«Пир – это лучший образ счастья». Образы трапезы в богословии и культуре

Поэт как бы и вспоминает то прошлое, и чувствует, что оно безвозвратно ушло… Но поэт глубоко впитал его в себя, его дух обитает в реальности. В одном из последних любов­ных стихотворений, написанных вне сонетной формы, — «Мы с тобой проснулись дома…» (1989), — наглядно пред­ставлен земной мир:

Помимо этой долгой или упорной, по меткому выраже­нию Льва Лосева, жизни мистификации, невероятно важна рецепция стихов Лифшица — Клиффорда. «Порядок вещей» был воспринят как некий момент свободы, ее невероятно сильное выражение. Свободы советскому поэту, как пред­ставлялось многим, недоступной.

Так, литератор и критик Юрий Колкер вспоминал о пуб­ликации стихотворения Джемса Клиффорда «Квадраты» в «переводе» Владимира Лифшица следующим образом: «В самый год выхода книги, с торжествующей репликой: — «В Советском Союзе можно издать всё!» — мне впервые

Клиффорд писал о войне и о мире с той свободой, которая

была недоступна подсоветским поэтам»

. Не мене важным представляется и то, что это «личная» свобода или воль­ность. Поэзия здесь говорит не от лица поколения или солдат вообще, как это часто бывало в военных стихах, но голосом конкретного вольнодумца в военной форме. Американская форма значит нечто большее, нежели просто «камуфляж».

становится ясно, если сравнить его с другими стихотворе­ниями на аналогичную тематику — отступление, окружение, бегство. Таких много и у Константина Симонова, и у любого другого фронтового поэта. У Лифшица же это не описание отступления, мрачных чувств, потерь и так далее. Он описы­вает крушение всего «порядка вещей», иерархии, табелей, приказов. И это крушение становится моментом свободы, причем, что важно именно в этом случае, «веселой» свободы. Сколь страшной, столь и веселой. И логично, что обретение свободы, через крушение всего, через разрушение навязан­ного порядка, сопровождается уничтожением того, что оли­цетворяет этот порядок, его ценности — табели, приказы, списки. Это не столько необходимое уничтожение военного архива, сколько свержение иерархии. Это подчеркивается строками: «Как мы срывали провода, / Как в блиндаже при­казы жгли, / Как всё крушили, что могли».

«Письмо генералу Z.» представляет собой монолог неко­его разочарованного военного — ветерана, разочаровавше­гося и в войне и в ее целях. Монолог, обращенный к некой воображаемой фигуре генерала, выбранной в качестве со­беседника и наделенной символическими свойствами. Все это черты, заимствованные из «Письма генералу Х». Однако тональность монолога и, главное, финал стиха Бродский выстраивает принципиально иначе. Речь идет не столько о личном пессимизме героя, сколько о всеобщем крушении. И ситуация, и тон произведения отчасти совпадает с «От­ступлением в Арденнах» Владимира Лифшица.

с себя наряд / сняв шутовской и сорвав погоны,/ я засты­ваю, встречая взгляд / камеры Лейц или глаз Горгоны». По­следняя строфа стихотворения становится своеобразным подведением итогов:

Здесь ситуация еще ближе к стихотворению Клиффорда — Лифшица. Даже мотив сожжения бумаги, вероятно, дневников и архивов совпадает. И снова появляется этот отчаянный жест — последний глоток из фляги перед смертью. Вот только не проис­ходит индивидуализации и освобождения — «мы» не превраща­ется в «я». Этим, может, обусловлен и пессимизм финала.

Таким образом, можно говорить о некой общей, повторяю­щейся ситуации. Настроение разочарования в обществен­ной жизни, в иерархии, в прежних флагах и существующем порядке вызваны, вероятно, духом времени. Шестидесятые для этих авторов — время разочарования. Отсюда возникает идея ухода от общего, публичного к частному, индивидуаль­ному. К страшной и веселой свободе. Уничтожение того, что связывает тебя с «порядком вещей», оказывается и проявле­нием свободы, и своеобразным процессом дезертирства.