Фразеология романских языков. Этнолингвистический аспект. Монография

Российский государственный педагогический университет имени А. И. Герцена

Н. Н. Кириллова

ФРАЗЕОЛОГИЯ РОМАНСКИХ ЯЗЫКОВ:

ЭТНОЛИНГВИСТИЧЕСКИЙ АСПЕКТ

Монография

2-е издание, сокращенное

Санкт-Петербург 2015

УДК 811.13 ББК 81.2Фр.021

К 43

Печатается по решению кафедры романских языков РГПУ им. А. И. Герцена протокол № 2 от 29.09.2015

Рецензенты: доктор филологических наук, профессор, заведующая кафедрой германской филологии Л. Б. Копчук (РГПУ им. А. И. Герцена), доктор филологических наук, профессор кафедры

романской филологии Н. Г. Мед (СПбГУ)

Кириллова Н. Н.

К 43 Фразеология романских языков: этнолингвистический аспект: монография. — 2-е изд., сокр. — СПб.: ООО «Книжный Дом», 2015. — 236 с.

ISBN 978-5-94777-386-6

В монографии представлена в этнолингвистическом аспекте теория идиоэтнической фразеологии. Ее целью является когнитивно-семиотическое описание идиоэтнической маркированности фразеологических систем четырех романских языков — французского, испанского, итальянского и румынского. Основополагающим концептом данной теории является понятие фразеологического знака, разработанного на основе синтеза языковых и когнитивных понятий. Через описание культурно-национальной компетенции народов романского ареала, отраженной во фразеологических единицах, происходит подключение фразеологии к антропологической парадигме знаний.

ОГЛАВЛЕНИЕ

3

4

ВСТУПЛЕНИЕ

Этнолингвистика или характерология?

Всякий, кто разделяет точку зрения В. фон Гумбольдта и А. А. Потебни на соотношение языка и мышления — язык есть орган, не выражающий мысль, а формирующий ее, — обречен быть этнолингвистом, ибо это мнение означает признание того, что, с одной стороны, формирование мысли в языковых формах не может не испытывать влияния языка в понимании Уорфа1, с другой стороны, содержанием мыслей является результат взаимовлияния мира и этноса, что также сказывается на специфике языкового выражения. И то, и другое не может не входить

впонимание предмета этнолингвистики на современном этапе ее векового развития. Приведем пример. В итальянском языке употребление

водной синтагме двух существительных свист и бутылка возможно только потому, что они образуют паронимическую пару и только благодаря ей в итальянском языке существует фразеологизм scrivere fi schi per fiaschi (букв. писать свист вместо бутылка, причем оба существительных — во множественном числе), значение которого — «перепутать, наделать ошибок»: Come se non bastasse decifrare la mia scrittura, avete voluto affrontare anche quella di quello storditone del mio Ranieri, famoso <…> per prendere fi schi per fi aschi — Мало вам было расшифровать мои каракули, вам захотелось напечатать и писанину этого моего путаника Раньри, известного своей способностью принимать белое за черное [ИтРФС, F-934]. Французским эквивалентом ему является фразеологическая единица (далее ФЕ), связанная с историей освещения городов

вСредневековье, — prendre des vessies pour des lanternes (букв. принять бычьи пузыри за фонари) [Garzanti: 1377]. Здесь мы видим яркий пример в одном случае влияния языка (а именно паронимии) на языковое сознание итальянцев, а во втором — вторжение в сознание французов экстралингвистического факта (внешняя лингвистика) и как следствие этого — образование фразеологизма.

Спустя почти 100 лет после выхода в свет в США первых трудов Ф. Боаса и его учеников по антропологической лингвистике (которую также называли этнолингвистикой), в которых они высказали новый взгляд на роль языка в обществе, признав ее, по словам В. А. Звегинцева, ведущей не только в его отношении к культуре, но и к процессам познания

1 «Мы должны признать влияние языка, — пишет он, — на различные виды деятельности людей не столько в особых случаях их употребления языка, сколько в его постоянно действующих законах и в повседневной оценке им тех или иных явлений» [Уорф 1960: 135].

5

[Звегинцев 1965: 228], лингвистическая мысль конца ХХ в. вновь вернулась к этому термину.

Американские ученые Э. Сепир и Б. Л. Уорф, изучавшие экзотические языки американского континента, представляли этнолингвистику как направление в языкознании, сосредоточивающее внимание на изучении связей языка с культурой, народными обычаями и представлениями. Однако на родине его родоначальников этот термин не закрепился за течением, стремившимся найти объяснения особенностей языков в области связей языка и культуры, уступив место другому — «этнографии речи». По мнению автора данной теории американского ученого Д. Хаймса, объектом этнографии речи может стать любой речевой акт с учетом всех условий коммуникативной ситуации, включая социальные [Хаймс: 51]. Нужно сказать, что на необходимость изучения «этнолингвистической структуры коммуникации» в дополнение к структурным методам в языке указывалось и в советской лингвистической литературе в 1960-е гг.: «Для того чтобы достичь возможно полной коммуникации, необходима не только очень высокая степень овладения данными языковыми структурами, но и глубокое проникновение в различия сопоставляемых структур. Отсюда понятие “этнолингвистической структуры коммуникации”» [Ахманова и др. 1961]. Этнография речи, по мнению Хаймса, понимается как промежуточное звено между тем, что описывается в грамматиках, и тем, что описывается в этнографии. Она ставит вопрос о том, какие сведения о речи, помимо правил грамматики и словаря, усваиваются ребенком в процессе его превращения в полноправного члена данного языкового общества [Хаймс: 45].

Из сравнения объектов этих двух наук видно, как вторая, этнография речи, превосходит первую по преобладанию в ее объекте исследования факторов речевого общения, пользования языком в конкретных речевых ситуациях, т. е. ставятся задачи, противоположные задачам, сформулированным Уорфом (см. сноску-цитату выше). Следовательно, этнография речи и этнолингвистика представляют собой две параллельные линии исследования взаимодействия языка и общества.

Становление этнолингвистики во Франции первоначально находилось под влиянием американской — как в понимании Сепира (изучение языков народов, не имеющих письменную культуру), так и в понимании Д. Хаймса. В первом случае французские ученые-этнологи достигли больших успехов, особенно в области изучения африканистики. Глава этой школы, африканолог Марсель Гриоль известен своими капитальными трудами, в которых он изучал и призывал изучать не столько отдельные черты африканской культуры, сколько философскую систему народов Африки, их видение мира, чтобы ориентировать антропологию на изучение сим-

6

волических произведений — литературу, народные промыслы, танцы

ит. п. (см.: [Rivière: 40]). Во втором случае труды ученых направлены на исследования взаимоотношения общества и речи (G. Calame-Griaule; подробный обзор см.: [Кабакова 1993]).

Что касается лингвистов, работающих на современном материале «цивилизованных» языков, они находятся в состоянии поиска определения предмета этнолингвистики. С этой целью в 1970 г. по инициативе Бернара Потье открылась дискуссия на страницах журнала “Langages” и состоялись на рубеже 1970–80-х гг. два международных коллоквиума. В статье, озаглавленной “Le domaine de l’ethnolinguistique”, Бернар Потье определил «территорию» этнолингвистики, включив в нее три основных области: 1) язык и картина мира; 2) этнотеории языка; 3) язык и коммуникация (разные типы лингвистических ситуаций, дискурсов; языковые контакты) (см.: [Кабакова 1993]). Как видим, в третьей части взгляды Потье и Хаймса на предмет этнолингвистики сближаются. По мнению автора критического обзора Г. И. Кабаковой о состоянии этнолингвистики во Франции, предложенная Б. Потье трактовка задач и предмета этнолингвистики весьма широка и должна, по сути, охватить практически всю лингвистику [Кабакова: 100]. С этим мнением нельзя не согласиться, если за названиями трех сфер видеть их полный охват лингвистическими исследованиями. Нам представляется, что Б. Потье не случайно предпочел точной лексеме objet лексему domaine, подчеркнув, что этнолингвистика не должна замыкаться на задачах сугубо лингвистических. Если к этому добавить его мысли относительно ноэмики как науки о семантических универсалиях

исемантики как науки, ограниченной монолингвистическими исследованиями [Pottier 1974: 9], то можно предположить, что «территорию» этнолингвистики, по Потье, составит все то, что в индивидуальном языке остается за вычетом ноэмики, т. е. вся индивидуальная сфера общения с ее вербальными и невербальными компонентами в качестве конституентов определенной лингвокультурной общности.

Другое положение этнолингвистики во Франции характеризуется тем, что долгое время она рассматривалась как вспомогательная дисциплина, существующая на службе у этнографии, этнологии и антропологии. Африканист Э. Бонвини, посвятив статусу этнолингвистики статью в ж. “Linguistique” [Bonvini 1981], утверждает, что этнолингвистика, прежде чем стать самостоятельной, обречена быть промежуточной (pluridisciplinaire). А чтобы быть отдельной дисциплиной, она должна изучать всю речевую реальность данной этнической группы, включая язык жестов, телодвижений, рисунки, графики и т. п.

Мнение о вспомогательной роли этнолингвистики существует в связи с отсутствием точного критерия разделения предметов смежных дисци-

7

плин — этнографии, этнологии и антропологии. Французский антрополог Клод Ривьер объясняет различие между ними следующим образом: этнография — это этап сбора данных о быте и ведении хозяйства народа, работа по наблюдению и описанию; этнология — этап анализа и синтеза этих данных; антропология — фаза теоретических обобщений после сравнения [Rivière: 14–15]. Что касается этнолингвистики, то ее главным вопросом, по его мнению, является следующий: каким носители языка представляют себе свой язык и какое место их язык занимает в их культуре [Rivière: 20]. Г. И. Кабакова также рассматривает этнолингвистику как способ выражения национального самосознания [Кабакова: 104].

Приближение к сущности предмета этнолингвистики находится

всовременных диалектологических исследованиях, которые продолжают после создания «Этнографических и лингвистических атласов» исторических областей Франции (Лионне, Гаскони, Шампани и Бри, Центрального Массива, Эльзаса, Франш-Конте и т. д.) описание языковых состояний, с опорой на социо- и психолингвистику. В нашей стране исследованию лотарингского диалекта посвящена докторская диссертация М. А. Бородиной [Бородина 1962]. Другая докторская диссертация по исследованию региональной речи различных областей Франции написана в социолингвистическом ракурсе, при котором формы существования языка изучаются

всвязи с социальными процессами в обществе [Зубова 1988]. Но даже при становлении лингвогеографии, или — шире — ареальной лингвистики,

вобразование которой большой вклад внесли труды видного российского романиста М. А. Бородиной, не было и речи о том, чтобы искать общее и отличительное между лингвогеографией и этнолингвистикой.

На протяжении истории языкознания подход к изучению языков колебался как маятник между двумя полюсами то в сторону универсалий, то в сторону специфики: спор о природе универсалий между «реалистами» и «номиналистами» в Средневековье, поиски универсального рационального языка [Общая и рациональная грамматика Пор-Руаяля 1991; Бокадорова 1990; Реферовская 1996; Donzé 1967], универсальная семасиология А. Марти [Marty 1910].

Во второй половине ХХ в. после некоторого перерыва маятник вновь качнулся в сторону универсалий: Ноэм Хомский описывает первоначальное содержательное ядро (глубинные структуры) как общую основу всех языков мира [Chomsky 1965], возникает лингвистика универсалий [Новое

влингвистике 1970; Universals 1978]. На понятийном уровне к универсалиям причисляется минимальная смысловая единица ноэма, т. е. единица концептуального невербального мира [Pottier 1974: 13].

Изучение идиоэтнического (специфического) начинается в XIX в. с появлением учения В. Гумбольдта о внутренней форме языка как

8

основания для сравнения языков и для выделения в них таким способом специфического элемента. Под влиянием его теории идея о какой-либо универсальной структуре, лежащей в основе всех языков, уже отвергается. На смену ей приходит убеждение, что каждый язык устроен по-своему. И каждый язык рассматривается как национально-языковая картина мира [Корнилов 2003; ЯКМиСЛГ 2006]. В первой половине XX в. начались поиски нового метода исследования. Взяв на вооружение учение Гумбольдта о внутренней форме языка, в частности его мысль о необходимости отыскивать «характер своеобразия каждого языка в отдельности в его строении» [Гумбольдт 1964: 89], чешский лингвист Вилем Матезиус создал термин и метод «лингвистическая характерология» и ему посвятил доклад «О лингвистической характерологии», прочитанный на I международном съезде лингвистов в 1929 г. [Матезиус 1989].

Позднее многие лингвисты применяли данный метод к сравнительному изучению языков как в нашей стране, так и в других европейских странах [Гак 1988б; Гак 1988а; Муравьев 1980; Riegler 1907; Bally 1932, в пер.: Балли 1955; Beinhauer 1949; Pollak 1955; Vinay, Darbelnet 1958; Malblanc 1961 и др.].

До середины 90-х гг. XX в. не было монографических трудов по вопросу об этнолингвистике и, главное, трудов с определением ее предмета исследования. В 1995 г. увидели свет две монографии: М. М. Копыленко «Основы этнолингвистики» и А. С. Герда «Введение в этнолингвистику».

Определение А. С. Герда близко к главному тезису гипотезы Сепира — Уорфа: «Цель этнолингвистики — показать, как язык в разных формах его существования, на разных этапах его истории влиял и влияет на историю народа, на положение того или иного этноса в современном обществе. Задачей этнолингвистики является анализ пользования языком в различных языковых ситуациях в разных этносоциальных слоях и группах» [Герд 1995: 5]. В этом определении понимание предмета этнолингвистики исходит из пресуппозиции, что язык влияет на историю народа, остается лишь определить, как это влияние осуществляется. Такой взгляд, по нашему мнению, отличается от мнения Уорфа только одним: в нем речь идет не о «мышлении народа», а об «истории народа». Если с этим согласиться, то следует добавить: на историю через мышление.

М. М. Копыленко, основываясь на положении Гумбольдта о том, что исследование языка есть незаменимое орудие познания природы и духа народов, формулирует предмет этнолингвистики следующим образом: «Исследование языков мира, помимо их фонетической стороны, это и есть этнолингвистика» [Копыленко 1995: 9]. Такая трактовка предмета этнолингвистики возможна только в конце XX в., когда горизонты языкознания

9

расширились за счет когнитивистики, психолингвистики, социолингвистики, этнографии, этнологии, благодаря чему за языковыми единицами можно видеть данные, добытые этими науками. Более того, соединение языковедения с этими исследованиями вызвало к жизни новые лингвистические теории, в основе которых лежит понимание языка как модели культуры. Это, прежде всего, этно с емантика, изучающая культурноэтнолингвистические основы лексико-семантических систем языков [Абаев 1948; Гак 1988б, 1988в; Фриз 1962; Найда 1962; Кузнецов 1984; Толстой 1983; Кодухов 1982; Уфимцева, Сорокин 1977; Studien... 1968

идр.], л ингво ст рановедение, изучающее язык с точки зрения его культуроносной функции [Верещагин, Костомаров 1983; Томахин 1986; Райхштейн 1980; Воробьев 1997; Постовалова 1999; Eismann 1999 и др. ], этнопсихолингвистика, объединяющая проблемы этнолингвистики в понимании Сепира и Уорфа с этнопсихологией [Уфимцева 1988: 178; Этнопсихолингвистика 1988; Залевская 2000; Дридзе 1980; Eismann 1999; Linguistique 1999; Etholinguistika 1999 и др.].

Конец же XX в. был отмечен движением маятника по направлению к языковым различиям, являющимся проекцией различий в языковом сознании, формирующем в каждом языке свою языковую картину мира. Актуальными вопросами являются: этнокультурные модели вербального

иневербального поведения; национально-культурная специфика языкового сознания, связь образов сознания и этнических стереотипов; связь сознания и культуры и др. [XI Всероссийский 1994].

Таким образом, можно заключить, что предмет этнолингвистики находится в союзе языка, этнопсихологии, этносоциологии и этнокультуры. Характерология же ограничивает свой объект исследования рамками сугубо языковых категорий. И в этом ее ценность, дабы, по выражению Г. В. Степанова, «не терять чувство лингвистической реальности, <…> не потерять языковую материю» [Степанов 1976: 213]. На это же обращал внимание В. А. Звегинцев при критическом анализе этнолингвистических теорий значения Э. Найды и Дж. Ферса [Звегинцев 1962: 14]. Этнолингвистика — это не столько объект, сколько подход, цель, методы, она должна определяться не через «что», а через «как» и «почему». Ответ на первый вопрос лежит в сфере характерологии, а ответ на два других — в сфере этнолингвистики. Поскольку два последних вопроса начинаются с ответа на первый, то органическая связь характерологии и этнолингвистики очевидна.

Сопоставительная фразеология романских языков

Термин этнолингвистика утверждался в советском языкознании параллельно со становлением лингвистической компаративистики [Нерознак

10