Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:«Пир – это лучший образ счастья». Образы трапезы в богословии и культуре
.pdf
Пути христианской праведности
новича Товстогуба с Пульхерией Ивановной Товстогубихой
знают и помнят не одно поколение читателей. Имена их (без
фамилий, как это характерно для персонажей мифологических) — имена нарицательные. Их помнят не как негативные
примеры впустую потраченных жизней, хотя никакие гражданские интересы героев не затрагивают, а как трогательные образцы любви и скромности, беззаветной преданности
супругов друг другу.
И здесь встает вопрос о характере их изображения и об
авторской оценке подобных героев.
И Гоголь, и Чавчавадзе отказываются от традиционного
типа наррации. Почти ничего не происходит, не только фабула, но и сюжет не развивается. «Афанасий Иванович женился тридцати лет, когда был молодцом и носил шитый
камзол; он даже увез довольно ловко Пульхерию Ивановну,
которую родственники не хотели отдавать за него; но и об
этом уже он очень мало помнил, по крайней мере никогда
не говорил о нем. Все эти давние, необыкновенные происшествия давно превратились или заменились спокойною
и уединенною жизнию, теми дремлющими и вместе какими-то гармоническими грезами, которые обращаете вы, сидя
на деревенском балконе, обращенном в сад, когда прекрасный дождь роскошно шумит, хлопая по древесным листьям,
стекая журчащими ручьями и наговаривая дрему на ваши
члены, а между тем радуга крадется из-за деревьев и в виде
полуразрушенного свода светит матовыми семью цветами на
1
небе»
. Гоголь отказывается от эффектного романтического
сюжета похищения невесты и рисует событие совершенно
обыденное — летний дождь. Но какими красками — «прекрас-
ный дождь роскошно шумит» и перед читателем возникает
картины «гармонических грез», которые и составляют пред-
1 Н. В. Гоголь, «Старосветские помещики», в: Собрание сочинений в ше-
сти томах, М., 1949, т. 2, с. 9–10.
159
образы трапезы в словесности
мет рассказа. Автор описывает самые прозаические вещи:
«Комната Пульхерии Ивановны была вся уставлена сундуками, ящиками, ящичками и сундучками. Множество узелков
и мешков с семенами, цветочными, огородными, арбузными,
висели по стенам. Множество клубков с разноцветной шерстью, лоскутков старинных платьев, шитых за полстолетия
прежде, были укладены по углам в сундучках и между сундуч-
2
ками»
. И среди этой разнообразной утвари и ветоши — поющие двери… Гоголь чередует лирические эпизоды с перечислительными и на последние падает свет авторской нежности.
Повесть состоит из каких-то отдельных картин, даже картинок, которые сменяют друг друга.
Но вот автор доходит до важнейшей характеристики персонажей, до разговоров героев: «А что, Пульхерия Ивановна,
может быть, пора закусить чего-нибудь?» — «Чего же бы теперь Афанасий Иванович, закусить? Разве коржиков с салом, или пирожков с маком, или, может быть, рыжиков соленых?» — «Пожалуй, хоть и рыжиков, или пирожков», отвечал
3
Афанасий Иванович
». Диалог констатирует уже известное
читателю. И даже спора не возникает, одно списочное перечисление согласного во всем с женой Афанасия Ивановича.
Если мы обратимся к повести Ильи Чавчавадзе «Человек ли он?», которая несколько больше по объему, здесь
также описание еды занимает большое место. Но молодой
Чавчавадзе (автору в пору написания был 21 год) позволяет больше риторических авторских оценок жизни героев.
В финале же, после смерти жены, как и Афанасий Иванович,
вскоре умирает и безутешный Луарсаб. «Стерлись с лица
земли следы пребывания этих двух существ. Для чего они
приходили, зачем ушли? <…> Обращенная к прохожему надпись на могильном камне гласит: Прохожий, даруй мне про-
2 Там же.
3 Там же, с.15.
160
Пути христианской праведности
щение…» Неужели они прожили на свет полвека лишь для
того, чтобы в конце концов извиниться и просить об отпущении грехов? Теперь я понимаю, почему издавна на могильной
плите грузина повелось высекать: «Даруй мне прощение…»
Видимо, этот обычай молить о прощении и милосердии
имел свой смысл и свои основания. Но я не стану разъяснять
их тебе, читатель. Если у тебя доброе сердце и острый ум, ты
и сам поймешь не хуже меня. А нет — не стоит и толковать!
4
Я только попусту огорчу тебя и вызову твой гнев»
.
Нет ни психологии героев — внутренних монологов,
«диалектики души». Есть описание обыденной жизни, живопись словом и эта живопись относится к архаическому типу
репрезентации события в литературе, тяготеющего к мифу.
Рассматривая типы сюжетов современной литературы
и связь их с мифом М. А. Бологова пишет: «Собственно, миф
и сюжет (нарратив) — это два различных, противостоящих
друг другу феномена. Сюжет является там, где разрушается
и кончается миф, но миф, тем не менее, остается и всегда готов воскреснуть там, где есть сюжет. Корпус сюжетов античности распадается на две части по типу представленной сюжетности. Одна часть — сюжеты в собственном смысле слова,
со всем тем, что мы привыкли в них видеть. В них есть собы-
тие, есть исходная ситуация, ее изменение/нарушение, развязка, финал — установление нового миропорядка или восстановление исходного. Это сюжеты-фабулы, которые легко
пересказать и изложить как цепочку действий, а по типу события — любовные истории…, рассказы о преступниках,
«дерзких» и их наказании…, сказания о героических подвигах и победах над чудовищами<…> Другой тип сюжета — мифологический в собственном смысле слова, тот, о котором
писала О. М. Фрейденберг:
4 Илья Чавчавадзе, «Человек ли он?», в: Избранные романы, повести
и рассказы. В трех томах, М., 2000, т. 2, с. 90.
161
образы трапезы в словесности
Основной закон мифологического… сюжетосложения заключается в том, что значимость, выраженная в имени персонажа и, следовательно в его метафорической сущности, развертывается в действие, составляющее мотив; герой делает только
то, что семантически сам означает. <…> В мифологическом сюжете (под которым нужно понимать не сюжет мифа, но сюжет,
созданный мифотворческим мышлением, т. е. сюжет и персонажа, и вещи, и действия) мотивы не только связаны с персонажем, но являются действенной формой; сюжет — это не
связанная логической последовательностью система многостадиально оформленных тождеств материального, социального
(действующего лица) и действенного характера. <…> И персонаж, и сюжет одинаково представляют собой метафоры, и потому они не только связаны друг с другом, но семантически
совершенно тождественны… <…> … Мифологический сюжет —
это такой сюжет, в котором весь его состав без исключения семантически тождествен при внешних различиях форм, выра-
5
жающих это тождество
.
Такое прямое обращение к мифотворчеству, к литера-
турной традиции достаточно архаической, которую актуализировал интерес к мифотворчеству романтизма, связано,
с нашей точки зрения, с попыткой поставить вопрос о праведности. Как и где герой может обрести праведность — на
бранном поле, в монастыре, или — в миру, в житейской повторяемости событий.
Эпическое сознание воспевает пиры и битвы. И вот появ-
ляются произведения, которые содержат внутреннюю полемику с ними по поводу содержания человеческой жизни, ее
отдельности. Для зрелого Пушкина «Несносно видеть пред
собою // Одних обедов длинный ряд, // Глядеть на жизнь
5 Словарь-указатель сюжетов и мотивов русской литературы. Эксперимен-
тальное издание, вып. 3, ч. 1, Новосибирск, 2008, с. 4–5.
162
Пути христианской праведности
как на обряд // И вслед за чинною толпою // Идти не разделяя с ней // Ни общих мнений, ни страстей» («Евгений
Онегин», Гл. 8, XI). Полдник и завтрак, ужин и обед — слишком мелки, чтоб стать фактом литературы. Тем не менее, нам
представляется, что в переносе акцента на обычную жизнь
отдельной личности, играет большую роль не только доминирующая линия сюжетов русской литературы, описывающая события в жизни героев, но и младшая, имеющая дело
с сюжетами мифологическими. Любовь автора к «безгеройному» существованию диктуется не фактом бытия «маленького человека» или чихиртмы как явления космического.
В «Старосветских помещиках» и в повести «Человек ли он?»
общественный поступок (через его отсутствие) соотносится
с проявлением супружеской заботы и любви, которая всегда
пребывает христианской.
Что является проявлением христианской любви и как
можно идти путем праведным — эти темы получат особое разрешение в русской литературе второй половины XIX века.
Героизация действительности, гордость за Империю
и государство, составлявшие суть литературы классицизма
XVIII века постепенно сходит на нет.
Позитивный, идущий из древнерусской литературы,
образ защитника отечества, который был связан с Отечественной войной 1812 года, начинает в конце Александровской и Николаевской эпохи приобретать негативные черты
и к последней четверти XIX века в русской прозе появляются
сюжеты, в которых герои стремятся к праведной жизни, отталкиваясь от своего военного прошлого.
Как достойный образ жизни, как ценность, сохраняют
они преимущественно воспоминания детства — время истинной, теплой веры. Появляются и произведения, где жизнь
военного с его строгим уставом сближается с уставом монастырским. В рассказе «Кадетский монастырь» Н. С. Лесков
163
образы трапезы в словесности
соединяет эти два явления воедино и подготовку будущих военных — кадетов автор описывает в таких понятиях:
Нас нельзя было подкупить и заласкать никакими лакомствами: мы так были преданы начальству, но не за ласки и подарки, а за его справедливость и честность, которые видели
в таких людях, как Михаил Степанович Перский — главный командир, или, лучше сказать, игумен нашего кадетского монастыря, где он под стать себе сумел подобрать таких же и старцев <…> Второй номер за игуменом в монастыре принадлежит
эконому. Так было и у нас, в нашем монастыре. За Михаилом
Степановичем Перским по важности значения следовал воспетый Рылеевым эконом в чине бригадира — Андрей Петрович
6
Бобров
.
Эти три героя, три праведника — воспитателя кадетов,
любившие их не по приказанию свыше, а истинной отеческой и христианской любовью, по мысли Лескова достойны
общественного внимания:
Такие люди, стоя в стороне от главного исторического движения, как правильно думал незабвенный Сергей Михайлович
Соловьев, сильнее других делают историю. И если их «педагогичность» даже не выдерживает критики, то все-таки их память
7
почтенна, и души их во благих водворятся
.
Современное же состояние офицерства глубоко кри-
зисно. Поиски образа праведника идут в области обретения героем истинного христианства, личной святости. Они
не совместимы с реальными военными ценностями, слишком суетными и мирскими. И путь обретения нравственной
6 Н. С. Лесков, Собрание сочинений в 11 томах, т. 6, М., 1957.
7 Там же.
164
Пути христианской праведности
жизни связывается не с общественным служением, службой,
которая делает их почти что невозможным, а с уединенным
подвигом, осуществляемым в монастыре.
Кавказская война перестает быть окруженной героическим ореолом, о ней авторы упоминают вскользь, не останавливаясь на описании знакомых читателю подробностях.
«Старец Зосима был лет шестидесяти пяти, происходил из
помещиков, когда-то в самой ранней юности был военным
и служил на Кавказе обер-офицером. Без сомнения, он поразил Алешу каким-нибудь особенным свойством души сво-
8
, — пишет Ф. М. Достоевский в «Братьях Карамазовых».
ей»
В «Житии… старца Зосимы» из романа «Братья Карамазовы» Ф. М. Достоевского и рассказе «Фигура» Н. С. Лескова служба героев связана с Кавказом и югом России. Но ко
времени написания этих произведений — 1879–1880 и 1889
годы, уже и героизм Кавказской войны становится преданием. С понятиями офицерства теперь связываются не героико-патриотические ценности, а карьера, разгул, «лоск
учтивости», пренебрежение к нижестоящим, превратно понятая честь. «…буква и форма правил совершенно осилили
под конец искренность содержания: чести было много, ну,
9
а честных людей под конец-то стало уж и не так много
», —
писал Достоевский в статье 1877 года «Лучшие люди».
В истории России XIX века были реальные случаи отказа
от военной карьеры в пользу монастыря. Это и судьба блестящего гвардейского офицера, известного Николаю I — отца
Игнатия Брянчанинова, ушедшего в монастырь. И поручика
Казанского драгунского полка монаха Георгия, затворника
Задонского. Автор книги о русских подвижниках XIX века
Е. Поселянин приводит случай, напоминающий эпизод из
«Отца Сергия» Л. Н. Толстого, когда игумен предлагал встре-
8 Ф. М. Достоевский, Полное собрание сочинений в 30 томах, Л., 1976, т. 14,
с. 28.
9 Ф. М. Достоевский, указ. соч., т. 23, с.155.
165
образы трапезы в словесности
титься Сергию с его бывшим полковым командиром10. Исследователь Г. В. Беловолов (Украинский) исследует связь образа старца Зосимы Ф. М. Достоевского с биографией епи-
11
скопа Игнатия Брянчанинова
.
А. Ю. Колпаков в статье «Мотив перехода военного в монахи в русской литературе XIX века (к постановке проблемы)» отмечает, что мораль офицера и правда Христа оказываются не совместимыми. «Если обратиться к истокам
художественного воплощения образа военного человека, то
можно увидеть, что его структура двуедина: она объединяет
в себе социальный и духовный планы. При этом нравственная сущность образа базируется на христианских нормах
жизни, являющихся этической основой идеологии древнерусского воина. Но в исследуемых произведениях мы сталкиваемся не с синтезом воинских и христианских норм, а с их
довольно резким размежеванием. Среда профессиональных
военных не требует от человека следования христианским
заповедям, отдавая явный приоритет светской шкале ценностей. Единственной опорой для офицерства служит понятие
чести, идущее, однако, вразрез с человеческим отношением
12
к людям»
.
ФМ. Достоевский, Н. С. Лесков и Л. Н. Толстой («Отец
Сергий») разрабатывают этот мотив и каждый дает свой ответ на то, где и как может быть осуществлена для героя праведная жизнь.
10 Е. Поселянин, Русские подвижники XIX века, Репр. — Калуга, 1996,
с. 366–367.
11 Г. В. Беловолов (Украинский), «Старец Зосима и епископ Брян-
чанинов», в: Достоевский: Материалы и исследования, Л., 1991. Т. 9,
с. 167–178.
12 А. Ю. Колпаков, «Мотив перехода военного в монахи в русской ли-
тературе XIX века (к постановке проблемы)», в: Материалы к Сло-
варю Сюжетов и мотивов русской литературы. Вып. 6: интерпретация
художественного произведения: Сюжет и мотив, Новосибирск, 2004,
с. 98–99.
166
Пути христианской праведности
Для Достоевского — это монастырь. В книге шестой
«Братьев Карамазовых» — («Русский инок») он помещает
стилизованное Житие старца Зосимы. («Из жития в Бозе
преставившегося иеросхимонаха старца Зосимы, составлено с собственных слов его Алексеем Федоровичем Карамазовым. Сведения биографические»). В структуре романа
здесь содержится ответ, где возможно осуществление праведной жизни человека, человека перешагнувшего через
условности мирской жизни, близкого к святости. Для автора
ответ однозначен — это монастырь, путь в который лежит
через преодоление себя, через умение различить перст Божий — найти понимание основ христианской любви в обычной жизни. Для офицера Зиновия, — старца Зосимы, — таким
событием становится раскаяние за беспричинное избиение
денщика Афанасия, которое помогает ему отказаться от
дуэли, выйти в отставку и сосредоточиться на стяжании даров духовных, воспринимать жизнь в ее истинном, религиозном, свете. Который и является основой нравственности.
В рассказе Н. С. Лескова «Фигура» герой также порывает
с военной средой, также вспоминает пору своей чистой бессознательной веры, пору детства и ищет возможность жить
праведно.
Но Лесков по-своему описывает событие в жизни героя
рассказа «Фигура». Он также выходит в отставку, но делает
это не по идеологическим причинам, а в силу своей глубокой укорененности в христианстве — Фигура не хочет убивать казака, давшего на Пасху, спьяну, ему, офицеру, пощечину. Фигура буквально живет по Евангельским заповедям,
а не по уставу, подставляет другую щеку, вместо того, чтоб
действовать сообразно чести полка — убивать провинившегося. Лесков с замечательной иронией выстраивает диалоги
между набожным, но бездарным и ограниченным графом
Остен-Сакеном и Фигурой. Когда «провинившийся» офицер
сообщает своему начальнику Остен-Сакену о решении выйти
167
образы трапезы в словесности
в отставку, тот начинает уговаривать его пойти в монастырь,
не пытаясь разобраться в истинных побудительных мотивах. У графа на все существуют готовые схемы и изречения
из Библии, через которые он и рассматривает жизнь.
Правда, сам Лесков считал, что образ этот ему не удался.
31 апреля 1889 года он писал Л. Н. Толстому:
Тут очень мало вымысла, а почти все быль, но досадно, что
я из были-то что-то важное позабыл и не могу вспомнить. Кроме
того — я Сакена никогда не видел и никаких сведений о его привычках не имею. Оттого, вероятно, облик его вышел бесхарактерен и бледен. Не могу ли я попросить Вас посолить этот
ломоть Вашею рукою и из Вашей солонки? Не укажите ли в корректуре: где и что уместно припустить о Сакене, которого Вы, —
я думаю, — знали и помните. Пожалуйста, не откажите в этом,
если можно, и корректуру с Вашими ответами мне возвратите;
а я все Вами указанное воспроизведу и внесу в текст в отдельном
13
издании. Буду ждать от Вас хоть одной строки ответа
.
В этом рассказе Лескова чувствуется влияние Л. Н. Тол-
стого, в это же время (1889–1890) начавшего работать над
сходным сюжетом «Отца Сергия». Так же как в рассказе Толстого высшая праведность не в исполнении устава монастырской жизни, а в растворении в гуще народной жизни, отказе
от гордыни и славы людской. Для Толстого монастырь, как
одна из коллективных форм, форм государственности также
не приемлем, как армия. Идеал его героя — раствориться
в народе и служить ему.
Тогда как Лесков допускает существование военного
братства, военных не только развращенных солдатчиной
и карьеризмом, но сохранивших исконные положительные
черты. «Кадетский монастырь» — пример такого отношения.
13 Письма Толстого и к Толстому, М. — Л., 1928, с. 74–75.
168
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]