Теория коммуникации в современной философии. Учебник

ности. И если из этого еще не следует никаких практическисоциологических проекций, одного ощущения метафизической глубины происходящих трансформаций достаточно, чтобы пробудить к созданию совершенно новых исследова-

тельских подходов. Работа французских философов дает несравненно больше для формулирования предпосылок коммуникационного общества, в частности сетевого общества, чем многие теории коммуникации. Обостренное осознание глубины различия в современной философии стало почвой для развития философии коммуникации.

Язык. Если такие философы, как М. Бубер, М. Бахтин, Ж. Делёз, Ж. Деррида, расшатывают сложившийся предмет- но-понятийный мир, чтобы поместить в него философию коммуникации, то философы лингвистической традиции открыли для нее вход совсем с другой стороны. Знаковое пространство со времен Платона трактовалось как пространство теней, репрезентирующих вещи. Л. Витгенштейн в «Логикофилософском трактате» обратил внимание на то, что пространство языка – это реальность. И он же заставил уяснить тезис, лишь содержащийся, но не эксплицированный в теории знаков Морриса/Пирса, а именно что формирование и понимание языка не может быть продуктом деятельности одного сознания, каким может быть познание Бога или создание вещей. Наделение знаков значением – в полное опровержение Платона – изначально является интерсубъективным

процессом, обращенным к другим и значимым для общности людей. Установление норм и правил в языке или любой другой коммуникативной системе (игре) не может быть произведено одним и для одного – это по своей сути коммуникативный процесс интерсубъективного взаимодействия. Эту истину, заключающую в себе суть лингвистического открытия коммуникации, наиболее ясно сформулировал К.-О. Апель в концепции трансцендентальной прагматики. В этом случае не требуется «философской подготовки» коммуникации, подобно «введению Alter Ego», потому что язык вводится как система, которая подразумевает существование коммуникатив-

ного сообщества, или сообщества интерпретаторов.

Язык как новая универсалия философской рефлексии действительности, как новая метафора бытия («Язык есть дом бытия», по Хайдеггеру) позволил философам отойти от философемы сознания, как в свое время они отошли от метафи-

301

Заключение. Идея коммуникации и новые философские понятия

зики бытия и по-новому толковать мир в качестве лингвистической данности. Аналитическая философия принялась «лечить» язык. Логико-математическая школа научилась моделировать искусственные языки. Психология использовала

язык для изучения психологии общения. Лингвистика стала учить антропологов, социологов и историков, как функционирует общество.

В современной науке и социальной мысли язык стал не просто глубже изучен. Он стал понятен на принципиально новом уровне глубины. Во многом это заслуга структуралистов. В их истолковании языком стало выступать все, что способно экономить информацию: зашифровывать ее в языковом коде для того, чтобы добиться операбельности информации. Всякой вещной системе соответствует язык, в котором перемещение вещей заменяется обменом знаками. Каждая система взаимоотношений является зашифрованным языковым кодом, в котором получают смысл события социальной реальности. В интерпретации Леви-Строса система кровного родства является всего лишь языком социального кода, обеспечивающего биологическое здоровье рода путем запрещения кровосмешения. Но не только структуралисты обратились к схеме кода и языка для интерпретации многообразных человеческих отношений. Для Фрейда языком стали сны, опечатки, оговорки, которые передают то, что зашифровывает бессознательное. Для Гидденса языком стала манера повседневных обменов взглядами, жестами, репликами, которые несут в себе целую обойму многообразных фоновых кодов жизненного мира. Наконец, Витгенштейн превратил язык в философему жизненных форм, назвав «языковой игрой» любую замыкающуюся в себе культурную реальность.

Взаимопонимание. С точки зрения философских формулировок «лингвистический поворот» означал такое истолкование реальности, которое интерпретирует ее как коммуникативную реальность и из этой перспективы позволяет прояснять вещи. По убеждению Л. Витгенштейна, К.-О. Апеля и многих других философов коммуникации, эту реальность

можно познать только из «перспективы участия в коммуникации». Не участвуя в коммуникативной игре (Витгенштейн), не находясь в пространстве жизненного мира (Хабермас), невозможно узнать их внутренние правила и нормы. Точно так же, как Бубер разоблачил прежнюю философскую традицию

302

лекция 14

как дискурс об Оно и противопоставил ей разговор с «Ты», Хабермас и Апель противопоставили традиционным теории познания и теории действия, решенным в ключе философии сознания, свои концепции, исходящие из перспективы взаи-

мопонимания, коммуникативного участия.

Эта смена установки привела к пересмотру многих привычных представлений. Познание из перспективы участия

вкоммуникации (прагматики) стало подчиняться не формальной логике, а логике «окончательного обоснования» истинности суждений (Апель). Действие из перспективы коммуникативной рациональности лишилось мотивации стратегического действия и стало руководствоваться мотивацией взаимопонимания (Хабермас). Эти логика и мотивация касаются только «идеальной коммуникативной ситуации» и норм «идеального коммуникативного сообщества». Хотя последние являются идеализациями, они служат необходимой «регулятивной идеей» в процессах коммуникации в реальных социокультурных жизненных мирах.

Взаимпонимание – категория, которая обрела в Новейшее время особую силу. Коммуникативный мир опирается на то, что сообщения в нем оказываются отправлены, восприняты и поняты. Многообразие дифференцированных согласованных действий, которые требуются современной сложной социальной организацией, зависит от того, насколько в ней гарантировано взаимопонимание. Г. Йонас называет это также «ответственностью перед другими», Э. Гидденс – «доверием». Речь идет о гарантиях, которые требует коммуникативное согласование для слаженной работы социальных систем. В социологической интерпретации систем общества коммуникация означает жизнеобеспечение, следовательно, она должна быть свободна от произвола. Если Луман воплощает

всвоих построениях механизм безальтернативной реализации коммуникации и этим обеспечивает гарантированность ее успеха, то философский ответ Апеля и Хабермаса в другом – в открытии нового коммуникативно-этического измерения, получившего название дискурсивной этики. Гарантия-

ми здесь служат не безличные социальные механизмы, а «ответственность коммуникативной свободы», врожденная человеку.

Симулякры. То, что наша реальность все больше окрашивается в цвета коммуникативной реальности, имеет амби-

303

Заключение. Идея коммуникации и новые философские понятия

валентное выражение. С одной стороны, как настаивает Хабермас, это позволяет высвобождать коммуникативную рациональность из-под объятий стратегической рациональности. С другой стороны, рост коммуникативных взаимо-

действий не обязательно приближает к нам идеальное коммуникативное сообщество. Он, конечно, способствует формированию новой реальности, реальности, характеризуемой все возрастающей коммуникативной полнотой. Но эта реальность может не только открывать, но и скрывать подлинные вещи. И эту тенденцию французские постструктуралисты обнаружили раньше, чем другие. Коммуникация оперирует со знаками и знаковым измерением, с означающим, не будучи способна гарантировать и контролировать то, что происходит на стороне означаемого. Знак несет в себе не только связь с означаемым, но и свободу от него. Более того, знак, отсылающий к другому знаку (или, иначе, по Луману, – наблюдение второго порядка, наблюдающее наблюдение), декларирует и демонстрирует эту свободу, объявляет власть симулякра.

Симулякр не несет в себе ложь, но и не несет истину. Он несет в себе новую реальность, не подлинную, но и не виртуальную. Виртуальная реальность позиционируется как параллель к материальной реальности. Здесь же сравнивать не с чем. Другой реальности нет. Симулякр не создает новый мир, но наш мир все более оказывается миром симулякров

иартефактов. Каждый наш шаг увязает в реальности, созданной нами самими для нас же самих. Это живописные острова, на которых мы отдыхаем, реализованные симулякры наших же снов. Это улицы и дома, в которых мы живем согласно нами же для нас самих начертанным планам. Это коллеги

идрузья, которых мы выдумываем для себя и воплощаем в подходящем материале. Мир коммуникативной реальности отличается от мира, в котором жили наши предки, лишь тем, что в нем обо всем можно сказать, все можно вообразить

илюбое воображение можно реализовать. То же, «о чем нельзя сказать», и здесь Кант согласуется с Витгенштейном,

намекает на подлинную реальность «в себе», реальность вне коммуникации.

Медиареальность. Реальность симулякров создается в нашей коммуникативной деятельности ежедневно и ежечасно. Она создается в разговорах. Бытовая коммуникация,

304

лекция 14

состоящая из фраз вежливости и обмена взглядами, – самый наглядный пример симулякров без предметного означаемого. Тем не менее реальностью, создаваемой из коммуникации и воображения, словно из воздуха, по праву признается ме-

диареальность, коммуникативная реальность СМИ. Медиареальность обрела благодаря электронным средствам коммуникации и экранной культуре плотность и яркость, сравнимую с подлинной реальностью. Но наша жизнь в медиареальности началась не с телевизора, как верно замечает Мак-Люэн, а с письменности и книгопечатания. Письменность учила не просто запечатлевать свои мысли на бумаге, а по-новому думать. Письмо и книга – первые средства коммуникации, которые обладали свойствам накапливаться и архивироваться, до тех пор пока не колонизировали всю или почти всю память человечества. Электронные СМИ колонизируют настоящее человечества. Мак-Люэн обнажил

искандализировал тенденции, которые человечество, ввиду постепенности, склонно как свершившиеся факты не замечать: фольклора больше нет, есть караоке и танцгруппы. Нет больше и досуга. Он оккупирован теле- и шоу-индустрией, медиапродукцией «для одиноких». Нет и одиночества. Одиночеству нельзя больше научиться наедине – прежде необходимо вобрать в себя медиашаблоны одиночества, чтобы правильно идентифицировать свое состояние.

То, что французские постструктуралисты называли в смелом критическом ключе симулякрами, путем разоблачения освобождаясь от неподлинности, охватывающей среду нашего обитания, Н. Луман описывает гораздо более трезво как нечто, от чего уже нельзя освободиться одним лишь критическим настроем, посредством «наблюдения второго порядка». Мир медиа – это открывшийся у человечества «третий глаз»,

ипо-другому оно уже видеть мир не способно.

Теория Лумана заслуживает особого внимания. Прежде всего для иллюстрации новых подходов в философии. Перед Луманом не встает вопросов, которые должны были решать Витгенштейн, Апель и Хабермас, уже выросшие из философ-

ской традиции и стремящиеся описывать реальные коммуникативные процессы. Концепция общества как коммуникации у Н. Лумана возникает из других интенций. Он формулирует коммуникацию как модель и конструирует общество из коммуникации. Его коммуникация не имеет участников – это ин-

305

Заключение. Идея коммуникации и новые философские понятия

теллигибельная операция смысла, которая оставляет за скобками тех, кто реализует эту коммуникацию. Используя элементарную модель коммуникации, он трактует общество как информацию, распространяющуюся вширь, или еще точ-

нее, как некий компьютер, производящий общественные смыслы.

В свое время математики-лингвисты отказались от пути исследования живых языков. Представители Венского лингвистического кружка исследовали синтаксические и семантические модели языков, по которым должны строиться идеальные, искусственные языки. Для изучения живых языков это был еще один дополнительный исследовательский инструмент. Для кибернетики же этот подход предоставил метод создания искусственных языков, программирования цифровой реальности, вычислительных операций ЭВМ. Модель коммуникации Лумана отвечает той же схеме. По ней можно моделировать общество, если его создавать с нуля.

Мак-Люэн показал в подробностях, как книга, будучи средством коммуникации, переформатирует реальность. Но в отношении книги нельзя сказать, что она лишь препарировала реальный мир, реальные чувства. Электрические средства коммуникации, о которых Мак-Люэн лишь грезил, создают мир заново. Они встают на место орудий труда, служа не узлом связи с реальностью, а ее границей. Они создают цифровую прослойку реальности, т.е. реальность, сформулированную новым, искусственным, идеальным языком. Этот мир дискретен. И он коммуникативен – в нем все может быть сказано, и сказано правильно. В нем возможно все, все желания и грезы.

Футурологическая проекция коммуникации

Вторая половина XX века – эпоха расцвета футурологических концепций в социальной мысли. Целый ряд инновативных тенденций подтолкнули воображение социологов – изменение индустриальной инфраструктуры (постиндустриализм), изменение культурного ландшафта (постмодерн),наконец,стремительныесоциальныеиполитические изменения (глобализация). Не последнюю, а возможно,

306

лекция 14

ипервостепенную роль в этих трансформациях играл взрывной рост коммуникационных и информационных технологий. Несмотря на впечатляющие свидетельства изменения качества жизни, многие из скептиков, в частности цитируемый

выше Ф. Уэбстер, считают, что понятие информационного общества не предоставляет маркеров, которые бы действительно обозначали возникновение совершенно новых принципов общественной жизнедеятельности. Экономика, как прежде, так и сегодня, движима логикой капитализма и индустриализации, политика – логикой демократизации, социальная жизнь – логикой поиска балансов интересов социальных классов. Как бы ни увеличивались комфорт

иблагосостояние, технологии и темп жизни, для их объяснения достаточно универсальных концепций, которые существуют многие десятилетия. Такая точка зрения имеет право на существование, хотя, как было сказано в начале книги, она просто не желает менять фокус зрения, задаваемый этими самыми концепциями. И во вступительной части книги, и в тексте мы пытались показать, что количественное нарастание скоростей и информационных объемов все время сопровождается существенными изменениями качественных параметров общества.

Вхудожественной, публицистической, философской литературе возникло целое направление, находящееся на границе с фантастикой и футурологией, которое пытается описать черты грядущего коммуникационного общества. Несмотря на то что эти книги заряжены изрядной долей мечтательности, в них концептуализируются потребности, ожидания, формы того, что уже сегодня ждут люди от информационных и коммуникационных технологий. Подобными грезами не брезгуют не только философы-журналисты, подобно Э. Тоффлеру, но и бизнесмены, делающие будущее, как, например, Б. Гейтс. В целом эта картина будущего формируется внутри субкультуры, которую М. Кастельс назвал технократическим сообществом, и более узко – технократическими элитами.

Б. Гейтс, чей вклад в построение коммуникативного будущего не исчерпывается написанием книги «Бизнес со скоростью мысли»1, основной вклад информационных технологий

1 Гейтс Б. Бизнес со скоростью мысли. М., 2007.

307

Заключение. Идея коммуникации и новые философские понятия

видит в изменении интеллектуальных параметров инфраструктуры человека, в частности сферы бизнеса. Современная информационная инфраструктура бизнеса становится «электронной нервной системой» предприятия, помогая последне-

му стать легко настраиваемым электронным организмом. «Цель состоит в том, чтобы сделать рефлексы компании практически моментальными, а стратегическое мышление – непрерывным интерактивным процессом… Эта нынешняя реструктуризация процессов – самое фундаментальное изменение в экономике после перехода к массовому производству»1. Превращение бизнес-процессов в информационные потоки позволит менеджменту иметь дело с совершенно иным объектом управления, чем это было прежде. Принципиально иной становится скорость бизнес-процессов, возможности пространственного сетевого связывания их друг с другом. Бизнес-процессы, отмечает Гейтс, становятся хоть и более сложными, но в то же время и более интеллигибельными

иразумными, а потому понятными и контролируемыми. В их управлении значительно повышается интеллектуальная, творческая, политическая часть. Каждый участник бизнеспроцессов, человек, – не винтик целого, а элемент производственного разума, самостоятельный агрегат. В результате этих изменений рынок должен приобрести качество хорошо интегрированного целого, в котором от заказа до исполнения проходят малые промежутки времени, а информация по рынку

распространяется с моментальной скоростью. В новых условиях недостаточно просто производить продукт – продукт должен быть инновативным. Это несет с собой как преимущества, так и вызовы: конкуренция приобретает черты гонки

ипоэтому становится более жесткой. «Сегодня электронная информация создает среду ведения бизнеса, для которой характерны постоянные перемены. Этот вариант получил бы название прерывистого хаоса – состояния почти непрерывного бурления, перемежающего лишь краткими передышками. Темп перемен так высок, что это вызывает беспокойство», – отмечает автор2. Тем не менее Гейтс относится к оптимистам будущего века: «Ускоряясь навстречу информационному веку, можно ускорить проявление его преимуществ и смяг-

1 Там же. С. 414.

2 Там же. С. 417.

308

лекция 14

чить его противоречия». И прагматический итог того, что обещает электронное будущее: «У нас будут лучшее правительство и социальные гарантии за гораздо меньшую плату»1.

Гейтс убежден, что Интернет полностью изменит стиль на-

шей жизни, производя те же перемены, какие компьютерная сеть производит в технологической оболочке предприятий. Дело не сведется к улучшению условий жизни и увеличению комфорта. В первую очередь будет затронута деловая жизнь

идеятельностные практики людей. Изменятся представления о трансакциях, которые будут пониматься как коммуникации, т.е. передача электронных сообщений. Общение граждан друг с другом, граждан с государством и корпорациями создает новую среду взаимоотношений, в которой, по убеждению Гейтса, может быть услышан голос каждого. Особенно легко преодолимы станут ведомственные барьеры и упростится лавинообразный документооброт. Точно так же радикально изменится контекст системы образования. Знание

иинновация становятся главным элементом промышленнокультурной среды. Объединение учреждений образования, библиотек, музеев, госучреждений, причем в разных странах, в единую сеть меняет параметры, цели, способы образования, более непосредственно встраивая обучение в жизненные траектории человека, отнюдь не только молодого.

Человечество стоит лишь на пороге открытия тех удивительных прикладных технологий, в которые способны преобразоваться в короткий срок наши базовые знания, убежден Гейтс. Параметризация и технологизация всех производственных процессов и трансформация управления вещами в управление данными позволят значительно специализировать наш мир, существенно поднять производительность труда. Он отмечает неизбежность изменений качества жизни, вызванных развитием биотехнологий и нанотехнологий, улучшением медицинского обслуживания. Контроль над биопараметрами окружения, избирательно настраиваемая медиасреда, в которой каждый избавлен от информационных шумов, высокотехнологические приспособления персональ-

ного обслуживания любых потребностей и прихотей человека – все это пока не идет намного дальше роскоши и комфорта сегодняшней элиты, преклонением перед которыми

1 Там же. С. 419.

309

Заключение. Идея коммуникации и новые философские понятия

заряжена массовая культура потребления в индустриальный век. В то же время именно эта сила гонки за высшим классом преобразовала социальную среду ХХ века, разбив традиционную амбивалентную структуру богатых и бедных на слож-

ную многоступенчатую лестницу достижений среднего класса. Интеллектуализация труда, вызванная шествием информационных технологий, – залог выравнивания экономического уровня всех членов общества, что оставалось лишь социальной мечтой в эпоху ручного и машинного труда. Впрочем, Гейтс обязан быть оптимистом информационного века «по профессии».

Если понятно, что могут дать новые технологии в плане персонального потребления, то картина того, как отразится распределение этих благ на социальной структуре общества, все же весьма неясна. Вариантов много – от концепций технототалитаризма, начиная с романа «1984» Дж. Оруэлла, до концептуалистской интерпретации киберпанка, в которой заложен огромный скепсис по отношению социального благополучия будущего. Позиция Б. Гейтса здесь оказывается в абсолютном меньшинстве. Мотивы гармоничной социальной среды общества будущего считаются в этой литературной среде моветоном и безоговорочно отвергаются как «идиллии социальных инкубаторов». Киберпанк, подобно парадигматической антиутопии Оруэлла, очень сильно завязан на концепции элитизма и трактует любое технологическое развитие общества как углубление раскола между властью и обществом, усовершенствование инструментов управления массами и увеличение способов идеологического оболванивания масс. В частности, среди его творений не найти произведения, где бы в обществе будущего была реализована демократия. Элитизм дополняет концепция массовой культуры технологической эпохи, в которой опять же нельзя не узнать гипертрофированных черт культуры индустриального пролетариата ХХ века, беспощадно манипулируемой элитой. Коммуникационные технологии рассматриваются здесь исключительно как оружие, используемое по обе стороны баррикад.

Истоки киберпанка восходят к настроениям социальной критики 1960-х, но, как справедливо заметил М. Дери, их носители бескомпромиссно отвергают уход в природу, завещанный хиппи, в пользу ухода в технологии и создания «психоделической альтернативы» шестидесятым. Техносообщество

310

лекция 14