим Карпыч обедал у нас, за
обедом-то захмелел, да и начал разные колена выкидывать,
да смешно таково. Я смешлив ведь больно, не вытерпел, так
и покатился со смеху, а уж на меня глядя и все».
Исповеди Любима Торцова Мите отчасти напоминают
исповедь Семена Мармеладова в «Преступлении и наказании» и таящимся за этой исповедью прозрением о Боже-
4
ственном суде и справедливости
:
О люди, люди! Любим Торцов пьяница, а лучше вас! Ведь
я народ обманывал: просил милостыню, а сам пропивал. Мне
работишку дадут; у меня будет свой горшок щей. Тогда-то
3 А. И. Журавлева, «Бедность не порок», в: А. Н. Островский, Энци-
клопедия / гл. ред. и сост. И. А. Овчинина. — Кострома, 2012, с. 50.
4 С. Сальвестрони, Библейские и святоотеческие источники романов До-
стоевского / Пер. с итальянского, СПб., 2001, с. 31.
178
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]