Добавил:
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз: Предмет: Файл:

«Как возможна религия» Философия религии и философские проблемы богословия в русской религиозной мысли XIX–XX веков в 2 частях. Ч.2

.pdf
Скачиваний:
0
Добавлен:
06.09.2026
Размер:
1 Мб
Скачать
скую идею», «истинное православие» и вообще ответы на все акту­альные вопросы нашей жизни в работах И. Ильина и/или Н. А. Бер­дяева, Вл. Соловьева и/или Л. Тихомирова, Вл. Лосского и/или прот. С. Булгакова. При этом, как правило, мы не задаемся вопро­сом, насколько их мышление адекватно нашей ситуации и в чем именно, а в чем уже нет? Неизбежно следующее за таким наивным восхищением разочарование влечет за собой столь же безоглядную критику и желание полностью разорвать какую бы то ни было пре­емственность с этой интеллектуальной традицией, объявив ее «мо­дернизмом», «деревянным железом» и т. д. Оно, однако, оказывается в свою очередь столь же нереализуемо и обрекает человека, осущест­вляющего подобную стратегию, на изобретение велосипедов — на бесплодное хождение по уже давно протоптанным (и даже затоп­танным) тропам мысли.
Избежать этих тупиков, как представляется, позволит крити­ческое историческое изучение русской мысли, направленное на уяснение ее действительного отношения к мысли европейской, ее действительного места в контексте европейской философской тра­диции. В контексте заявленной темы это обращает нас к разверну­той русскими мыслителями критике модерна и Просвещения. Но адекватное восприятие этой критики невозможно без ответа на сле­дующую серию вопросов: является ли эта критика имманентной или трансцендентной? Принадлежит ли она к критическому самопони­манию модерна или к традиции контр-Просвещения? И в связи с этим также: сохраняет ли она до сих пор свою актуальность для на­шего самопонимания и, если да, то за счет чего?
Представляется, что адекватные ответы на эти вопросы можно получить, если рассмотреть сложившееся в рамках «мейнстрима» русской мысли понимание религии в его отношении к сложивше­муся там же пониманию «модерна» и сопоставить его с трактовкой этого отношения, характерной для мысли европейской.
«Религия» и «модерн» в русской мысли XIX в.
Для начала я напомню читателю несколько рассмотренных выше отправных точек, в обсуждении которых складывалось это понима­ние. Итак, сюда следует отнести, во-первых, идеи Чаадаева об осно­ванной на первоначальном откровении религиозной традиции как условии возможности человеческого познания и культуры, его же
— 291 —
требование снятия характерного для Просвещения дуализма веры и разума, религии и философии в общем синтезе новой эпохи хри-
1
стианской культуры
.
Во-вторых, понимание веры как отношения Божественной и че­ловеческой личности у И. В. Киреевского и связанной с этим по­ниманием идеи «верующего мышления» как обеспечивающей вну-
2
треннюю цельность человеческой личности духовной силы
.
Следом за Киреевским А. С. Хомяков истолковывает веру как особый допредикативный опыт сознания, очерчивающий гори­зонт как религиозных, так и познавательных возможностей чело­века, задающий специфику богословского исследования как фор-
3
мы познания
.
На этой основе Самарин формулирует идею личного откровения как предпосылки любого исторического откровения и идею истории религии как «диалога между человеком и Богом»4.
Старшие славянофилы рассматривают разрыв с этой опытной основой религиозной мысли как основной порок западного рацио­нализма, который предстает у них как глобальная тенденция, опре­деляющая всю историю Запада — как интеллектуальную, так и куль­турную и политическую. Его исток они усматривают в недостаточно критичном восприятии Западной Церковью римского интеллекту­ального наследия.
Следуя им, Ю. Ф. Самарин рассматривает естественнонаучный материализм, приходящий к господству в философской мысли се­редины XIX в. как логическое завершение этой тенденции5. С этой точки зрения его критика академического богословия, которое он упрекает одновременно в чрезмерной рационализированности и в чрезмерной догматичности (при этом он особо подчеркивает, что второе является следствием первого),— определяется тем, что это
1
Чаадаев П. Я. Философические письма // Полное собрание сочинений и из-
бранные письма. Т. 1–2. М., 1991. С. 389, 440.
2
Киреевский И. В. Отрывки // Он же. Разум на пути к истине. Философские ста-
тьи. Публицистика. Письма. С. 281–282.
3
Хомяков А. С. Письмо о философии к Ю. Ф. Самарину // Собрание сочине­ний. М., 1911. Т. 1. С. 343; Он же. Несколько слов православного христианина о за­падных исповеданиях. По поводу брошюры г. Лоранси // Сочинения: в 2 т. М., 1994. Т. 2. С. 50.
4
Самарин Ю. Ф. Замечания на философию религии М. Мюллера // Сочинения. Т. VI. С. 497, 515.
5
Самарин Ю. Ф. Письма о материализме // Там же. С. 540–555; Он же. Преди­словие к богословским сочинениям А. С. Хомякова // Там же. С. 332.
— 292 —
богословие, по его мнению, само себя включило в эту историю и расплачивается за это потерей своего общественного влияния1.
Весь этот комплекс идей находит свое продолжение и системати-
ческое развитие у Вл. С. Соловьева.
В работах конца 1870-х — начала 1880-х гг. Соловьев, с одной стороны, раскрывает структуру религиозного сознания как един­ства веры, опыта и мышления, а с другой — рассматривает ре­лигию в целом как особый уровень человеческой жизни, ответ­ственный за «связь человека и мира с безусловным началом всего существующего»2. Этот уровень реализуется в разных сферах че­ловеческой жизни как мистика (в сфере чувства), теология (в сфе-
3
ре мышления) и Церковь (в сфере человеческой практики)
. И если Новое время характеризуется им как эпоха дезинтеграции различ­ных уровней и сфер культуры, то проективно именно религия, пре­одолевая свой отрыв от остальных сфер человеческой жизни, стано­вится центром новой богочеловеческой культуры как единства сво-
4
бодной теократии, свободной теософии и свободной теургии
. Тем не менее истоки дезинтеграции Соловьев усматривает в дефектах средневекового религиозного сознания, которые провоцируют, с его точки зрения, отпадение от Церкви мирской культуры5.
У кн. С. Н. Трубецкого эти идеи Соловьева кладутся в основу не только анализа религиозного сознания, но и своеобразной комму­никативной теории науки, обосновывающей оригинальное понима­ние современного университета6.
Подводя предварительный итог, можно снова повторить уже не раз сказанное, а именно, что это осмысляющее религию движе­ние русской мысли конституируется полемикой, ведущейся на два
1
«Целые поколения, вами воспитанные, ударились очертя голову в самое край-
нее неверие…» (см.: Самарин Ю. Ф. Предисловие… С. 366).
2
Соловьев В. С. Чтения о Богочеловечестве // Сочинения: в 2 т. М., 1989. Т. 2.
С. 5.
3
Соловьев В. С. О законе исторического развития // Полное собрание сочине-
ний и писем: в 20 т. Т. 3. С. 339.
4
Там же. С. 358–360.
5
Соловьев В. С. Чтения... С. 17–18; Он же. О законе… С. 346; особенно: Он же.
О причинах упадка средневекового миросозерцания // Сочинения: в 2 т. Т. 1. С. 344–
356. Подробнее см. следующий раздел.
6
Трубецкой С. Н. О природе человеческого сознания // Сочинения. М., 1994. С. 483–593. См. об этом: Антонов К. М. Идея сообщества ученых и ее религиозный смысл в русской мысли конца XIX в.: вопрос о коммуникативной природе науки и концепция всеединства // Вестник ПСТГУ. Сер. I: Богословие. Философия. 2012. Вып. 6(44). С. 54–67.
— 293 —
фронта — против просвещенческого рационализма и против тра­диционного богословия. Следует заметить, однако, что с точки зре­ния самих рассматриваемых авторов, это была одна полемика, а не две: это была принципиальная критика Нового времени, с его про­тивопоставлением веры и рациональности, в той или иной форме принимаемом обеими сторонами. Исследуя истоки этого противо­поставления, русские мыслители обращались дальше — к Средним
1
векам и даже блж. Августину (кн. Е. Н. Трубецкой)
.
При этом они стремились выработать такую концепцию рели­гии, которая и в теории, и в практическом приложении избегала бы данного противопоставления и служила бы преодолению разры­вов европейского сознания эпохи модерна. Опытом общественно­политической реализации такой концепции стала программа, наме­ченная в знаменитом сборнике «Вехи» (1909).
«Религия» и «модерн» в «Вехах»:
общественно-политическая реализация
философии религии
Вопреки общераспространенному мнению о публицистичности «Вех» В. В. Розанов назвал их в свое время книгой педагогической и философской. Очевидно, что философское содержание «Вех» опре­деляется в значительной мере критической рефлексией относитель­но принципов и идеалов эпохи Просвещения, по крайней мере в том варианте, в каком они реализовались русской интеллигенцией XIX — начала XX в. Попыткой ответа на приведенную выше серию вопросов об отношении этой критики к мышлению эпохи Модерна и современному самопониманию в их применении к «Вехам» будет служить нижеследующее изложение.
Отвечая на эти вопросы, я на первом этапе остановлюсь на осо­бенностях восприятия «Вех» в России на рубеже 80–90-х гг. XX в., на втором — с целью объяснить эти особенности, попытаюсь осуще­ствить реконструкцию заложенного в сборник понимания религии, и в заключение — поместить это понятие в контекст европейских дискуссий о смысле Нового времени и его отношении к религиоз­ной традиции.
1
См.: Трубецкой Е. Н. Религиозно-общественный идеал западного христиан-
ства. СПб., 2004.
— 294 —
1
Начну с некоторого личного признания. Педагогический потен­циал «Вех» был в полной мере испытан многими представителя­ми моего поколения на рубеже 80–90-х гг. прошлого века, когда эта книга впервые стала доступна нам первоначально в виде ксероксов с дореволюционных или YMCA-вских изданий. Собственно, побуж­дением к написанию этого текста была остро осознаваемая необхо­димость прояснить чувство благодарности по отношению к этому выдающемуся произведению и его авторам. Каково в действитель­ности содержание стоящего за ним переживания? Как, в каком на­правлении усвоение содержания сборника преобразовывало тех, кто его внимательно читал?
Отмечу, прежде всего, следующую любопытную аберрацию: кни­га была прочитана нами как не просто антисоветская, но и как ан­тиреволюционная и вместе с тем как бы оправдывающая пафос ре­волюционного разрушения общества, на революции основанного, т. е. общества, в основании которого лежали, как нам тогда пред­ставлялось, наиболее прямолинейно воплощаемые в жизнь интен­ции Просвещения. С этим хорошо сочетался понятый, быть может, слишком поверхностно, призыв к религиозному самоуглублению. Сборник прочитывался главным образом в контексте контрпросве­щенческого традиционализма.
Очевидно, что более внимательное и аналитичное прочтение дает не просто более сложную, но в существенных моментах прин­ципиально иную картину: к моменту написания сборника его ав­торы еще стояли принципиально на «революционных» позициях, их идеализм и их сравнительно недавняя религиозность отнюдь не противоречили их активной общественной позиции, направлен­ной в конечном счете на изменение существовавшего строя. Более того, идеализм и религиозность рассматривались ими как более эф­фективное, чем традиционные для просвещенческой интеллиген­ции позитивизм и материализм, средство обоснования этой обще-
1
ственной активности
.
1
Ср. не лишенное самоиронии более позднее признание С. Л. Франка: «…счи­талось, что “философский идеализм” необходим как основа моральной само­отверженности в политической борьбе», а вера в Бога «одна лишь обеспечивает по­литический прогресс и освобождение народа» (Франк C. Л. Крушение кумиров // Сочинения. М., 1990. С. 118).
— 295 —
Здесь интересно отметить два существенных момента: (1) Это обоснование, отчасти вопреки сознательным намерениям авторов «Вех» и их единомышленников, не было безразлично по отноше­нию к их политическим программам и действительно способство­вало их изменению в сторону большей консервативности. Однако читатели «Вех», как критически, так и апологетически настроен­ные, зачастую преувеличивали эту консервативность, «вчитывая» в «Вехи» собственные представления об идеализме и религиозно­сти1. (2) Адекватное усвоение содержания сборника накладывало как бы некоторое ограничение на этот «дрейф вправо», выталки­вая сочувствующего читателя в странную политическую местность «по ту сторону правого и левого», вооружало его очень специфиче­ской политической оптикой, которая, несмотря на свою сложность и аналитическую эффективность, оказывалась совершенно непри­менима в текущей политике. Ее принятие почти однозначно влекло за собой (часто помимо и против сознательной воли) выключение из политического агона, переход на позицию наблюдателя, пози­цию философа2.
Мне кажется, что понять причины этих аберраций и превраще­ний, подлинное место «Вех» в политической и философской мысли современности, их отношение к Просвещению можно, если обра­тить внимание на то содержание, которое вкладывалось их автора­ми в понятие «религия».
2
В «Вехах» это действительно одно из наиболее часто встреча­ющихся слов (кроме статей Кистяковского и Изгоева). Мы, одна­ко, напрасно стали бы искать в сборнике сколько-нибудь строгого и специального определения этого понятия, хотя очевидно, что ра-
1
Что, как показал М. А. Колеров, отчасти было следствием «схемотворческой чистки», которой подвергли свои интеллектуальные биографии его авторы (см.: Ко­леров М. А. Сборник «Проблемы идеализма». История и контекст. М.: Три квадра­та, 2002. С. 14).
2
Вопрос о восприятии и современном звучании «Вех» обсуждался в публици­стическом ключе такими крупными мыслителями, как А. И. Солженицын и Г. По­меранц. Актуализируя различные (соответствующие гражданской и религиозной позиции каждого) аспекты содержания сборника, они, однако, не ставили вопрос о механизме воздействия этой книги на читателя, заложенном в ее текст как целое (cм.: Клюс Э. Традиция «Вех» в позднее советское время // Сборник «Вехи» в контек­сте русской культуры. М., 2007. С. 264–271; Неуслышанные голоса: традиция «Вех» и современность / ред. Г. Померанц, Г. Великовская. М., 2003).
— 296 —
бота по его уточнению и переосмыслению, начатая русскими фило­софами еще в XIX в., здесь продолжается. Эту работу, связь вехов­ских идей с философией религии, как она была намечена в русской метафизике, начиная с П. Я.Чаадаева и славянофилов, невозмож­но не учитывать и при рассмотрении данной темы, и для понима-
1
ния содержания сборника в целом
. К моменту написания и выхо­да сборника это направление представляло собой уже сложившуюся традицию мышления, в которую авторы сборника сознательно стре­мились встроиться2.
Можно выделить три основных контекста, в которых слова «ре­лигия», «религиозный» и подобные фигурируют в сборнике как значимые термины: это, во-первых, вопрос о безрелигиозности, атеистичности русской интеллигенции как об одной из причин бедственного положения этой последней; во-вторых, полемиче­ское обсуждение темы о мнимой религиозности русской интелли­генции; в-третьих, описание авторами своей положительной про­граммы. Последовательное рассмотрение всех трех контекстов поможет выявить содержательное ядро этого понятия и прояснить его специфику.
«Религиозна природа русской интеллигенции»3, — говорит С. Н. Булгаков. По его мнению, основные характерные черты рус­ской интеллигенции как определенного духовного типа могут быть выведены из ее основополагающего религиозного выбора: «интел­лигенция отвергла Христа» (72). Несмотря на то что она сохранила в себе некоторые элементы «психологии православия» (36), ее общий духовный склад определяется тем, что «вместе с атеизмом… наша интеллигенция воспринимает догматы религии человекобожества, в каком-либо из вариантов, выработанных западно-европейским просветительством…» (42). Существенна здесь не только направлен-
1
В частности, как мы видели, сборник принимает участие в дискуссии на одну
из важнейших тем — о природе атеизма.
2
Как писал М. А. Колеров, «предметный разговор о генетике текста “Вех” вы­являет просто таки их образцовую интегрированность в язык и строй идей вто­рой половины XIX — начала XX веков…» (Колеров М. А. К вопросу о «банально­сти» «Вех» // Исследования по истории русской мысли: Ежегодник 2004/2005 [7]. М., 2007. С. 368–369.
3
Булгаков С. Н. Героизм и подвижничество // Вехи. Из глубины. М., 1991. С. 72. В дальнейшем все цитаты из «Вех» приводятся по этому изданию, с указанием стра­ниц в скобках после кавычек.
— 297 —
ность религиозного выбора, но и сам способ его совершения: «ате­изм… берется чаще всего на веру и сохраняет эти черты наивной ре­лигиозной веры, только наизнанку…» (38).
Для нашей темы здесь наиболее существенными представля­ются три основных момента: акцентирование основополагающе­го характера религиозного выбора; требование его сознательности и ответственности: наивность религиозной веры ставится Булгако­вым на одну доску с наивностью атеизма, а атеистический обску­рантизм уравнивается с обскурантизмом, как «средством защиты религии»1 (70); установление тесной связи между атеизмом и Про­светительством XVIII в.
Аналогичным образом, согласно Н. А. Бердяеву, атеизм интел­лигенции является основным источником ее ложного отношения к философии в частности и к ценности истины вообще. Именно он придает ложное направление человеколюбию интеллигенции, пре­вращая его в жалость и «человекопоклонство», заставляя ее тем са­мым ставить «интерес» тех или иных социальных групп выше «люб­ви к истине». Существенно при этом, что для Бердяева «любовь к истине, как и к красоте, как и ко всякой абсолютной ценности, есть выражение любви к Божеству» (18). Более того, само человеколю­бие может быть подлинным только в том случае, если оно, в проти­воположность интеллигентской интерпретации, «основано на на­стоящем уважении к человеку, как к равному и родному по Единому Отцу» (18). Тем самым устанавливается теономность всех основных сфер культуры: философии, науки, искусства, этики, без того, од­нако, чтобы они утрачивали самостоятельность как по отношению друг к другу, так и по отношению к религии «в себе». Скорее, здесь предполагается их религиозная обоснованность. Своеобразие этой обоснованности заключается в том, что освящению подлежит в дан­ном случае не результат той или иной культурной деятельности, по­скольку он благоприятен для данной религии, а сама эта деятель­ность, поскольку в ней, независимо от результата, осуществляется «любовь к Божеству» в ее особенной форме. Вместе с тем в статье довольно наглядно показана логика деградации конкретной куль­турной сферы (философии), поскольку она, отказываясь от религи­озного обоснования, подпадает под определяющее влияние этиче­ского утилитаризма.
1
Н. А. Бердяев утилитаризм интеллигенции в отношении к философии называ-
ет ««католической» психологией» (16).
— 298 —
Жесткой критике этого утилитаризма в более общем виде посвя-
1
щена близкая бердяевской по ряду интенций статья Франка
. Здесь русский интеллигент определяется как «воинствующий монах ниги- листической религии земного благополучия» (курсив автора. — К. А.) (193). Содержанием его веры служит «основанное на религиозном без- верии обоготворение земного…» (курсив мой. — К. А.). Вследствие этого «все… подлинно-религиозное, всякая вера в абсолютные цен­ности есть для нее прямой и ненавистный враг» (194). Оксюморон «религиозное безверие» очень характерен для той сложной игры со словом «религия», которую вели авторы «Вех»2. С одной стороны, «религиозность» означает здесь, как это характерно для Просвеще­ния, некритичность принятия тех или иных постулатов, фанатизм, определенную узость взглядов, с той разницей, что эта характери­стика применяется здесь Франком не для критики традиционной религии, а для критики этой критики3. С другой стороны, как и в рассуждении Булгакова, речь у Франка идет о религиозном харак­тере самого атеистического выбора, поскольку последний является выбором предельных жизненных оснований и поскольку он являет­ся выбором относительно религии. Далее он поясняет свою мысль, указывая на противоречие «между общеобязательным, религиозно­абсолютным характером интеллигентской веры и нигилистически­беспринципным ее содержанием» (195) (курсив автора. — К. А.)
Почти дословно совпадает здесь с Франком П. Б. Струве в рассу­ждении о наличии у русской интеллигенции «формы религиозности без ее содержания» — «легковерие без веры, борьба без творчества, фанатизм без энтузиазма, нетерпимость без благоговения» (160). Ха­рактерно, что признаки формы носят явный отпечаток негативно­сти, в то время как признаки содержания позитивны. За этой рито­рической фигурой скрывается важный смысловой момент: критика
1
У обоих четко прослеживается влияние Ницше в той интерпретации его идей, которая была предложена ими в «Проблемах идеализма»: критика морализма и ути­литаризма, стремление преодолеть ницшеанскую критику религии.
2
О. Ронен указывает на аналогичный, но все же, на мой взгляд, не столь яркий оксюморон «нигилистический морализм», а также на тот факт, что антитетичность, смысловой контраст составляли наиболее существенный момент в риторике «Вех». Именно постепенным вживанием читателя в эти антитезы и контрасты и обуслав­ливаются, на мой взгляд, указанные в начале статьи особенности восприятия сбор­ника в целом (см.: Ронен О. Риторика «Вех» и ее непосредственный фон // Сбор­ник «Вехи»… С. 58–62).
3
Франк в это время как раз переходил от одного к другому, что нашло свое отра­жение в статьях, посвященных Шлейермахеру и Джемсу. Подробнее см. выше, в по­священном Франку разделе 3-й главы.
— 299 —
«Вех» связывает интеллигенцию, олицетворяющую Просвещение, и восходящие, по мнению авторов сборника, к Средним векам авто­ритарные формы религиозности. Выступая против этой авторитар­ности во имя рациональности, интеллигенция в действительности устраняет стоящее за этой авторитарностью ценное содержание, в то время как сама авторитарность оказывается тем наследством, ко­торое она, вопреки своей сознательной интенции, принимает и ко­торое ставит под вопрос или, по крайней мере, ограничивает явно заявляемую ею рациональность.
Для Гершензона атеизм и позитивизм в мировоззрении интел­лигенции являются только внешним выражением ее внутренней болезни, «распада личности»: «Общественность заполнила созна­ние; разрыв между деятельностью сознания и личной чувственно­волевой жизнью стал общей нормою» (81). В результате захвачен­ности сознания общественной деятельностью и просветительскими идеями оно перестало направляться вовнутрь, взаимодействовать с волей человека, следствием чего стала невозможность органической работы личности, самовоспитания, духовной цельности. Именно эти черты связываются Гершензоном с понятием религиозности: «душевно-цельный человек не может не быть религиозен по самой природе человеческой души» (80). Заимствуя понятие цельности у Ивана Киреевского, неоднократно ссылаясь на славянофилов в сво­ей статье1, Гершензон, однако, сознательно пытается дать здесь мак­симально общее, формальное, ни к какой конкретной религиозной метафизике или догматике не обязывающее понятие религии: для него, как и для веховцев в целом, существенно, что конкретный ми­ровоззренческий выбор может быть осуществлен человеком только в личном внутреннем опыте взаимодействия воли, сознания и ре­альности. Для понимания ими религии существенно, что, как мы видели при обсуждении дискуссии о природе догмата, для них дог­матика и метафизика возникают из религиозного опыта, а не опре­деляют его собой.
Напротив, указанный разрыв, отказ от внутреннего опыта, ведет к замиранию мистической жизни сознания, «выветриванию» Бога из его идей, позитивизму и атеизму, и вместе с тем оказывается гу­бительным для общественной деятельности и просвещения, т. е. для самого существования интеллигенции: указанный распад личности «внутренне сделал интеллигента калекою, внешне оторвал интел-
1
Работы Гершензона, посвященные славянофилам: И. В. и П. В. Киреевским,
Ю. Ф. Самарину см.: Гершензон М. О. Исторические записки. М., 1910.
— 300 —
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]