«Как возможна религия» Философия религии и философские проблемы богословия в русской религиозной мысли XIX–XX веков в 2 частях. Ч.2

Там же. С. 130.

Однако решающий характер имеют здесь, по мнению Бердяева, аргументы, в которых этика соединяется с онтологией, а именно «он­тологией зла». Прежде всего, Богу, в план миротворения которого входило «создание тюрьмы для осужденных навеки»1, очевидно не­возможно осмысленным образом приписать атрибут «всеблагости». Эта «онтологическая тюрьма» либо входит в состав Царства Божия, что очевидно разрушает саму эту идею слишком явным параллелиз­мом с реальной тюрьмой реального Кесаря, либо сосуществует с ним, что вводит в структуру христианских представлений манихейский ду­ализм, к тому же ухудшенный, поскольку «добрый Бог не побежда-

Между двумя царствами возникает «вечное разделение», которое опять-таки оказывается этически недопустимым: «Или я попаду в ад, а мои добрые друзья будут в раю, или они попадут в ад, а я буду в раю.

. Таким образом, так же как и идея предопределения и судебное понимание христианства в целом, идея ада предполагает «ложный религиозный

индивидуализм и трансцендентный эгоизм»

Первая линия связана с идеей свободы: «Упорствующие защит­ники ада обыкновенно говорят, что люди сами себя определяют в ад в силу своей свободы и что Бог не может насильственно вводить в рай, ибо и Бог может с грустью сказать про себя, что насильствен-

. Бердяев признает, что такое представление сво­бодно от «юстиции», однако и оно, считает он, представляет собой антропоморфную рационализацию иррационального, «неперено­симую для морального чувства»2. Идея свободы все-таки использу­ется здесь, как и в концепции предопределения, по аналогии с уго­ловным правом, как основание для вменения преступления. Кроме того, Бердяев ссылается здесь на линию аргументации, предложен­ную Булгаковым в «Невесте Агнца». «Вечный ад означает для него

Такое истолкование представляется Бердяеву возможным при условии проведения «различия между психологией и онтологией ада»1. Опыт ада, адских мучений, зла является реальным измерени­ем человеческой жизни в ее фактичности, однако по перечислен­ным выше причинам философу представляется недопустимым соз­дание онтологии, основанной на этом опыте. С его точки зрения, «“вечность” мук означает не бесконечную длительность во времени, а лишь интенсивность мучительного переживания известного мгно­вения во времени»2. Таким образом, опыт ада и зла есть прежде всего опыт страдания и муки, который тесно связан с проблемой свободы: «Экзистенциальное, нерационализированное понимание зла есть прежде всего понимание его как испытания свободы»3. Такое пони­мание, когда опыт свободы неизбежно оказывается связан с опытом страдания и зла, которое вместе с тем избегает проблем, связанных с детерминистским пониманием творения, социоморфным пони­манием Промысла и судебным пониманием христианства в целом, Бердяев называет «трагическим»: «В трагическом понимании хри­стианства рабство совершенно преодолевается, есть свобода, кото­рая и порождает трагические конфликты»4. Именно оно несет в себе «духовное излечение от идеи ада», понимаемое как «замена старой идеи возмездия, распределяющего награды и наказания, идеи ада, идеей просветления, преображения, достижения полноты и богопо­добия, что предполагает путь страдания»5.

Итак, «критика откровения», предлагающая кардинальное пе­реосмысление основополагающих христианских доктрин творе­ния, промысла, суда, свободы и предопределения, ада, вырабатыва­ет их новое, «духовное», понимание. Она отметает индивидуализм «трансцендентного эгоизма» и весь набор антропоморфных, социо­морфных и космоморфных представлений «судебного понимания». Эти представления, будучи на определенном этапе истории необхо­димыми условиями для восприятия христианства «эмпирическим»

Проблема религии, как показывает проведенное рассмотрение, несомненно, являлась для Бердяева одной из центральных. Следует особо оговорить, что речь в данном случае идет не о его религиоз­ной проповеди, которая, разумеется, также имела место и к которой можно относиться весьма различно, а именно о теоретической по­становке тех философско-религиозных и богословских проблем, ко­торые обычно за этой проповедью остаются незамеченными и ана­лиз которых между тем служит основанием бердяевской проповеди и подчас придает ей подлинную убедительность.