Теория коммуникации в современной философии. Учебник

Подхватывая идеи французского структурализма, философы-постструктуралисты заявляют о существовании семиологии, которая расширена до социальных средств коммуникации, т.е. включает в себя все средства

иинструменты коммуникации, помогающие формировать социальность. Эту более широкую категорию, способную сообщать «больше чем написано», Ролан Барт в своей книге «Мифологии», называет мифами. Барт исходит из того, что «миф – это коммуникативная система, сообщение». Мифом может быть что угодно: слово, рассказ, жест, фотография, кино, репортаж, спортивные состязания, зрелища, реклама. Для определения мифа важен не сам предмет сообщения, а то, как о нем сообщается, его форма. «Мифическое сообщение формируется из некоторого материала, уже обработанного для целей определенной коммуникации».

Всвоей семиологической конструкции, в которую Барт встраивает миф, он исходит из трех элементов: означающего, означаемого и знака, который объединяет в себе оба элемента. Особенность мифа – в том, что знаком в его случае становится существующий семиологический объект, слово или образ, и сам миф представляет собой «вторичную семиологическую систему». Он является, по выражению автора, метаязыком обычного языка, языка-объекта. Означаемое в мифе выступает в двух ипостасях: как результирующий элемент языковой системы и как исходный элемент мифологической системы. Означающее тоже имеет два фокуса: с точки зрения фразы это смысл, с точки зрения мифа это форма. Наконец, третий элемент, объединяющий в себе означающее и означаемое, это уже не знак, а некое особое образование, которое Барт называет значением мифа. Автор приводит контекстный пример с обложки глянцевого журнала: солдата-африканца, бодро отдающего честь на фоне французского флага. Смысл этого образа – в самом бравом солдате, но форма мифа указывает на другое, отсылает к символу Французской империи, гармонично объединившей в себе разные народы.

Означающее в мифе является одновременно смыслом

иформой, полнотой и пустотой. Оно несет в себе две реальности, то затеняя первичный смысл, то выпячивая его наружу. «Главное здесь заключается в том, что форма не уничтожает смысл, она лишь обедняет его, отодвигает на второй план, распоряжаясь им по своему усмотрению. Можно было бы по-

201

Коммуникативные миры французской философии

думать, что смысл обречен на смерть, но это смерть в рассрочку; смысл теряет свою собственную значимость, но продолжает жить, питая собой форму мифа… Вечная игра в прятки между смыслом и формой составляет самую суть мифа»1. Миф

нельзя поймать с поличным – он всегда может укрыться смыслом: вот он – французский солдат, и ничего больше. Но только потеряешь бдительность и миф смеется над тобой – «не обращай внимания на солдата; солдат ничто, империя – все».

Означаемое является твердым и ясным концептом, в данном случае концептом французской империи. Миф не создает представление о Французской империи, а питается готовыми представлениями, ассоциациями, знаниями, памятью. Концепт мифа всегда историчен, поэтому нестабилен. Неизменно одно – предназначение, направленность концепта на адресата: адресат гораздо яснее и важнее для мифа, чем сам смысл концепта. Означаемое может иметь множество означающих – путей, которые несут в себе тот же самый концепт, но всегда имеется один адресат, к которому они обращены. Миф носит императивный, побудительный характер – он обращается непосредственно ко мне и навязывает мне свою агрессивную двусмысленность.

Значение – центр интереса семиолога. В мифе не исчезает ни означающее, ни означаемое – они соположены вместе. Но одно имеет способность менять другое. «Отношение между концептом и смыслом в мифе есть, по существу, отношение

деформации», – пишет Барт. Непосредственные образы языка-объекта, использующиеся в мифе, перестают говорить то, что они говорят, «они упорствуют в своем молчании и в то же время словоохотливы, их язык целиком поступает в услужение концепту, концепт именно деформирует смысл, но не упраздняет его, это противоречие можно выразить так: концепт отчуждает смысл»2. Барт не случайно приводит в аналогию Фрейда: подобно тому как латентный смысл поведения изменяет его явный смысл, в мифе концепт деформирует смысл. Наличие двух сторон мифа всегда позволяет ему на-

ходиться в другом месте. «Вездесущность означающего в мифе очень точно воспроизводит физическую структуру алиби: понятие алиби также предполагает наличие заполнен-

1 Там же. С. 377.

2 Там же. С. 386.

202

лекция 10

ного и пустого места, которые связаны отношением отрицательной идентичности»1.

Вструктуру мифа всегда включается то, как он прочитывается. Барт определяет здесь три способа прочтения. 1. Если со-

средоточиться на означающем, мы получим простую систему,

вкоторой значение станет буквальным: африканский солдат, отдающий честь, является символом Французской империи. Этот тип восприятия характерен для создателей мифов. 2. Если сосредоточится на означаемом и четко различать в нем смысл и форму, а следовательно, учитывать деформирующее влияние формы на смысл, то значение окажется разрушенным, и миф будет восприниматься как обман: африканский солдат, отдающий честь, превращается в алиби для концепта «Французская империя». Этот тип восприятия характерен для мифолога; расшифровывая миф, он выявляет происходящую в нем деформацию смысла. 3. Наконец, если воспринимать означающее мифа как неразрывное единство смысла и формы, то значение становится для нас двойственным, в этом случае мы испытываем воздействие механики мифа, его внутренней динамики и становимся его читателями: «образ африканского солдата уже не является ни примером, ни символом, еще менее его можно рассматривать как алиби; он является непосредственной репрезентацией Французской империи»2.

Впервых двух случаях восприятие мифа как мифа разрушается. Основную функцию мифа можно выявить именно третьим способом, обращаясь с ним как потребитель. «Миф ничего не скрывает и ничего не афиширует, он только деформирует, миф не есть ни ложь, ни искреннее признание, он есть искажение»3. В этом случае объективный образ и мифологический концепт натурализируются, сливаются воедино как естественная неразрывная, даже каузальная связь: если алжирские сыны верно служат Франции, то Французская империя есть! «Всякая семиологическая система есть система значимостей, но потребитель мифа принимает значение за систему фактов: миф воспринимается как система фактов, бу-

дучи на самом деле семиологической системой»4. Миф пре-

1 Там же. С. 388.

2 Там же. С. 398.

3 Там же. 399.

4 Там же. С. 400.

203

Коммуникативные миры французской философии

образует смысл в форму, иными словами, похищает язык. Миф способен легко в него проникнуть и разрастись там; происходит присвоение смысла посредством колонизации. Незаметно весь язык оказывается во власти мифов. Это норма

языковой ситуации, на которой основывается социальность1. Литературность французской философии и философичность французской литературной критики проявляются в синкретизме, который позволяет увидеть в литературе не форму выразительности, а средство коммуникации. Смелость, с которой философствуют французы, легко заменяя дедуктивные методы метафорой, а логическую доказательность экспрессивностью, олицетворяет уходящий в эпоху Просвещения подход к литературному делу как к публичной коммуникации. Поэтому Барту, как и философской традиции в целом, ценны в языке и литературе не базовые механизмы циркуляции информации и сообщений, а механизмы «расширения» языка. Мифы, как и метафоры, – это расширения функций «регулярной коммуникации», позволяющие надстраивать над семиотической системой первого порядка коммуникативные миры второго порядка. Именно эти «иные» измерения создают богатство коммуникации, изобилие смыслов, которыми питается общественная жизнь. Мифологии, считает Барт, индивидуализируют агентов коммуникации, будь это писатель, нация, эпоха. Они создают историчность времени, контекстуализируют события. Они создают идеологическое и, более

того, культурологическое измерение жизни общества.

Коммуникация симулякров в работах Ж. Бодрийяра

Жан Бодрийяр

Жан Бодрийяр родился 20 июня 1929 года в Реймсе на северо-востоке Франции, в семье простых горожан. Изучал немецкий язык и литературу в Сорбонне. В 1958–1966 годах преподавал немецкий язык во французском лицее. Одновременно работал как литературный критик

1Антиподом мифа, по Барту, является поэзия. У поэзии нельзя похитить язык. Поэзия устремляется не к означающему, а к сути вещей.

204

лекция 10

и переводчик (Ф. Гельдерлина, Б. Брехта) и учил философию в университете Нантерр. С 1966 по 1972 год преподавал на кафедре этого же университета. В 1968 году защитил под руководством Анри Лефевра диссертацию «Система вещей». В том же году возглавил в университете Нантерр кафедру социологии. С 1986 года перешел в IRIS (Институт исследования социальноэкономической информации) при парижском университете Дофины, где впоследствии и закончил преподавательскую деятельность. Сотрудничал с рядом иных учебных заведений, журналов (например, с канадским журналом «Ctheory»). Всю жизнь Бодрийяр увлекался фотографией. В 80-е и 90-е годы его труды получили широкую известность, в частности весь мир обошли его публикации о войне в Ираке (1991 год). Умер 6 марта 2007 года в Париже.

Разрыв между означаемым и означающим – предмет пристального внимания многих французских теоретиков, по сути, это источник, из которого рождается интрига коммуникации. Регулярная коммуникация, ее структуры и механизмы, должна быть отдана на откуп науке. Философия начинается там, где появляется сложность, отклонение от нормы, несовпадение означающего и означаемого. Таким

несовпадением, генератором общественной коммуникации для французской философии служит понятие «симулякра». Впервые понятие «симулякр» было введено Ж. Батаем, однако более развернутое толкование получило у П. Клоссовского, Ж. Бодрийяра, М. Фуко, Ж. Делёза и др.

Образ симулякра восходит к теме платоновских теней, несущих в себе облик истинных идей. Изменился масштаб проблемы. Платон, писал Ж. Делёз в работе «Платон и симулякр», учил жить в стремлении и знании «истинных образцов». Сегодня реальность симулякров и составляет подлинную жизнь. «Симулякр – это вовсе не то, что скрывает собой истину, — это истина, скрывающая, что ее нет. Симулякр есть истина», – вторил ему Бодрийяр1. Симулякр означает разрыв означающего и означаемого, власть означающего, не имеющего озна- чаемого. Но это не пустой знак – это знак, способный

1 Baudrillard J. Simulacres et simulation. Galilee, 1981. С. 9.

205

Коммуникативные миры французской философии

самостоятельно создавать и наполнять жизнью собственное означающее. «Симулякр не просто вырожденная копия, в нем кроется позитивная сила, которая отрицает и оригинал и копию, и модель и репродукцию», – формулировал это обстоя-

тельство Ж. Делёз1. Если большинство французских мыслителей развивали критику симулированной реальности

вэстетическом ключе, то Ж. Бодрийяр придал ей социологическое толкование, одновременно переведя проблему в плоскость теории коммуникации.

Ксвоей коммуникативной концепции Бодрийяр пришел на волне постмарксизма, критики и одновременно революционной радикализации «политической экономии» материального производства. В своей теории экономического обмена марксизм, утверждает Бодрийяр, остановился и застыл на уровне обменов вещей и товаров, высокомерно редуцировав

вкачестве «надстройки» другие обмены, обмены слов и знаков. Бодрийяр стремится пойти дальше, раскрыть оборотную сторону обменов вещей, выступающую не в качестве «потребления товара», а в качестве «траты». Любое приобретение, выпадающее из цикла «товар/деньги/товар», является «демонстративным потреблением», разрушает политическую экономию товарного обмена, разрушает «потребительную стоимость» вещи. На автора оказала большое влияние теория обменов в первобытных обществах М. Мооса, касающаяся даров, кулы и потлача2. В поздних обществах потребление, несущее внеэкономические функции, социальные функции производства классов, только усилило свое значение. Тратя деньги, покупая эстетические и другие ненужные предметы (престижное потребление, демонстративная расточительность), потребитель ориентируется не на потребительную, а на символическую ценность вещи, на вещь как знак. Это различительная функция (функция социального различения) вещи, не имеющая ничего общего с удовлетворением и пользой от вещи, а позволяющая демонстрировать принадлежность к одному классу и отстраненность от другого. «Фун-

даментальная теорема потребления», формулируемая Бодрийяром, гласит, «что потребление не имеет ничего общего с личным наслаждением…. Что оно является принудительным

1 Deleuze G. Logique du sens. Minuit, 1969. C. 302.

2 Мосс М. Общества. Обмен. Личность. М., 2007.

206

лекция 10

социальным институтом»1. Это создает особое пространство для игры предметов, референтом которого являются классовые и моральные конфликты, жесткие иерархические правила и социальные перепады. «В общем случае мы имеем дело…

с неким функциональным симулякром, позади которого предметы продолжают играть свою роль социальных отличительных маркеров»2. Это является результатом совершенно иного, символического потребления, которое, даже

вформе праздности, на самом деле является трудом, усилием, производством социальной дифференциации. «Любой акт покупки является поэтому внеэкономическим актом, трансэкономическим актом производства различительной стоимости/знака»3. Здесь черпает свой источник экономика симулякров, для которых вещи и их имена, подобно словам

вотношении мифов у Р. Барта, являются всего лишь носителем первичной семиотической системы.

Обмены вещей, таким образом, имеют оборотной стороной весьма специфическое измерение обменов знаков. Бодрийяр переформулирует политическую экономию в рамках теории коммуникации, как «экономию симулякров». Анализ производства знаков становится «революцией самой политической экономии», предметом «обобщенной политической экономии». Одновременно коммуникация теряет смысл обмена чистыми символами и знаками, становится выражением экономии общества, обмена ценностями, проявлением форм господства и власти, т.е. социально-экономической величиной.

Ярким примером такого синтетического действия тратыпроизводства знаков является аукцион – сцена проявления избыточной стоимости. Стоимости-знаки, т.е. коммуникация, производятся особым видом общественного труда, преобразующего прибавочную стоимость в стоимость-знак. В аукционной трате проявляется действие поглощения и преодоления экономической стоимости: в кульминационном акте аукциона деньги как меновая стоимость отрицаются и пре-

вращаются в избыточную стоимость, а картина/знак, утрачивая свою символическую стоимость, становится экономи-

1 Бодрийяр Ж. К критике политической экономии знака. М., 2007. С. 15.

2 Там же. С. 38.

3 Там же. С. 145.

207

Коммуникативные миры французской философии

ческим знаком престижа. Между трансформирующимися стоимостями устанавливается не отношение эквивалентности, а отношение паритета. В оппозицию к концепции рынка равных конкурентов аукцион «организовывает конкретное

пространство-время и конкретное сообщество обмена среди

своих»1.

Благодаря «логике избыточных стоимостей» правящий класс способен утвердить свое господство и продлить его в языковом коде. Таким путем экономические привилегии переходят в привилегии знаков. Прибавочная стоимость, производимая посредством циркуляции знаков, производит не доход, а легитимность. Именно здесь коренится «матрица идеологии». Господство определяется не классовой логикой, не собственностью на средства производства, а контролем над процессом означивания. Бодрийяр, как яркий представитель поколения 68-го, отдал дань левой критике капитализма и идеологии, однако достаточно рано освободился от шаблонных суждений в духе классовой борьбы. Его критика идеологии и господства тесно связана с критикой буржуазной массовой культуры, в которую на равных включены и культурная аристократия, и массовый пролетариат.

В этом свете интересен мотив критики средств коммуникации как предметов потребления, в частности TV – как телевидения и телевизора в одном. Философ упрекает типичное однобокое разделение знакового и предметного статусов,

неумение видеть в эффекте воздействия телевидения как средства коммуникации предмет-фетиш, инструмент социальной логики, инструмент управления принадлежностью/ исключением. По мере опускания по социальной лестнице телевизор теряет роль источника удовольствия и все более обнажает свою сущность социального маркирования. «Обладание тем или иным предметом само по себе уже является социальной службой: как некое удостоверение гражданина телевизор оказывается залогом социального признания, включения в общество и легитимности»2. Покупка телевизора является вложением капитала, которому предшествовал труд экономии. Эти пот и труд результируются в сакрализации товара, в «магической экономии» ценности, выражающиеся

1 Там же. С. 153.

2 Там же. С. 53.

208

лекция 10

в той удивительной «пассивности», заступающей на место ожидаемой от телезрителя избирательности. Зрители «отрабатывают» свое вложение капитала. «Столь же логично поэтому, что в тех социальных слоях, где ТВ-предмет освящается

сам по себе, существует практика систематического, а не избирательного просмотра. Телевизор смотрят каждый вечер, все передачи от начала до конца»1. Здесь можно видеть «конфигурацию привыкшего и смирившегося с культурой класса, культурное требование к которому, проистекающее из относительного социального статуса, оказалось сведенным к предметам и их культуре»2. Потребление становится основным императивом современной культуры, а потребитель – главный ее герой, он же основной формируемый в пространстве медиакультуры симулякр. Модель человека-потребителя — рекламное «вы», искусственный препарат, полученный в результате чисто семантических операций и не имеющий отношения к реальному субъекту: «симулятивная модель второго лица и обмена, фактически это никто, фиктивный элемент, служащий опорой дискурсу модели. Это не то «вы», к которому обращается речь, а внутрикодовый эффект раздвоения, призрак, возникающий в зеркале знаков»3.

Автор критикует традиционную формулу теории коммуникации, опирающуюся на противопоставление передатчика и приемника, объединенных сообщением (передатчик- сообщение-приемник, кодировщик-сообщение-декодер),

– формулу, выступающую идеологической матрицей и закамуфлированной моделью репрессивной политической экономии. В этой формуле коммуникация сводится к некому единству, упрекает Бодрийяр, в котором крайние термины не подлежат обмену. Такой тип общения однонаправлен, позволяя одному передавать сообщение, задавать код,

адругому – лишь пассивно воспринимать репрессирующее воздействие. Здесь скрыты «идеологические категории, в которых выражается определенный тип социальных отношений,

аименно тот, при котором один говорит, а другой – нет, один может выбирать код, а другой свободен лишь в подчинении ему или воздержании от него… Такая «научная» конструкция

1 Там же. С. 55.

2 Там же. С. 56.

3 Там же. С. 210.

209

Коммуникативные миры французской философии

образует симулятивную модель коммуникации, из которой заранее исключены взаимность, антагонизм партнеров и амбивалентность их обмена»1. Эта структура повторяет систему социального господства, которая искони обуславливала спец-

ифику экономических обменов на рынке, т.е. легитимацию единого источника правил. Система обмена замещает сами обмены. Точно так же в экономическом процессе обмена обмениваются не люди, а «сама система меновой стоимости, воспроизводящая себя через них». В коммуникации, как и в пространстве языка, это доминирование установленной основной нормы мыслитель называет «терроризмом кода». «Код становится единственной инстанцией, которая говорит, которая обменивается сама на себя и воспроизводит себя посредством разъединения двух терминов и посредством однозначности сообщений»2.

Код не приемлет главного и единственного условия действительной коммуникации и символического обмена – амбивалентности. Не существует кода амбивалентности, подчеркивает Бодрийяр. Но только амбивалентность создает две стороны, которые могут коммуницировать, т.е. отвечать друг другу. То, что было достаточно для Апеля и Хабермаса в качестве гарантии интерсубъективности – язык, уже недостаточно для Бодрийяра. Вместе с Делёзом он требует «различия различия» – ситуации, где не единство участников, а их множество делают коммуникацию возможной. «В отношении сим-

волического обмена – существует одновременный ответ и не существует передатчика и приемника, с одной стороны, и сообщения – с другой, так же как не существует и самого «сообщения»… Действие символического заключается как раз в разрушении такой однозначности «сообщения», в восстановлении амбивалентности смысла и в одновременной ликвидации инстанции кода… Бесполезно менять содержание сообщения, необходимо изменять коды чтения, навязывать чтению иной код»3.

Господство политической экономии и кода имеют у Бодрийяра свой исторический референт. Бодрийяр видит в истории три эпохи: 1) «первобытного общества», приобре-

1 Там же. С. 252.

2 Там же. С. 253.

3 Там же. С. 259.

210

лекция 10