Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:«Как возможна религия» Философия религии и философские проблемы богословия в русской религиозной мысли XIX–XX веков в 2 частях. Ч.2
.pdf
скую идею», «истинное православие» и вообще ответы на все актуальные вопросы нашей жизни в работах И. Ильина и/или Н. А. Бердяева, Вл. Соловьева и/или Л. Тихомирова, Вл. Лосского и/или
прот. С. Булгакова. При этом, как правило, мы не задаемся вопросом, насколько их мышление адекватно нашей ситуации и в чем
именно, а в чем уже нет? Неизбежно следующее за таким наивным
восхищением разочарование влечет за собой столь же безоглядную
критику и желание полностью разорвать какую бы то ни было преемственность с этой интеллектуальной традицией, объявив ее «модернизмом», «деревянным железом» и т. д. Оно, однако, оказывается
в свою очередь столь же нереализуемо и обрекает человека, осуществляющего подобную стратегию, на изобретение велосипедов — на
бесплодное хождение по уже давно протоптанным (и даже затоптанным) тропам мысли.
Избежать этих тупиков, как представляется, позволит критическое историческое изучение русской мысли, направленное на
уяснение ее действительного отношения к мысли европейской, ее
действительного места в контексте европейской философской традиции. В контексте заявленной темы это обращает нас к развернутой русскими мыслителями критике модерна и Просвещения. Но
адекватное восприятие этой критики невозможно без ответа на следующую серию вопросов: является ли эта критика имманентной или
трансцендентной? Принадлежит ли она к критическому самопониманию модерна или к традиции контр-Просвещения? И в связи с
этим также: сохраняет ли она до сих пор свою актуальность для нашего самопонимания и, если да, то за счет чего?
Представляется, что адекватные ответы на эти вопросы можно
получить, если рассмотреть сложившееся в рамках «мейнстрима»
русской мысли понимание религии в его отношении к сложившемуся там же пониманию «модерна» и сопоставить его с трактовкой
этого отношения, характерной для мысли европейской.
«Религия» и «модерн» в русской мысли XIX в.
Для начала я напомню читателю несколько рассмотренных выше
отправных точек, в обсуждении которых складывалось это понимание. Итак, сюда следует отнести, во-первых, идеи Чаадаева об основанной на первоначальном откровении религиозной традиции как
условии возможности человеческого познания и культуры, его же
— 291 —

требование снятия характерного для Просвещения дуализма веры
и разума, религии и философии в общем синтезе новой эпохи хри-
1
стианской культуры
.
Во-вторых, понимание веры как отношения Божественной и человеческой личности у И. В. Киреевского и связанной с этим пониманием идеи «верующего мышления» как обеспечивающей вну-
2
треннюю цельность человеческой личности духовной силы
.
Следом за Киреевским А. С. Хомяков истолковывает веру как
особый допредикативный опыт сознания, очерчивающий горизонт как религиозных, так и познавательных возможностей человека, задающий специфику богословского исследования как фор-
3
мы познания
.
На этой основе Самарин формулирует идею личного откровения
как предпосылки любого исторического откровения и идею истории
религии как «диалога между человеком и Богом»4.
Старшие славянофилы рассматривают разрыв с этой опытной
основой религиозной мысли как основной порок западного рационализма, который предстает у них как глобальная тенденция, определяющая всю историю Запада — как интеллектуальную, так и культурную и политическую. Его исток они усматривают в недостаточно
критичном восприятии Западной Церковью римского интеллектуального наследия.
Следуя им, Ю. Ф. Самарин рассматривает естественнонаучный
материализм, приходящий к господству в философской мысли середины XIX в. как логическое завершение этой тенденции5. С этой
точки зрения его критика академического богословия, которое он
упрекает одновременно в чрезмерной рационализированности и в
чрезмерной догматичности (при этом он особо подчеркивает, что
второе является следствием первого),— определяется тем, что это
1
Чаадаев П. Я. Философические письма // Полное собрание сочинений и из-
бранные письма. Т. 1–2. М., 1991. С. 389, 440.
2
Киреевский И. В. Отрывки // Он же. Разум на пути к истине. Философские ста-
тьи. Публицистика. Письма. С. 281–282.
3
Хомяков А. С. Письмо о философии к Ю. Ф. Самарину // Собрание сочинений. М., 1911. Т. 1. С. 343; Он же. Несколько слов православного христианина о западных исповеданиях. По поводу брошюры г. Лоранси // Сочинения: в 2 т. М., 1994.
Т. 2. С. 50.
4
Самарин Ю. Ф. Замечания на философию религии М. Мюллера // Сочинения.
Т. VI. С. 497, 515.
5
Самарин Ю. Ф. Письма о материализме // Там же. С. 540–555; Он же. Предисловие к богословским сочинениям А. С. Хомякова // Там же. С. 332.
— 292 —

богословие, по его мнению, само себя включило в эту историю и
расплачивается за это потерей своего общественного влияния1.
Весь этот комплекс идей находит свое продолжение и системати-
ческое развитие у Вл. С. Соловьева.
В работах конца 1870-х — начала 1880-х гг. Соловьев, с одной
стороны, раскрывает структуру религиозного сознания как единства веры, опыта и мышления, а с другой — рассматривает религию в целом как особый уровень человеческой жизни, ответственный за «связь человека и мира с безусловным началом всего
существующего»2. Этот уровень реализуется в разных сферах человеческой жизни как мистика (в сфере чувства), теология (в сфе-
3
ре мышления) и Церковь (в сфере человеческой практики)
. И если
Новое время характеризуется им как эпоха дезинтеграции различных уровней и сфер культуры, то проективно именно религия, преодолевая свой отрыв от остальных сфер человеческой жизни, становится центром новой богочеловеческой культуры как единства сво-
4
бодной теократии, свободной теософии и свободной теургии
. Тем
не менее истоки дезинтеграции Соловьев усматривает в дефектах
средневекового религиозного сознания, которые провоцируют, с его
точки зрения, отпадение от Церкви мирской культуры5.
У кн. С. Н. Трубецкого эти идеи Соловьева кладутся в основу не
только анализа религиозного сознания, но и своеобразной коммуникативной теории науки, обосновывающей оригинальное понимание современного университета6.
Подводя предварительный итог, можно снова повторить уже не
раз сказанное, а именно, что это осмысляющее религию движение русской мысли конституируется полемикой, ведущейся на два
1
«Целые поколения, вами воспитанные, ударились очертя голову в самое край-
нее неверие…» (см.: Самарин Ю. Ф. Предисловие… С. 366).
2
Соловьев В. С. Чтения о Богочеловечестве // Сочинения: в 2 т. М., 1989. Т. 2.
С. 5.
3
Соловьев В. С. О законе исторического развития // Полное собрание сочине-
ний и писем: в 20 т. Т. 3. С. 339.
4
Там же. С. 358–360.
5
Соловьев В. С. Чтения... С. 17–18; Он же. О законе… С. 346; особенно: Он же.
О причинах упадка средневекового миросозерцания // Сочинения: в 2 т. Т. 1. С. 344–
356. Подробнее см. следующий раздел.
6
Трубецкой С. Н. О природе человеческого сознания // Сочинения. М., 1994.
С. 483–593. См. об этом: Антонов К. М. Идея сообщества ученых и ее религиозный
смысл в русской мысли конца XIX в.: вопрос о коммуникативной природе науки и
концепция всеединства // Вестник ПСТГУ. Сер. I: Богословие. Философия. 2012.
Вып. 6(44). С. 54–67.
— 293 —

фронта — против просвещенческого рационализма и против традиционного богословия. Следует заметить, однако, что с точки зрения самих рассматриваемых авторов, это была одна полемика, а не
две: это была принципиальная критика Нового времени, с его противопоставлением веры и рациональности, в той или иной форме
принимаемом обеими сторонами. Исследуя истоки этого противопоставления, русские мыслители обращались дальше — к Средним
1
векам и даже блж. Августину (кн. Е. Н. Трубецкой)
.
При этом они стремились выработать такую концепцию религии, которая и в теории, и в практическом приложении избегала бы
данного противопоставления и служила бы преодолению разрывов европейского сознания эпохи модерна. Опытом общественнополитической реализации такой концепции стала программа, намеченная в знаменитом сборнике «Вехи» (1909).
«Религия» и «модерн» в «Вехах»:
общественно-политическая реализация
философии религии
Вопреки общераспространенному мнению о публицистичности
«Вех» В. В. Розанов назвал их в свое время книгой педагогической и
философской. Очевидно, что философское содержание «Вех» определяется в значительной мере критической рефлексией относительно принципов и идеалов эпохи Просвещения, по крайней мере в
том варианте, в каком они реализовались русской интеллигенцией
XIX — начала XX в. Попыткой ответа на приведенную выше серию
вопросов об отношении этой критики к мышлению эпохи Модерна
и современному самопониманию в их применении к «Вехам» будет
служить нижеследующее изложение.
Отвечая на эти вопросы, я на первом этапе остановлюсь на особенностях восприятия «Вех» в России на рубеже 80–90-х гг. XX в.,
на втором — с целью объяснить эти особенности, попытаюсь осуществить реконструкцию заложенного в сборник понимания религии,
и в заключение — поместить это понятие в контекст европейских
дискуссий о смысле Нового времени и его отношении к религиозной традиции.
1
См.: Трубецкой Е. Н. Религиозно-общественный идеал западного христиан-
ства. СПб., 2004.
— 294 —

1
Начну с некоторого личного признания. Педагогический потенциал «Вех» был в полной мере испытан многими представителями моего поколения на рубеже 80–90-х гг. прошлого века, когда эта
книга впервые стала доступна нам первоначально в виде ксероксов с
дореволюционных или YMCA-вских изданий. Собственно, побуждением к написанию этого текста была остро осознаваемая необходимость прояснить чувство благодарности по отношению к этому
выдающемуся произведению и его авторам. Каково в действительности содержание стоящего за ним переживания? Как, в каком направлении усвоение содержания сборника преобразовывало тех, кто
его внимательно читал?
Отмечу, прежде всего, следующую любопытную аберрацию: книга была прочитана нами как не просто антисоветская, но и как антиреволюционная и вместе с тем как бы оправдывающая пафос революционного разрушения общества, на революции основанного,
т. е. общества, в основании которого лежали, как нам тогда представлялось, наиболее прямолинейно воплощаемые в жизнь интенции Просвещения. С этим хорошо сочетался понятый, быть может,
слишком поверхностно, призыв к религиозному самоуглублению.
Сборник прочитывался главным образом в контексте контрпросвещенческого традиционализма.
Очевидно, что более внимательное и аналитичное прочтение
дает не просто более сложную, но в существенных моментах принципиально иную картину: к моменту написания сборника его авторы еще стояли принципиально на «революционных» позициях,
их идеализм и их сравнительно недавняя религиозность отнюдь не
противоречили их активной общественной позиции, направленной в конечном счете на изменение существовавшего строя. Более
того, идеализм и религиозность рассматривались ими как более эффективное, чем традиционные для просвещенческой интеллигенции позитивизм и материализм, средство обоснования этой обще-
1
ственной активности
.
1
Ср. не лишенное самоиронии более позднее признание С. Л. Франка: «…считалось, что “философский идеализм” необходим как основа моральной самоотверженности в политической борьбе», а вера в Бога «одна лишь обеспечивает политический прогресс и освобождение народа» (Франк C. Л. Крушение кумиров //
Сочинения. М., 1990. С. 118).
— 295 —

Здесь интересно отметить два существенных момента: (1) Это
обоснование, отчасти вопреки сознательным намерениям авторов
«Вех» и их единомышленников, не было безразлично по отношению к их политическим программам и действительно способствовало их изменению в сторону большей консервативности. Однако
читатели «Вех», как критически, так и апологетически настроенные, зачастую преувеличивали эту консервативность, «вчитывая»
в «Вехи» собственные представления об идеализме и религиозности1. (2) Адекватное усвоение содержания сборника накладывало
как бы некоторое ограничение на этот «дрейф вправо», выталкивая сочувствующего читателя в странную политическую местность
«по ту сторону правого и левого», вооружало его очень специфической политической оптикой, которая, несмотря на свою сложность
и аналитическую эффективность, оказывалась совершенно неприменима в текущей политике. Ее принятие почти однозначно влекло
за собой (часто помимо и против сознательной воли) выключение
из политического агона, переход на позицию наблюдателя, позицию философа2.
Мне кажется, что понять причины этих аберраций и превращений, подлинное место «Вех» в политической и философской мысли
современности, их отношение к Просвещению можно, если обратить внимание на то содержание, которое вкладывалось их авторами в понятие «религия».
2
В «Вехах» это действительно одно из наиболее часто встречающихся слов (кроме статей Кистяковского и Изгоева). Мы, однако, напрасно стали бы искать в сборнике сколько-нибудь строгого
и специального определения этого понятия, хотя очевидно, что ра-
1
Что, как показал М. А. Колеров, отчасти было следствием «схемотворческой
чистки», которой подвергли свои интеллектуальные биографии его авторы (см.: Колеров М. А. Сборник «Проблемы идеализма». История и контекст. М.: Три квадрата, 2002. С. 14).
2
Вопрос о восприятии и современном звучании «Вех» обсуждался в публицистическом ключе такими крупными мыслителями, как А. И. Солженицын и Г. Померанц. Актуализируя различные (соответствующие гражданской и религиозной
позиции каждого) аспекты содержания сборника, они, однако, не ставили вопрос
о механизме воздействия этой книги на читателя, заложенном в ее текст как целое
(cм.: Клюс Э. Традиция «Вех» в позднее советское время // Сборник «Вехи» в контексте русской культуры. М., 2007. С. 264–271; Неуслышанные голоса: традиция «Вех»
и современность / ред. Г. Померанц, Г. Великовская. М., 2003).
— 296 —

бота по его уточнению и переосмыслению, начатая русскими философами еще в XIX в., здесь продолжается. Эту работу, связь веховских идей с философией религии, как она была намечена в русской
метафизике, начиная с П. Я.Чаадаева и славянофилов, невозможно не учитывать и при рассмотрении данной темы, и для понима-
1
ния содержания сборника в целом
. К моменту написания и выхода сборника это направление представляло собой уже сложившуюся
традицию мышления, в которую авторы сборника сознательно стремились встроиться2.
Можно выделить три основных контекста, в которых слова «религия», «религиозный» и подобные фигурируют в сборнике как
значимые термины: это, во-первых, вопрос о безрелигиозности,
атеистичности русской интеллигенции как об одной из причин
бедственного положения этой последней; во-вторых, полемическое обсуждение темы о мнимой религиозности русской интеллигенции; в-третьих, описание авторами своей положительной программы. Последовательное рассмотрение всех трех контекстов
поможет выявить содержательное ядро этого понятия и прояснить
его специфику.
2а
«Религиозна природа русской интеллигенции»3, — говорит
С. Н. Булгаков. По его мнению, основные характерные черты русской интеллигенции как определенного духовного типа могут быть
выведены из ее основополагающего религиозного выбора: «интеллигенция отвергла Христа» (72). Несмотря на то что она сохранила в
себе некоторые элементы «психологии православия» (36), ее общий
духовный склад определяется тем, что «вместе с атеизмом… наша
интеллигенция воспринимает догматы религии человекобожества,
в каком-либо из вариантов, выработанных западно-европейским
просветительством…» (42). Существенна здесь не только направлен-
1
В частности, как мы видели, сборник принимает участие в дискуссии на одну
из важнейших тем — о природе атеизма.
2
Как писал М. А. Колеров, «предметный разговор о генетике текста “Вех” выявляет просто таки их образцовую интегрированность в язык и строй идей второй половины XIX — начала XX веков…» (Колеров М. А. К вопросу о «банальности» «Вех» // Исследования по истории русской мысли: Ежегодник 2004/2005 [7].
М., 2007. С. 368–369.
3
Булгаков С. Н. Героизм и подвижничество // Вехи. Из глубины. М., 1991. С. 72.
В дальнейшем все цитаты из «Вех» приводятся по этому изданию, с указанием страниц в скобках после кавычек.
— 297 —

ность религиозного выбора, но и сам способ его совершения: «атеизм… берется чаще всего на веру и сохраняет эти черты наивной религиозной веры, только наизнанку…» (38).
Для нашей темы здесь наиболее существенными представляются три основных момента: акцентирование основополагающего характера религиозного выбора; требование его сознательности
и ответственности: наивность религиозной веры ставится Булгаковым на одну доску с наивностью атеизма, а атеистический обскурантизм уравнивается с обскурантизмом, как «средством защиты
религии»1 (70); установление тесной связи между атеизмом и Просветительством XVIII в.
Аналогичным образом, согласно Н. А. Бердяеву, атеизм интеллигенции является основным источником ее ложного отношения к
философии в частности и к ценности истины вообще. Именно он
придает ложное направление человеколюбию интеллигенции, превращая его в жалость и «человекопоклонство», заставляя ее тем самым ставить «интерес» тех или иных социальных групп выше «любви к истине». Существенно при этом, что для Бердяева «любовь к
истине, как и к красоте, как и ко всякой абсолютной ценности, есть
выражение любви к Божеству» (18). Более того, само человеколюбие может быть подлинным только в том случае, если оно, в противоположность интеллигентской интерпретации, «основано на настоящем уважении к человеку, как к равному и родному по Единому
Отцу» (18). Тем самым устанавливается теономность всех основных
сфер культуры: философии, науки, искусства, этики, без того, однако, чтобы они утрачивали самостоятельность как по отношению
друг к другу, так и по отношению к религии «в себе». Скорее, здесь
предполагается их религиозная обоснованность. Своеобразие этой
обоснованности заключается в том, что освящению подлежит в данном случае не результат той или иной культурной деятельности, поскольку он благоприятен для данной религии, а сама эта деятельность, поскольку в ней, независимо от результата, осуществляется
«любовь к Божеству» в ее особенной форме. Вместе с тем в статье
довольно наглядно показана логика деградации конкретной культурной сферы (философии), поскольку она, отказываясь от религиозного обоснования, подпадает под определяющее влияние этического утилитаризма.
1
Н. А. Бердяев утилитаризм интеллигенции в отношении к философии называ-
ет ««католической» психологией» (16).
— 298 —

Жесткой критике этого утилитаризма в более общем виде посвя-
1
щена близкая бердяевской по ряду интенций статья Франка
. Здесь
русский интеллигент определяется как «воинствующий монах ниги-
листической религии земного благополучия» (курсив автора. — К. А.)
(193). Содержанием его веры служит «основанное на религиозном без-
верии обоготворение земного…» (курсив мой. — К. А.). Вследствие
этого «все… подлинно-религиозное, всякая вера в абсолютные ценности есть для нее прямой и ненавистный враг» (194). Оксюморон
«религиозное безверие» очень характерен для той сложной игры со
словом «религия», которую вели авторы «Вех»2. С одной стороны,
«религиозность» означает здесь, как это характерно для Просвещения, некритичность принятия тех или иных постулатов, фанатизм,
определенную узость взглядов, с той разницей, что эта характеристика применяется здесь Франком не для критики традиционной
религии, а для критики этой критики3. С другой стороны, как и в
рассуждении Булгакова, речь у Франка идет о религиозном характере самого атеистического выбора, поскольку последний является
выбором предельных жизненных оснований и поскольку он является выбором относительно религии. Далее он поясняет свою мысль,
указывая на противоречие «между общеобязательным, религиозноабсолютным характером интеллигентской веры и нигилистическибеспринципным ее содержанием» (195) (курсив автора. — К. А.)
Почти дословно совпадает здесь с Франком П. Б. Струве в рассуждении о наличии у русской интеллигенции «формы религиозности
без ее содержания» — «легковерие без веры, борьба без творчества,
фанатизм без энтузиазма, нетерпимость без благоговения» (160). Характерно, что признаки формы носят явный отпечаток негативности, в то время как признаки содержания позитивны. За этой риторической фигурой скрывается важный смысловой момент: критика
1
У обоих четко прослеживается влияние Ницше в той интерпретации его идей,
которая была предложена ими в «Проблемах идеализма»: критика морализма и утилитаризма, стремление преодолеть ницшеанскую критику религии.
2
О. Ронен указывает на аналогичный, но все же, на мой взгляд, не столь яркий
оксюморон «нигилистический морализм», а также на тот факт, что антитетичность,
смысловой контраст составляли наиболее существенный момент в риторике «Вех».
Именно постепенным вживанием читателя в эти антитезы и контрасты и обуславливаются, на мой взгляд, указанные в начале статьи особенности восприятия сборника в целом (см.: Ронен О. Риторика «Вех» и ее непосредственный фон // Сборник «Вехи»… С. 58–62).
3
Франк в это время как раз переходил от одного к другому, что нашло свое отражение в статьях, посвященных Шлейермахеру и Джемсу. Подробнее см. выше, в посвященном Франку разделе 3-й главы.
— 299 —

«Вех» связывает интеллигенцию, олицетворяющую Просвещение, и
восходящие, по мнению авторов сборника, к Средним векам авторитарные формы религиозности. Выступая против этой авторитарности во имя рациональности, интеллигенция в действительности
устраняет стоящее за этой авторитарностью ценное содержание, в
то время как сама авторитарность оказывается тем наследством, которое она, вопреки своей сознательной интенции, принимает и которое ставит под вопрос или, по крайней мере, ограничивает явно
заявляемую ею рациональность.
Для Гершензона атеизм и позитивизм в мировоззрении интеллигенции являются только внешним выражением ее внутренней
болезни, «распада личности»: «Общественность заполнила сознание; разрыв между деятельностью сознания и личной чувственноволевой жизнью стал общей нормою» (81). В результате захваченности сознания общественной деятельностью и просветительскими
идеями оно перестало направляться вовнутрь, взаимодействовать с
волей человека, следствием чего стала невозможность органической
работы личности, самовоспитания, духовной цельности. Именно
эти черты связываются Гершензоном с понятием религиозности:
«душевно-цельный человек не может не быть религиозен по самой
природе человеческой души» (80). Заимствуя понятие цельности у
Ивана Киреевского, неоднократно ссылаясь на славянофилов в своей статье1, Гершензон, однако, сознательно пытается дать здесь максимально общее, формальное, ни к какой конкретной религиозной
метафизике или догматике не обязывающее понятие религии: для
него, как и для веховцев в целом, существенно, что конкретный мировоззренческий выбор может быть осуществлен человеком только
в личном внутреннем опыте взаимодействия воли, сознания и реальности. Для понимания ими религии существенно, что, как мы
видели при обсуждении дискуссии о природе догмата, для них догматика и метафизика возникают из религиозного опыта, а не определяют его собой.
Напротив, указанный разрыв, отказ от внутреннего опыта, ведет
к замиранию мистической жизни сознания, «выветриванию» Бога
из его идей, позитивизму и атеизму, и вместе с тем оказывается губительным для общественной деятельности и просвещения, т. е. для
самого существования интеллигенции: указанный распад личности
«внутренне сделал интеллигента калекою, внешне оторвал интел-
1
Работы Гершензона, посвященные славянофилам: И. В. и П. В. Киреевским,
Ю. Ф. Самарину см.: Гершензон М. О. Исторические записки. М., 1910.
— 300 —
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]
