Теория коммуникации в современной философии. Учебник

тикой культуры» в кантовском смысле, т.е. выяснением возможности категорий культуры. Культура обладает у Кассирера более высоким рангом, чем природа. Более того, «природная действительность понимается как культурная,

вкоторой сохраняется весь смысл как обыденных, так и научных понятий мира»1.

Бытие, согласно Кассиреру, никогда не бывает простым отражением реальности, но всегда представляет собой результат синтеза «мира и духа», результат конституирования символического универсума. Наделение чувственного восприятия смыслом есть выдающаяся способность человека, запечатленная в свойствах знака и языка. Всякое осознаваемое восприятие всегда есть оформленное восприятие, результат совместной работы чувственной перцепции и духовной апперцепции. Репрезентацию смысловой интенции сознания

влюбом единичном акте восприятия Кассирер называет «символическим запечатлением». В зависимости от того, в какой функциональной и смысловой взаимосвязи происходит формирование значений – в рамках мифа, языка или нау-

ки – определяются «фундаментальные формы видения»

иоформления мира сознанием.

Вмифе присущее ему постижение мира в форме экспрессивного переживания представляет бытие как простое наличие чувственно созерцаемого содержания и смысла. В мифе знак и вещь не различаются, поэтому все отношения мыслятся

субстанциально как отношения между вещами. Форма объективации мифа – объективность образа. Миф, по Кассиреру, является видом «визуального знания».

Язык, способный различать между знаком и вещью, достигает уровня объективности, предметности представления. Кассирер подчеркивает, что сознание мыслит не предметы, а предметно, и это – благодаря языку. Представление, по-

лучая смысловую определенность, здесь связывается и с экспрессивными переживаниями, и с чувственными созерцаниями.

Научное познание высвобождает чистые отношения вещей как отношения смыслов из связи с ощущениями и действительностью вещей. В научном познании достигает своей актуальности понятие и соответственно научное познание как

1Orth E.W. Von der Erkenntnistheorie zur Kulturphilosophie: Studien zu E. Cassierers Philosophie der symbolischen Formen. Würzburg, 1996. C. 76.

171

Язык и коммуникация

высший способ познания. Развитие от мифа к науке есть «самоосвобождение» понятия. Понятие, совсем в духе кантовской традиции, является ядром и «кардинальной проблемой систематической философии». Оно является энтелехией иных

символических форм, поэтому философ называет его «символическим понятием», смыслом, всегда уже заложенным в символизме разных сфер культуры.

Кассирер отдает дань приоритетам трансцендентализма, но не умаляет значения языка. Хотя язык занимает промежуточное положение и функцию, он является базовым как для мифа, где тот получает некоторую определенность и стабильность, так и для науки, которая каждый раз должна отталкиваться от языка. Язык представляет собой ту из символических форм, которая манифестирует понятийную деятельность сознания. Он служит важнейшей формой объективации мира,

вкоторой понятие находится на уровне конституирования чувственного представления.

Речь и коммуникация играют в построениях философа не последнюю роль как средства актуализации языка и рефлексии. Рефлексия направляет движение языка и заключается

в«способности выделять из всего нерасчлененного потока чувственных феноменов некоторые устойчивые элементы, чтобы, изолировав их, сосредоточить на них внимание»1. По Кассиреру, созревание языка проходит три стадии на пути к понятийному мышлению: мимического, аналогического

и символического выражения. Вначале знак лишь копирует предмет, затем (аналогия) использует сходство между знаком и означаемым. На символической стадии знак выступает как абстрактная самодостаточная сущность и не требует чувственного объекта. Такой знак получает свой смысл в контексте предикативного суждения, в контексте речи. Только благодаря языку и его грамматическим формам происходит объективация представлений на этом абстрактном уровне – благодаря «различению постоянного и переменного, необходимого и случайного, общего и индивидуального»2. Например, указание и именование – необходимые движения абстрагирования, где язык помогает формированию сознания понятия. Од-

нако более непосредственно объективация реализуется

1 Кассирер Э. Избранное. Опыт о человеке. М., 1988. С. 486.

2Соболева М.Е. Философия как «критика языка» в Германии. СПб., 2005. С. 131.

172

лекция 9

впредложении, а не в слове. Внутри языка реализуются квалифицирующая и генерализирующая – основные функции понятия, и в этом – признаки разрыва Кассирера с неокантианской традицией. Грамматические формы языка дают место

и реализуют все логические функции и формы понятия. Символический характер языка проявляется также в том,

что язык представляет собой «диалог между Я и миром»,

входе которого границы того и другого впервые обретают определенность. «Слово – не отражение предмета как такового, а демонстрация образа, произведенного в душе предметом»1. Язык субъективен и поэтому впускает широкие возможности воздействия различных внутренних факторов. Здесь и аффективные стороны жизни, и влияние прагматического интереса человека, и языковая фантазия. Свои импульсы язык никогда не получает исключительно из сферы созерцания, но черпает их также из сферы действия: «Языковые понятия повсеместно находятся на границе активности и рефлексии, действия и созерцания»2. Язык самостоятельно выбирает, судит, разделяет и в конечном счете расширяет сферу своего логоса гораздо шире того, что может достигнуть отдельное субъективное сознание.

При всей глубине постановки вопроса о языке Кассирер не ответил на вопрос, наиболее остро интересующий современность: как реализуется интерсубъективная и интерактивная природа языка? Выдвижение на первый план символа как

образа слияния реальности и культуры помогает истолковать мир в качестве символического пространства. Но как раз единство и взаимодействие сознаний, продуцирующих и обменивающихся символами, не становятся предметом первостепенного внимания Кассирера. Он все еще находится в плену концепции трансцендентального субъекта и сознания, которые равнодушны к мыслящим субъектам как самостоятельным сущностям. Мир Кассирера символичен, но не интерактивен. А символизм философа не коммуникативен. Творчество философа подготавливает и углубляет коммуникативное восприятие культуры, но Кассирер воздерживается от того, чтобы делать самостоятельные шаги в этом направлении.

1Кассирер Э. Философия символических форм. В 3 т. СПб., 2002. Т. 1. С. 226.

2 Там же. С. 224.

173

Язык и коммуникация

Концепция языковых игр Л. Витгенштейна

Людвиг Витгенштейн

Людвиг Витгенштейн родился 26 апреля 1889 году в Вене в семье австрийского сталелитейного магната. После нескольких лет обучения инженерному делу в Берлине стажировался

вМанчестерском университете (1908), занимаясь конструированием технических устройств. В 1911 году Витгенштейн, полностью изменив сферу своих интересов, отправился в Кембридж, где занимался философией под руководством Б. Рассела. В 1913 году он вернулся в Австрию и в 1914 году добровольцем отправился на фронт. В 1917 году Витгенштейн оказался в плену. За время пребывания в лагере для военнопленных он написал свой знаменитый «Логикофилософский трактат». Основатель аналитической философии, влиятельнейшего направления

вфилософии ХХ в., всю свою жизнь Витген-

штейн находился в поиске, был скитальцем и одиночкой. После войны, увлеченный толстовскими идеями, работал учителем в австрийской сельской школе. Лишь в 1926 году вернулся к занятиям философией в Кембридже. В 1935 году посетил СССР. С 1939 года Витгенштейн – профессор Кембриджского университета вплоть до 1947 года. Во время Второй мировой войны исполнял обязанности санитара в военном госпитале. Помимо философии он интенсивно занимался экспериментальными исследованиями в областях новейших технологий — работал с реактивными двигателями. Он продолжал исследования до самой смерти, наступившей в Кембридже 29 апреля 1951 года.

Л. Витгенштейн вошел в историю философии языка как один из основателей аналитической философии, видящей в анализе языка и его употребления основную задачу философии. Знаменательно, что Витгенштейн, при всем невеликом литературном объеме своего творческого наследия породил две почти равнозначные традиции ис-

174

лекция 9

следования языка, а именно заявленную в «Логикофилософском трактате» программу концептуализации «идеального языка», подхваченную философами Венского кружка, а также, в рамках работ так называемого «позднего

Витгенштейна», программу изучения обыденного коммуникативного языка, обрисованную в «Философских исследованиях».

«Логико-философский трактат» задал философскую перспективу, наиболее ясно отвечающую устремлениям представителей «лингвистического поворота». В этой работе Витгенштейн определял язык как органон познания, единственный способ «видения» мира. При всей радикальности этого тезиса даже для философов языка (Рассел, Куайн и т.д.), занимавшихся решением специальных проблем, которые были связаны с обоснованием знаковых систем, именно в такой постановке вопроса стало понятно, к чему «устремляется» лингвистический поворот. Однако же в этой предельно широкой постановке язык трактовался как форма мира, а никак не «посредник». И поэтому места для коммуникации здесь не оставалось.

Совсем другое произошло при пересмотре Витгенштейном своих первоначальных взглядов. В «Философских исследованиях» была задана совершенно иная перспектива видения. Здесь Витгенштейн при конституировании изначальной «ситуации языка» исходит из тех простых функций и ситуаций, в которых язык «произносится». Иными словами, фокусом, через который формулируется этот методический подход, становится реальная, элементарная ситуация человеческой коммуникации1. В частности, он начинает с анализа общения рабочих на стройке. Иная ситуативная констелляция речевых элементов возникла бы, если исследовать общение ученых на конференции, заседание правительства и т.д. Каждая такая коммуникативная ситуация внутренне связана с кругом подобных же ситуаций, происходящих в другое время,

сдругими людьми, но решающих схожие задачи. Коммуни-

1 Витгенштейн пишет, что «весь процесс употребления слов в языке можно представить и в качестве одной из тех игр, с помощью которых дети овладевают родным языком. Я буду называть эти игры «языковыми играми» и говорить иногда о некоем примитивном языке как о языковой игре». Витгенштейн Л. Философские исследования // Витгенштейн Л. Философские работы. Ч.1. М., 1994. § 5. С. 78.

175

Язык и коммуникация

кативную ситуацию, в которой рождается и которую обслуживает язык, Витгенштейн назвал «языковыми играми»: «“Языковой игрой” я буду называть единое целое: язык и действия, с которыми он переплетен». «Игрой» коммуникативную ситу-

ацию философ называет потому, что имеются определенные границы, в которых она происходит. Эти границы определяются кругом участников, целями общения, фоновыми знаниями участников и соответственно специфическим для этих границ вокабуляром и грамматикой. Если ранее философ предельно универсализовал феномен языка, то теперь он предельно его атомизировал, даже по сравнению с традиционным научным подходом, отталкивающимся от национального языка как образа языка естественного.

На самом деле объем понятия языка расширился. Языком теперь может выступать система знаковой коммуникации, в которой минимум участников, минимум правил. Встреча подростков на улице, игра в футбол, дипломатические переговоры – все это имеет свой язык, регулируемый правилами. Эти игры образуют семьи, в которых можно переходить из одной языковой игры в другую, всегда памятуя о смене правил игры. «Языковые игры – это более простые способы употребления знаков, чем те, какими мы применяем знаки нашего в высшей степени сложного повседневного языка», – разъяснял Витгенштейн свою идею в лекциях студентам1. Иначе говоря, в естественном языке различается как бы множество языковых игр, выполняющих весьма разные функции. Витгенштейн подчеркивает, что правила можно узнавать только изнутри игры, как ее участник. Не участвуя в коммуникации, будучи вовне, нельзя понять смысл этой коммуникации. Поэтому невозможно судить о тождестве двух «языковых игр» и выводить на этом основании допущение, что все языковые игры являются видами и подвидами некоего универсального языка, как это делает структурализм. Игры различны не только правилами, но и своим смыслом. Поэтому можно лишь утверждать, что эти игры «подобны»

друг другу, наподобие фамильного родства, где между членами семьи всегда существует набор схожих черт, но сохраняется понятие автономности, самостоятельного бытия каждой личности.

1См. Wittgenstein L. Werkausgabe in 8 Bänden. Frankfurt a. M., 1984. Bd. 1. C. 47.

176

лекция 9

Когда конституирующим для понятия языка становится не знак, а коммуникация, то существенно меняются параметры, связанные с языком. В основу понятия языковой игры положена аналогия между поведением людей в играх как таковых

и в разных системах реального действия, в которые вплетен язык. «Легко представить себе язык, состоящий только из приказов и донесений в сражении. Или язык, состоящий только из вопросов и выражений подтверждения и отрицания. И бесчисленное множество других языков. Представить же себе какой-нибудь язык – значит, представить некоторую форму жизни»1. Язык становится основой «жизненных форм» разных сообществ. Здесь есть очевидная смычка с понятием «жизненного мира» в феноменологической традиции, но Витгенштейн гораздо более конкретно трактует условия возможности жизненных форм: это не смыслополагание или взаимопонимание, а правила языка. Понятие правила, поставленное в центр трактовки языковых игр, полностью меняет подход к пониманию природы языка.

Суть использования языка в языковых играх – следование заданным в них правилам. Эти правила и образуют то, что ранее Витгенштейн называл «формой языка». Без правил нет языка, но чрезмерно жесткое, негибкое следование правилам противоречит природе игры. В трактовке Витгенштейна правила являются лишь указателями, контурами сложившихся практик: «Правило выступает здесь как дорожный указатель»2. Однако правило и следование правилу – разные вещи3. Следование правилу, т.е. действие согласно правилу, является уже интерпретацией, а интерпретации могут противоречить друг другу. «Правило не может определить никакого способа

1Витгенштейн Л. Философские исследования // Витгенштейн Л. Философские работы. Ч.1. М., 1994. § 19. С. 95.

2 Там же. § 85. С. 110.

3Витгенштейном с социологической точки зрения закладывается совершенно иная коллизия, чем в антично-христианской проблеме «знать добродетель и быть добродетельным». Если в сократовской постановке вопроса «быть добродетельным» служит высшим критерием и завершением «знания добродетели», то у Витгенштейна именно правило является инвариантной основой деяний, в то время как следование правилу может иметь разные степени оппортунизма. В его интерпретации «знание добродетели» является много более прочной основой социальной жизни, в сравнении с практическими попытками действовать добродетельно.

177

Язык и коммуникация

действия, ибо любой способ можно привести в соответствие

сэтим правилом. Ответ был таков: если любое действие можно согласовать с правилом, то любое действие можно сделать и противоречащим ему. Следовательно, тут не будет ни соот-

ветствия, ни противоречия… Есть тенденция говорить: каждое действие согласно правилу представляет собой его интерпретацию. Однако об «интерпретации» следует говорить только тогда, когда одно выражение для правила заменяется другим»1. Следование правилу, отмечает философ, есть коммуникативная практика, т.е. рутинное действие согласно принятой интерпретации. Языковые игры выступают как метод концептуального прояснения: скрытое в статике языка выявляется в его действии, динамике.

Витгенштейн подчеркивает мысль, впервые выраженную Ф. Маутнером, что не может существовать «приватного» языка: для языка, как и для интерактивной игры, требуется участие как минимум двух сторон. Идеи Ф. Маутнера оказали значительное влияние на мышление Витгенштейна, в частности на убеждение первого, что бытие языка состоит единственно в его использовании, в «народной жизни», в процессе разговора; не находя употребления, язык умирает2. «Язык есть использование языка». Маутнер также говорил в связи

сязыком о правилах «общественной игры» и исповедовал деятельностную трактовку языка: «Речь или мышление есть деятельность»3. Витгенштейн развивает этот комплекс идей

в социальную трактовку языка как института: «Совместное поведение людей – вот та референтная система, с помощью которой мы интерпретируем незнакомый язык». Правила языка

разделяемы людьми и в этом смысле применимы. Значить

нечто может только для многих, а не для одного. Философ прямо говорит: «Невозможно, чтобы правилу следовал только один человек, и всего лишь однажды… Следовать правилу, делать сообщение, давать задание, играть партию в шахматы – все это практики (применения, институты)»4.

1 Там же. § 201. С. 115.

2См. Соболева М.Е. Философия как «критика языка» в Германии. СПб., 2005. С. 75 и далее.

3 Mauthner F. Beiträge zu einer Kritik der Sprache. Bd. 1. Berlin, 1982. C. 517.

4Витгенштейн Л. Философские исследования // Витгенштейн Л. Философские работы. Ч.1. М., 1994. § 199. С. 215.

178

лекция 9

Значительные усилия мыслителя направлены на то, чтобы описать прагматику языка, дать истолкование возникновению абстрактных величин языка, допустим, понятию «бесконечного». В результате «бесконечное» обретает вполне зем-

ную основу: «игра» идет с системой конструируемых числительных. Метод языковых игр включает в себя своего рода «заземление» абстракций, поиск их корневой, коммуникативной основы. Задача философа – добиться верного соотнесения вербального и реального для разнообразных конкретных случаев.

Среди назначений идеи языковой игры есть и такое: довести до сознания необычайное коммуникативное многообразие языка (типов слов, предложений и др.) и способов его применения, расшатать представление, будто язык всегда работает одинаково и служит одной и той же цели. Автор предупреждает читателя: «Не принимая во внимание многообразие языковых игр, ты, вероятно, будешь склонен задавать вопросы типа: «Что такое вопрос?» – является ли он констатацией моего незнания того-то или же констатацией моего желания, чтобы другой человек сообщил мне о...? Или же это описание моего состояния неуверенности?.. Конечно, можно заменить обычную форму вопроса утверждением или описанием типа «Я хочу узнать...» или же «Я сомневаюсь, что...» – но от этого не сближаются друг с другом различные языковые игры...»1 Язык «переодевает», «вуалирует» мысли, не единож-

ды повторял Витгенштейн, прибегая к образу одежд или шалей, скрывающих формы тела. «Одежды нашего языка все делают похожим – вот почему нами не осознается поразительное разнообразие всех повседневных языковых игр»2.

Витгенштейн, в отличие от Кассирера, ввел изучение языка непосредственно в контекст коммуникативной проблематики. Если для Кассирера язык – средство объективации и познания мира, то для позднего Витгенштейна язык более существенно связан с процессом взаимодействия и взаимопонимания людей. И что принципиально важно, его структуры конституируются посредством интерактивной игры взаимопонимания. В этом – принципиальное отличие подхода аналитической философии от концепции структурализма,

1 Там же. § 24. С. 82.

2 Там же. § 294. С. 301.

179

Язык и коммуникация

в которой язык как система предзадан процессу коммуникативного общения, а не конституируется внутри него.

Лингвистическая концепция коммуникации в структурализме

Структурализм,используяклассическое разделение языка и речи, развел язык и коммуникацию, побудив в течение десятилетий рассматривать язык как относительно статический предмет науки, отвлекаясь от всякой связи с коммуникацией как процессом. В то же время структурализм соположил начала языка и коммуникации вместе, не позволяя забывать об этой коренной связи и давая науке возможность развивать теорию коммуникации параллельно теории языка. Теоретические предпосылки структурализма, способные служить основанием науки о языке, позволили на этом теоретическом базисе сформулировать в качестве научной теории и само учение о коммуникации. Специфика структуралистского подхода заключается в том, что язык воспринимается не столько как форма общения или жизнедеятельности, сколько как замкнутая система отношений, при изучении которой предполагается освобождаться от всякого вида случайных и внешних коммуникативных особенностей. Это и помогло структурализму выступить одной из основополагающих научных парадигм в лингвистике.

Де Соссюр, формулируя метод изучения языка в синхронической перспективе, открывал путь к исследованию знаковых систем. Знак в этой перспективе, в отличие от иных теорий языка, становился предметом исследования в своем отношении к другому знаку, формируя собственную знаковую систему, собственные закономерности, независимые от существования тех реальностей, которые знаки призваны означать. Тем не менее по смыслу этой теории, формируя разные индивидуальные системы фонетических, лексических, морфологических отношений, свойственных разным языкам,

языковые системы отвечают общей задаче, им присущей, – быть средством коммуникации между людьми. Единая коммуникативная функция способна реализовываться в самых различных материальных субстратах. Это открывало путь к исследованию знаковых систем иного рода, чем языки, позволяя формулировать их как начала социального порядка,

180

лекция 9