Теория коммуникации в современной философии. Учебник

роль играют не языковые элементы, а ситуационный контекст, на который реагирует применение языка. В силу неизбежной контекстуальности коммуникации языковые мегасистемы могут легко менять свои семантики, так что информа-

ция не может быть прочитана вне этого контекста. «Любой пустячный разговор настолько труден для понимания, что до сих пор не удалось запрограммировать даже самые современные компьютеры на беседы с людьми», – отмечает Гидденс1.

Именно в рамках конкретных коммуникативных ситуаций «соприсутствия» происходит коммуникация, которая играет решающую структурирующую роль в обществе. Чтобы проиллюстрировать действие этих механизмов, Гидденс привлекает материал множества исследователей, занимающихся изучением повседневной социальной жизни. В наибольшей степени интерес для него имеет подход этнометодологии, разработанный Г. Гарфинкелем и И. Гофманом2.

И. Гофмана и этнометодологический взгляд на коммуникацию

Ирвинг Гофман

Ирвинг Гофман родился 11 июля 1922 года в Манвиле (Канада), в эмигрантской семье. Начал учебу в Университете Манитобы в Виннипеге. В дальнейшем учился на бакалавра в университете Торонто, защитил диплом в 1945 году. Затем учился в магистратуре университета Чикаго, изучая социологию и социальную антропологию до 1951 года. 1949–1951 годы он провел на отделении социальной антропологии университета

1Гидденс приводит пример такого диалога: «А: У меня есть четырнадцатилетний сын. Б: Очень хорошо. А: Еще у меня есть собака. Б: О, извините». Если не знать, что разговор ведется между съемщиком и хозяином жилья, речь покажется бессмысленной. См. Гидденс Э. Социология. М., 2005. С. 84.

2Гарфинкель Г. Исследования по этнометодологии. СПб., 2007; Гарфинкель Г. Что такое этнометодология? // Социологическое обозрение. 2003. Т. 3. № 4; Ethnomethodology: Selected Readings. L., 1975; Гофман И. Представление себя другим в повседневной жизни. М., 2007; Goffman E. Behaviour in Public Places. N.Y., 1963; Goffman E. Interaction Ritual. London, 1972; Goffman E. Form of Talk. Oxford, 1981.

251

Коммуникация: микроуровень

Эдинбурга в Великобратинии. В 1953 году стал доктором философии, защитив диссертацию о коммуникации в островном сообществе. В 1957 году Гофман переехал в университет Беркли, где работал профессором. С 1968 года он преподавал в университете Пенсильвании, возглавив здесь кафедру антропологии и социологии. В 1981 году избран президентом Американской социологической ассоциации. Умер 19 ноября 1982 года в Филадельфии от рака.

Этнометодология изучает способы и ситуации взаимопонимания людей в самых обыденных, рутинных ситуациях. По замыслу основателей, Г. Гарфинкеля и Х. Сакса, она призвана обосновывать методологический аппарат исследования в культурной антропологии форм примитивного, ненаучного познания и обращения с социальной действительностью. Поэтому она склонна использовать наблюдения и сравнения коммуникативного поведения на примере различного этнографического материала, активно обращаясь к коммуникации в недрах маргинальных субкультур и разъясняя механизмы общения в сложных обществах на примере элементарных форм простых обществ.

Для этнометодологии, близкой к феноменологической социологии понимания, характерно сведение социальной

коммуникации к организации речевых актов и взаимопониманию субъектов — участников «разговора». Сама социальная реальность, согласно рассуждениям Гарфинкеля, «конструируется» в процессе речевой коммуникации. Отождествляя социальное взаимодействие с речевой коммуникацией, внимание обращается «не на то, что сказано», а на то, как сказано, – не на смысл, а на нормы общения. Социальное, по Гарфинкелю, становится возможным исключительно благодаря тому, что коммуникация субъектов осуществляется по некоторым правилам, точнее, «правилам говорения». В обычном «разговоре» субъектов при этом неизбежно присутствуют неупоминаемые эксплицитно элементы взаимного понимания. И понимание устанавливается не только на основе сказанного, но и на основе невысказанного. Другими словами, понимание часто достигается в результате не актуального разъяснения, а наличия заранее известного, т.е, существования

252

лекция 12

некоей «подлежащей модели» понимания, временной последовательности речи, схемы выражения мысли. В понимании непременно заключено «фоновое ожидание» соответствующей реакции партнеров, которое проясняет смысл речи,

позиции субъектов, оценки и т.д. Любое нарушение этих ожиданий способно повергнуть коммуницирующих в замешательство и разрушить коммуникацию.

В известных экспериментах Гарфинкеля иллюстрируется, как сильно зависит ход и течение коммуникации от следования ее рутине и шаблонности, выступающим как неписаная коммуникативная норма. Участвующим в эксперименте студентам Гарфинкель велел каждый раз уточнять смысл обыденной коммуникации. Если кто-нибудь говорил «Желаю тебе хорошо провести день», студент должен был заставить вникнуть в смысл сказанного: «Уточни, в каком смысле хорошо?», «Какую часть дня ты имеешь в виду?»… Подобные расспросы быстро завершались раздражением, по типу: «Да пошел ты. Откровенно говоря, мне наплевать, как ты поживаешь»1. Стабильность и значимость повседневного общения зависит от неартикулированных допущений культуры о том, что можно сказать. Лишись мы возможности считать эти допущения само собой разумеющимися, осмысленное общение прекратилось бы.

Разговор – один из главных способов, благодаря которому сохраняются стабильность и упорядоченность повседневной

жизни. Для того чтобы разговор шел плавно, его участники внимательно следят за репликами друг друга, улавливая меняющиеся интонации, позы или телодвижения. Проявляя взаимную чуткость и такт, они «сотрудничают»: начинают и прекращают взаимодействие, говорят по очереди. Американские социологи М. Дюнайер и Х. Молоч исследовали обмен репликами между пешеходами и бродягами. Даже хронометраж разговора, замедление с ответом на долю секунды достаточно для того, чтобы понять реакцию собеседника. Если общепринятые правила, например как начать и закончить разговор, не выполняются, люди испытывают глубокое и необъяснимое чувство опасности. Авторы исследования называют нарушения подобного рода «вандализмом взаимодействия», который «лишает его жертв способности ясно сказать, что произо-

1 См. Гидденс Э. Социология. М., 2005. С. 84.

253

Коммуникация: микроуровень

шло» куда больше, чем физическое насилие или словесное оскорбление1.

Э. Андерсон пришел к убеждению, что люди являются «знатоками улицы», владея таким навыком, как «умение сторонить-

ся», изменить скорость шагов, чтобы оказаться позади «подозрительной» личности и т.д. Существует неписаный словарь из типов сигналов и знаков взаимодействия на улице: «Цвет кожи, пол, возраст, товарищи, одежда, ювелирные украшения и вещи, имеющиеся у людей при себе, позволяют установить, кто они, – настолько, чтобы строились предположения и открывалась возможность для общения… Движения (быстрые или замедленные, притворные или спонтанные, понятные или невразумительные) затем уточняют характер этого общения на улице»2.

Этнометодологи склонны разоблачать привычные и шаблонные для научной среды схемы интерпретации коммуникативного взаимопонимания. В частности, одной из ключевых характеристик понимания ситуации у этнометодологов служит понятие «рефлексивности», т.е. способности к полному переосмыслению фактической ситуации, исходя из коммуникативно признанных критериев ее оценки. Х. Меган и Х. Вуд считают, что «реальность» является сугубо коммуникативным образованием и обладает способностью полностью замыкаться: она может быть понимаема только изнутри ее коммуникативного описания, а не извне. Поэтому они говорят о существовании многих «реальностей», а не одной. Мы уже отмечали близость

их представлений к концепции «языковых игр» Витгенштейна. Языковые игры – это коммуникативные миры, которые образуют жизненные формы, постоянно формирующиеся, модифицирующиеся, возникающие и утекающие. Эти миры не могут быть описаны извне, поэтому их подобие друг другу характеризуется «фамильной близостью», но не тождественными чертами. Возможно переходить из одного мира в другой, но нельзя находиться в них одновременно. Однако Витгенштейна мало интересовало совокупное ощущение жизни в этих различных языковых мирах. Здесь этнометодологам гораздо ближе понятие «жизненного мира», которое в интерпретации Хабермаса задает квазитрансцендентальные рамки коммуникации внутри повседневных практик.

1 Там же. С. 87.

2 Там же. С. 89.

254

лекция 12

Х. Меган и Х. Вуд убедительно показывают, что автохтонность нормативных миров покоится на существовании в каждой субкультуре комплекса «высказываний, не подверженных коррекции», – мировоззренческих аксиом. Эти убеж-

дения веры нельзя ни устранить, ни изменить: рефлексия опровержений и противоречий, подвергающих сомнению нормативные основы жизненного мира, может иметь результатом лишь подтверждение этих основ. Иначе говоря, их невозможно опровергнуть. Х. Меган приводит пример из этнологических исследований южноамериканского племени ацанды. В экспериментах, в которых этнологи пытались создать ситуации, опровергающие результаты примитивной ритуальной магии, им так и не удалось разоблачить веру в ее безошибочность: «Ошибка оракула не ведет к сомнению в нем; ситуация интерпретируется таким образом, что становится доказательством для оракула. Исходя из некорректируемой веры в оракула, все события рефлексивно ведут к доказательству этой веры»1. Словно ванька-встанька, вера в «некорректируемые положения» лишь очищается и «уточняется» после попыток ее опровержения. Внутри жизненных миров не может происходить того, что стало возможно в научно-теоретическом мышлении в виде феномена научных революций (Т. Кун), а именно когда критика основополагающих гипотез может вести к смене всей научной парадигмы, основного комплекса «некорректируемых положений». Любое новое обстоятельство, по-

видимости опровергающее «некорректируемые положения», не ставит их под сомнение, а лишь служит дополнению и уточнению знаний о них, ставится посредством рефлексии на службу их упрочения. «Каждый раз, когда кто-то ищет пред-

1Mehan H., Wood H. Fünf Merkmale der Realität // Weingarten E., Sack F. (Hrsg.) Ethnomethodologie. Frankfurt a.M., 1976. C. 32. Этим доказательством может служить указание на несоблюдение условий процедуры получения знания, совершения ритуала, интервенции богов и т.д. Меган и Вуд приводят в пример аналог этого состояния сознания в современном обществе, который находится уже не в области религиозного сознания,

анаучного мышления, например математики. Точно так же, как неопровержимы основания веры для первобытного человека, для современного сознания неопровержимыми являются элементарные математические суждения, например «дважды два». Здесь важны не причины убежденности в верности элементарных математических операций,

аработа сознания, которая, что бы ни случилось, не может подвергать сомнению эти основоположения.

255

Коммуникация: микроуровень

мет, о котором он знает, что он находится «точно здесь», запускается тот же самый рефлексивный процесс»1. В понятиях этнометодологии рефлексивность означает особый процесс – возвращаться и рационально обрабатывать реальность. Одна-

ко коммуникативная рациональность подлежит не нормам логической непротиворечивости или универсальности, а совсем иным критериям рациональности. Рефлексивность служит становлению и сохранению круга понятий, присущих именно этому коммуникативному миру. «Выражение не просто несет определенную информацию, оно создает мир, в котором информация воспринимается как таковая… Рефлексивность – не только свойство мышления. Она есть всегда возвращающаяся реальность общественной повседневной жизни»2.

Помимо рефлексивности Меган формирует четыре характеристики коммуникативной реальности: когерентность, интеракционность, фрагильность и прозрачность. Когерентность, т.е. согласованность, требует, чтобы все представления учитывали друг друга. К примеру, среди примитивных народов существуют системы исчисления, в которых существуют три величины: один, два и много. Другими словами, возможно представить себе мир, в котором «2Х2=5» существует на правах базисного положения и не противоречит иным представлениям. Если это укрепляет, а не разрушает коммуникативное общежитие, большего от «истин веры» не стоит и требовать.

Не входя в детали, проиллюстрируем свойство интеракционности. Оно несет в себе утверждение о том, что представления о реальности являются результатом коммуникативного взаимодействия между людьми, а не некоего созерцания «фактичности» вещей. Вуд иллюстрирует этот тезис на примере собственных исследований обхождения медицинского персонала с больными в психической больнице в США, проведенных в 70-х годах ХХ века3. Для медперсонала, пишет он, функциональное значение в его работе имеет этикетирование больных

по нескольким ограниченным типам, между которыми существует такие, как «младенец», «ребенок», «нигер», «социопат»,

1 Там же. С. 34.

2 Там же. С. 35.

3 Там же. С. 38.

256

лекция 12

«депрессивный тип» и т.д. В зависимости от типа разительно различается обращение с больным. Этикетирование представляет собой результат повседневного коммуникативного взаимодействия персонала. Этикетка, укрепляясь за больным, вле-

чет за собой рефлексивную оценку всех его действий, качеств, истории. Вуд описывает историю больного Ли Джексона, больного депрессией. Первоначально Джексон получил у персонала этикетку «нигер», означающую: «ленивый… без морали и ограничений… хитер и пытается втереться в доверие к медработникам, чтобы использовать их “для своих целей”»1. После того как Джексон, вследствие событий, которые медперсонал охарактеризовал как попытку суицида, был обозначен как «депрессивный тип», отношение к нему мгновенно изменилось, все негативные свойства одномоментно исчезли. Причем эта оценка полностью проецировалась на его личность и на период до попытки суицида, т.е. вела к переоценке всей его истории. Однако в какое-то время персонал вновь сменил мнение, признав, что он «социопат». Прошедшая «попытка самоубийства» была интерпретирована как «хитрость». «Персонал, который

вто время, когда Джексон был обозначен как депрессивный тип, хвалил его как добросовестного работника, стали видеть

втой же самой работе доказательство того, что он лишь «терпит», лишь бы выгадать себе привилегии. Просьбы, которые сразу же исполнялись для депрессивного Джексона, теперь

вотношении социопатического Джексона не вызывали отклика или использовались лишь для того, чтобы спровоцировать его оскорбления»2. Стоит ли говорить, что в то время как Джексон выступал в трех разных лицах, он был тем же самым и никак не менял своего поведения. «Джексон, – делает вывод Вуд, – никогда не носил значения, которое бы было независимо от какого-либо социального контекста. Значения разворачивались внутри бесконечной последовательности практических действий»3.

Интерпретация понятия коммуникативной реальности в парадигме этнометодологии иллюстрирует важную погра-

ничную тенденцию в теории коммуникации. Коммуникативная реальность выступает здесь как замкнутое пространство,

1 Там же. С. 41.

2 Там же. С. 47.

3 Там же. С. 48.

257

Коммуникация: микроуровень

очерчиваемое границами общения как стенами. Окна этих монад ничуть не разрежают самобытности и самодостаточности этих миров. Коммуникативные связи бытового, межличностного общения обуславливают возникновение эвристиче-

ского пространства, которое противостоит концепциям эвристического универсализма. Истиной здесь выступает лишь то, что принимается за истину, а не является таковой. Консенсуалистская теория истины становится методологическим масштабом для эмпирически исследуемых, замкнутых коммуникативных пространств, у которых нет выхода на универсальные пространства. Эти коммуникативные миры характеризуются глубоким релятивизмом, партикуляризмом и натурализмом, ставшими жупелами со времен гуссерлевской критики «логического натурализма»1. Однако здесь эта критика не работает, поскольку речь идет не о научной истине, не о логическом натурализме, а о натурализме «коммуникативном», возникающем из межперсональных, а потому неизбежно партикулярных, спонтанных, ограниченных коммуникативных актов. Интересную полемическую линию здесь намечает концепция К.-О. Апеля, который истолковывал коммуникативное пространство в строго антирелятивистком ключе априорных идеальных норм. С точки зрения основоположений его концепции для племени индейцев Амазонки, никогда не вступавших в контакт с другими языками, идеальные нормы коммуникации имеют такое же значение, как и для

современного жителя Европы, и тот факт, что реальное коммуникативное сообщество индейцев может быть эмпирически описано в терминах этнометодологии, ничего не меняет

вхарактеристике коммуникативной реальности. Впрочем, дальнейшее углубление в полемику между этими противостоящими коммуникативными концепциями увело бы нас

всторону от темы.

Большое влияние на современную социальную науку и воззрения Гидденса, в частности, оказали исследования И. Гофмана, касающиеся аспектов драматургического поведения, т.е. поведения, практикующегося в ситуации «соприсутствия» людей. Гофман приводит чрезвычайно утонченные, выразительные замечания относительно мимики, жестов и рефлексивного контроля за движениями тела, которые при- сущи коммуникации и ответственны за поддержание соци-

1 См. Гуссерль Э. Логические исследования. СПб., 1909.

258

лекция 12

ального порядка и социальной солидарности. При всем многообразии и комплексности языков, которые использует индивид в повседневном общении, социолог выделил здесь несколько принципиальных моментов.

Первый касается позиционирования или расстановки индивидов. Любой индивид позиционируется относительно потока повседневности, течения собственной жизни, относительно протяженности институционального времени, сверхиндивидуальной структуры социальных образований. Ситуативный характер социального взаимодействия также может быть исследован относительно различных локальностей и зон, посредством которых согласуются обыденные действия индивидов, образуя процесс регионализации. Локальность (зона) – это физическое место, в котором разворачивается то или иное взаимодействие. Гофман обращает внимание прежде всего на телесно значимое физическое пространство. «Телесное пространство представляет собой удивительно сложное поле матриц привычной деятельности»1.

Например, лицо является не только физическим источником речи, но и основной зоной тела, посредством которой прочитываются опыт, чувства и намерения индивида. Лицо в процессе социальных взаимоотношений индивидов влияет на их физическое расположение в пространстве в условиях соприсутствия. Позиционирование «лицом» к другому или,

напротив, спиной к другому – означает выражение уважения или неуважения. Во многих культурах лицо связывается с идеей поддержания чувства собственного достоинства. В большинстве случаев индивид сохраняет тщательный и постоянный контроль за выражением лица. Например, хороший дипломат на профессиональном уровне должен уметь всегда быть внешне спокойным и вести себя непринужденно.

Люди тонко чувствуют, как выглядят со стороны, и используют множество уловок для управления производимым впечатлением. Гофман использует метафору «драматургического действия», чтобы описать мотивацию и процедуры, подготавливающие публичное выступление людей. Впоследствии Хабермас воспользовался этим понятием, чтобы выделить тип коммуникативного поведения, ориентированного на

1Гофман И. Представление себя другим в повседневной жизни. М., 2007. С. 118.

259

Коммуникация: микроуровень

саморепрезентацию, рефлексию того, как субъект выглядит

вглазах других субъектов. Если человек ориентирован на публичное действие, он принимает на себя исполнение «роли», а пространство действия трактует как «сцену». Роли представ-

ляют собой социально заданные ожидания, которым следует личность, имея определенный статус или общественное положение. Гофман активно использовал достижения ролевой теории в качестве инструментария своих наблюдений.

Врамках драматургического действия Гофман предложил различать «передние и задние планы». К передним планам относятся социальные пространства, когда люди действуют

всоответствии с их формальными ролями. Исполнение ролей на переднем плане предполагает напряжение и игру, зачастую разнящуюся с собственными внутренними представлениями. Задние планы отождествляются с пространствами, где

люди «подбирают реквизит» и готовятся к выступлению в официальной обстановке. Задние планы похожи на театральные кулисы. Они составляют пространство личной безопасности, где люди могут расслабиться, дать выход чувствам, освободиться от самоконтроля. Задний план не обязательно требует уединения, он может быть социальным – как кухня для официанта. И содержит уже собственные нормы. На заднем плане, в отличие от переднего, могут быть допустимы и нарочито выявляться все атрибуты неофициальности: «сквернословие, сделанные без обиняков замечания сексу-

ального характера, неопрятная одежда, небрежные позы сидя и стоя, использование диалекта либо ненормативной лексики, бормотание и крики, розыгрышы, невнимание к другому человеку и т.д.»1. Так, официант в зале может быть воплощенной любезностью, а в пределах кухни – грубияном.

Организацию повседневной коммуникации во времени и пространстве, по Гофману, можно свести к нескольким характеристикам: открытость/закрытость и очередность. Протяженность действия, в целях структурирования, требуется обособлять «скобками и маркерами». Большинство соци-

альных событий использует формальные знаковые приемы, знаменующие начало и окончание, подобно «подниманию и опусканию занавеса для оформления времени театрального представления». Потребность в маркерах особенно насущна для людей, когда действия, протекающие в рамках социаль-

1 Там же. С. 125.

260

лекция 12